Наследие семи звёзд

Шесть имён. Не магов — укрывателей. Мельник, прятавший племянника в амбаре. Вдова, что выдавала дочку за слепую. Двое братьев-возчиков, возивших «не тот» груз. Старая травница. И Гарт отец Юны, которую вывезли ещё по осени; за самим Гартом четвёртая экспедиция и вернулась пустой.

Тот самый, кого не довезли.

Весть разошлась по каменоломне за час, и к вечеру лагерь раскололся.

— Мы можем успеть, — говорил Рид, молодой огневик, и вокруг него кивали. — Пять дней! Ночью, малой группой.

— А обратно? — Марта стояла со сложенными руками. — С шестью на руках, по весенней грязи, где каждый след — донос? Приведёшь погоню прямо к двумстам детям.

— Значит, будем сидеть и смотреть?!

— Значит, будем сидеть и смотреть.

Рид был сыном Марты, и это «сидеть и смотреть» она сказала не залу, а ему. Где-то у стены молчал Брам. Кузнец редко вставал на чью-то сторону вслух, а тут не встал бы и под пыткой: одна сторона была его женой, другая — сыном.

Совет собрался в разметочной, и впервые за всё время дверь не удержала тишину. Мелисса стояла у стены и смотрела, как ломается её новый дом: направо — те, кто рвался, налево — те, кто считал, и между ними стол, на котором лежали шесть имён.

— Шестеро против двухсот, — сказал Элиас. — Я произнесу это вслух, раз все думают. Любая попытка отбить их стоит лагеря.

— Ты быстро считаешь чужие жизни, — бросил Рид.

— Я считаю их медленно. — Элиас поднял взгляд, и Рид отступил на полшага, хотя тот не двинулся. — И я ещё не закончил. Посмотрите на этот помост как на работу, а не как на казнь. Шестеро укрывателей — из четырёх разных деревень, свезены в один город, объявлены за пять дней, глашатаи посланы по всем трактам. Корона не казнит так укрывателей. Корона так ставит сети. — Он положил ладонь на список. — Помост строят не для шестерых. Его строят для нас. Кто-то очень аккуратный хочет посмотреть, кто придёт. Кто дрогнет в толпе. Кто исчезнет из деревни в ту ночь. Ему не нужны эти шестеро. Ему нужно доказательство, что мы есть и что мы рядом.

В разметочной стало тихо. Мелисса задумалась над его словами.

— И потому мы поедем, — закончил Элиас. — Втроём. Смотреть. Мне нужны глаза на этой площади: я хочу знать, как корона теперь делает свою работу. Брам. И… — взгляд нашёл Мелиссу у стены, — воздух. Ветер носит слова по площади лучше любого шпиона. Остальным — запрет. Полный. Эрвин?

— Полный, — сказал старик, и одного слова хватило.

Юна стояла в дверях. Никто не видел, когда она вошла, маленькая, с косой, с янтарными глазами, которых не должно было быть на этом собрании. Она обвела всех взглядом, задержалась на Элиасе, потом на Мелиссе и вышла, не сказав ни слова.

***

Ковш встретил их ярмарочным гулом, город не притих. Город готовился смотреть.

Они вошли поодиночке, с обозом артели, с честными бумагами и в амулетах, глушивших цвет глаз до серого. Площадь Мелисса увидела с торговых рядов и остановилась так резко, что Брам толкнул её плечом.

Она знала эту площадь. Не эту — свою. Из сна, что снился ей с шести лет: серые камни, низкое небо, закрытые лавки и фигуры в тёмных плащах, выходящие из переулков разом, со всех сторон. Сон, с которого всё началось. Только теперь между нею и плащами стояла толпа и проснуться было нельзя.

«Вставай, Мелисса», — сказал в её памяти голос Нанума. Она сглотнула и пошла за Брамом.

Помост был высокий, свежего дерева, с перекладиной на шестерых, и плотники сделали работу на совесть — это было видно, и от этого мутило. По четырём углам площади стояли инквизиторы. Ещё четверых Мелисса увидела на крышах. А на балконе ратуши, над сукном с королевским гербом, стоял человек с цитрином в глазах.

Люциан не смотрел на помост. Он стоял, сложив руки на перилах, со скукой человека, пришедшего на плохой спектакль. Глаза его шли по толпе, просматривая ряд за рядом, лицо за лицом. Он искал не слёз — они на казнях у всех. Он искал тех, кто плачет неправильно, кто смотрит не туда.

Мелисса опустила плечи, придала лицу скучающую усталость. Так Нанум учил её носить чужое выражение без всякой личины и повела ветер. Тонко, как будто разводила дым: обрывки с балкона, скрип досок, молитву травницы себе под нос, одну и ту же строчку по кругу.

Шестерых вывели под барабан. Отец Юны шёл предпоследним: большой, медленный, с руками бондаря, привыкшими к обручам, а не к верёвкам. Уже на помосте он поднял голову и стал искать. Так же, как Люциан, только тот искал своих, чтобы найти, а этот — чтобы не найти.

Глашатай развернул лист. Слова были казённые: «скверна», «укрывательство», «искоренение», и толпа глотала их молча.

— Гарт, бондарь, — дочитал глашатай. — Укрывал одарённую. Признан виновным. Где девчонка, Гарт? Корона милостива к тем, кто выдаёт.

Площадь замерла. Мелисса услышала, как её собственное сердце стучит в ушах, и повела ветер к помосту ещё ближе, чтобы не пропустить ни слова.

Гарт посмотрел поверх толпы. Куда-то за крыши, на запад.

— Померла, — сказал он. — Зимой ещё. Лихорадка.

И больше не сказал ничего.

Мелисса стояла в толпе, держала ветер и понимала, что присутствует при последнем подарке, который отец делает дочери: он дарил ей смерть на бумаге, чтобы у неё была жизнь. И никто на этой площади, кроме неё, не узнает, что это был подарок. А потом она увидела Рида.

Он стоял в двадцати шагах, у лотка с упряжью. Ему был объявлен полный запрет и этот запрет его не остановил. Он увязался за обозом, дурак, спрятался среди чужих телег и мешков и теперь стоял здесь, и лицо его было именно таким, каких искал человек на балконе. С той самой ненавистью, которая не смотрит, а целится. Воздух вокруг его кулаков уже дрожал маревом, как над летней дорогой.

Пять ударов сердца, именно так она потом вспоминала это расстояние. За пять ударов она прошла двадцать шагов, взяла Рида под руку, как берут мужа, устав от ярмарки, и повисла на нём всем весом, разворачивая от помоста к лотку.

— Вон тот ремень посмотри, — сказала она громко, капризно, чужим голосом. И тихо, в самое ухо, на выдохе: — Вспыхнешь и он выиграл. Всё, ради чего умирает Гарт, сгорит с тобой за минуту. Дыши. Смотри на ремень. Дыши.

Марево дрожало. Под её пальцами рука Рида была каменной, и целую вечность решалось, чем станет эта площадь. Он наконец выдохнул, плечи опустились.

— Ремень дрянь, — сказал он мёртвым голосом.

— Вот и я говорю. Пойдём.

Она уводила его торговыми рядами, держа под руку, болтая о ценах чужим капризным голосом, и спиной чувствовала балкон. У поворота не выдержала и глянула из-под платка.

Люциан смотрел в их сторону. Секунду. Две.

Скучающий взгляд прошёл сквозь них — ссора ярмарочной парочки, дешевле некуда — и поехал дальше.

За их спинами ударил барабан, затем колокол. И толпа издала звук, который Мелисса запретила себе забывать. Она не обернулась, смотрела на дрянной ремень, держала под руку Рида и считала про себя: Гарт. Мельник. Вдова. Двое возчиков. Травница.

Помни.

***

Обратно ехали, посадив Рида в хвост обоза, и Элиас за три ночи пути не сказал ему ни единого слова. Брам ехал впереди и тоже молчал. Он ни разу не обернулся на сына.

В лагерь вернулись к ночи. У нижних ворот, несмотря на час, горел фонарь, и первой из темноты метнулась Марта.

— Живой! — Она встряхнула Рида за плечи так, что у того клацнули зубы. — Ах ты негодник! Две ночи ни слуху ни духу! Я уж тебя мысленно похоронила, дурья твоя голова! — И тут же отвесила ему подзатыльник, какой достаётся только живым и очень любимым. — Живой…

Марта получила своего обратно. А чуть в стороне, под фонарём, завернувшись в большой не по росту платок, сидела Юна и ждала того, кто не вернётся уже никогда.

Она не спросила ничего. Дождалась, пока Марта уведёт Рида за ухо, посмотрела на их лица и ушла в темноту. Мелисса догнала её у входа в жилые штольни.

— Юна. Твой отец сказал им, что ты умерла от лихорадки.

Девочка остановилась.

— Это было последнее, что он сказал. Он соврал короне в лицо. — Мелисса опустилась на корточки, чтобы глаза были вровень. — Мой отец однажды сделал так же. Я узнала об этом только этой зимой, двенадцать лет спустя. Тебе не придётся ждать. Ты будешь знать сразу: он умер, защищая тебя, и сделал это спокойно.

Юна смотрела на неё, и в янтарных глазах стояло сухое, страшное детское горе, которому ещё не выдали слёз.

— Он теперь… всё? Его совсем нет?

— Его тело — да. — Мелисса взяла её ладони в свои. — Но помнить — это работа, Юна. Тяжёлая, каждый день. Я делаю её давно, у меня целый список. Я возьму твоего отца в свой и будем работать вместе. Вдвоём легче.

Девочка молчала долго. Потом слёзы наконец пришли, и она позволила себя обнять.

Той ночью Мелисса сидела у детской лежанки, пока не выровнялось дыхание под платком, и добавляла к своему списку имя: Гарт, бондарь, отец.

***

Наказание Элиас откладывать не стал.

Наутро он собрал во дворе весь лагерь, и Мелисса поняла, что детей он оставил нарочно. Рида вывели к столбу у старой отцовской кузни, и никто не выбирал это место со зла: столб стоял там, где стоял всегда.

— Ему объявили полный запрет, — сказал Элиас. — Он пошёл за нами в Ковш. Один его белый взгляд в той толпе и невод захлопнулся бы на всех вас.

Он снял плащ и, не оборачиваясь, протянул назад. Плащ принял Брам.

Кузнец взял его обеими руками. Держать плащ человека, который сейчас поднимет плеть на твоего сына, и не двинуться — это тоже была работа, и Брам делал её так же, как всякую свою: молча и до конца. Кузнец ни разу не посмотрел на Рида. Марта же стояла в первом ряду и не отвернулась.

— Я наказываю за то, что непослушание едва не стоил двух сотен жизней.

Плеть Элиас держал так же, как перо. Ударов было немного. Рид не кричал, при матери тем более не стал бы. Только на третьем коротко выдохнул сквозь зубы, и этот звук Мелисса тоже занесла в список, хотя не смогла бы сказать, чьим именем его подписать.

Когда всё кончилось, Брам вернул плащ и ушёл в кузню разжигать горн: железо не ждёт, а рукам надо было дать работу, пока они не сделали того, о чём кузнецу нельзя было даже думать. Рида увела Марта, подставив плечо, ругая вполголоса и уже готовя мазь: её любовь всю жизнь выходила из неё бранью и делом. Других слов у Марты не водилось.

Элиас надел плащ, и лицо у него было такое же, как над расходной книгой, как над списком имён, как над печатью в склепе. Он снова был прав. Это было хуже всего — что он опять оказался прав и что правота его пахла плетью, требовала зрителей и заставляла отца держать ей плащ.

Той же ночью, в разметочной, Элиас собрал совет, разложил на столе всё, что принесли ветер, глаза Брама и его собственный счёт, и сказал то, что двор потом повторял неделю:

— Теперь я знаю, как они ловят. Значит, знаю, как ловить их.

Глава 30. Горн

После Ковша лагерь три дня говорил вполголоса. От той особой усталости, что наваливается, когда беду переждали, а горевать по ней ещё не научились. Шесть имён висели над каменоломней. Юна не выходила к общему столу. Марта носила ей еду сама, возвращалась с полными мисками и никому об этом не говорила, а убыток в книгу заносить не стала. Единственный расход за всю зиму, который она не сочла.

Мелисса работала. Ночью вычёсывала дым по трещинам: весна не отступала, гора всё норовила закуриться, а выдать себя столбом дыма значило выдать всех. Работа была тихая и важная, и доставалась ей потому, что воздушники поопытнее стояли на постах по кромке чаши. Их было немало: в лагере вообще не водилось пустых. Старшие слушали ветер за десять вёрст и перебрасывали весть с поста на пост быстрее любого гонца. Расчёсывать дым им было некогда. Мелисса так далеко пока не слышала и ветром через горы не говорила.

Кузня работала без роздыха.

Это она заметила на второй день. Горн у Брама гудел от темна до темна, будто кузнец решил перековать весь запас железа в лагере разом. Он бил молотом так ровно и долго, что звук стал частью каменоломни. И по этому звуку все понимали, не спрашивая, что сын кузнеца ещё не встал к наковальне рядом с отцом.

Рида она нашла на третий день.

Он сидел на перевёрнутом ведре. Спиной к миру, лицом к камню. Спину ему Марта смазала и стянула холстиной.

Мелисса впервые смотрела на него не в толпе и не в дыму. Черты были отцовы — с востока за трактами, где она никогда не бывала; но там, где у Брама лицо было рубленое, у сына оно смягчалось глазами, крупными, материнскими, из-за которых даже сейчас, злой и униженный, он казался моложе своих лет. Рубин в них горел ровно. Огонь, которому пока некуда было деться, кроме как внутрь.

— Пришла посмотреть? — Голос был молодой и злой. — Все уже приходили. Займи очередь.

— Очереди нет. — Она села на камень рядом, не слишком близко. — Все делают вид, что тебя тут нет. Так вежливее.

— А ты, значит, невежливая.

— Я с Угольного Холма. У нас вежливость дорого стоила, не держали.

Он не засмеялся, но что-то в плечах у него сдвинулось.

— Он и меня почти прикончил, — сказала она, глядя не на него, а на стену, чтобы ему было легче. — Зимой. В своём кабинете.

— Тебя выпороли?

— Не удостоил. — Она пожала плечами. — Обозвал куриным умом и подумал вслух, не запереть ли меня или сразу убить. Я потом три дня решала, что обиднее: плеть или «куриный».

Рид повернул голову. И она снова увидела то, что заметила ещё на площади: он не умел держать лицо. На нём было всё разом, злость, стыд и то детское, беззащитное удивление, что с ним говорят не как с провинившимся щенком.

— Как ты это делаешь? — спросил он вдруг.

— Что?

— Прячешь. Там, на площади, у тебя лицо было такое... Баба, которой надоел муж и ярмарка. А внутри у тебя что в ту минуту было?

— Гарт, — сказала она честно. — И ещё пятеро.

Он отвернулся.

— Я так не умею. Мать говорит, по моему лицу читают, как по вывеске, и эта вывеска однажды всех нас повесит. На площади чуть не повесила.

— Знаю. Я держала твою руку, когда она собиралась.

Он поморщился.

— Я знал, что глупо, — это было не оправдание. — Ещё когда лез в обоз, знал. Там человека вели вешать, а я стоял и торговался за ремень. Как можно? Стоять и смотреть?

— Это и есть самое трудное. Не ударить, не сжечь, а стоять и смотреть. У тебя не вышло. Если и дальше не выйдет, то убьёт. Или кого-то рядом.

Рид не вспыхнул, опустил голову.

— Мать смотрела, — сказал он тихо. — Когда пороли. Я не про спину, спина заживёт. Я про её лицо. Она ведь ведёт счёт всему. Сухари, дни, люди. А тут стояла и не считала. Первый раз в жизни не могла свести вычитание. — Он сглотнул. — Лучше бы отвернулась.

— Не отвернулась именно потому, что тебе было бы легче, если бы отвернулась, — сказала Мелисса. — Марта не делает того, что легче. Ни себе, ни тебе. Это, по-моему, и называется мать.

Он посмотрел на неё так, будто она сказала вслух то, до чего он сам не дошёл. А её в этот миг накрыло — не вовремя, некстати, стыдно. Она сидела рядом с парнем, которого высекли при всём лагере, у которого горела спина и горело унижение, и завидовала ему так, что перехватило горло. У него была мать, которая могла смотреть. Отец, который три дня бил молотом, потому что не знал, куда деть руки. Оба живы, оба в двух шагах, в одной штольне. Ему было что терять. Он просто ещё не знал, что это значит, а она знала слишком хорошо.

— Береги их, — сказала она, поднимаясь. — Пока они у тебя есть. Это не нотация. Это единственное, что я умею лучше тебя.

Она уже отвернулась, когда он сказал в спину — неловко, злясь на себя за то, что вообще говорит:

— Мать зовёт тебя «полезной». Некоторые «двухцветной». — Он помолчал. — А ты просто злая девка с Угольного Холма, которой тоже досталось.

Мелисса застыла на полушаге.

Злая девка, которой досталось.

— Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь, потому что лицо у неё сейчас было хуже, чем у него на площади.

— За что?

Она ушла, пока не пришлось объяснять, что благодарит его за то, что он единственный в этом лагере не нашёл ей применения.

***

Вечерами лагерь учился драться.

Мелисса стояла в этом строю сама: восемнадцать ей сравнялось ещё до Ковша, а значит, по новому правилу Элиаса место её было не только у дымовых ходов. На нижнем уступе, ровном и невидимом с трактов, собирались все, кому вышел срок.

Здесь ей не надо было прятать вторую стихию. Это оказалось самым странным и самым сладким за все годы. Поднять разом ветер и воду и не поймать на себе чужого испуга. В лагере двухцветная была не приговором, а лишней парой рук.

Учили двое.

Элиас ставил тело: где стоять, куда падать, как ударить первым, и как сделать, чтобы первого удара не понадобилось. Нанум ставил дар: не «сильнее», а «точнее», не «больше», а «вовремя». Один говорил телу, другой стихии, а между собой они не говорили вовсе. Мелисса, однажды поймавшая этот танец, больше не могла его развидеть: как Элиас, кончив с рядом, отступал ровно настолько, чтобы Нануму хватило места, и ни на шаг ближе; как Нанум принимал ряд, не поднимая на него глаз; как оба за целый вечер ни разу не оказывались в одной точке.

В тот вечер ей впервые удалось то, над чем она билась неделями: поднять воду и ветер одной связкой. Не по очереди, а вместе, как Шамаш показывал про пыль и ветер. Вихрь вышел влажным и злым, сбив колышек с двадцати шагов.

— Уже не позор, — обронил Нанум, проходя мимо. У него это почти значило «хорошо».

Каэль путался под ногами весь вечер.

Восемнадцати ему не было и близко, в строй его не пускали, но и прогнать никто толком не умел. Он держался с краю, повторял чужие движения тощими руками, ловил воображаемый ветер и всё время оказывался то у Элиаса, то у Нанума.

Мелисса смотрела как мальчик с чёрными кудрями и пурпуром в глазах жался к человеку, который был ему отцом, и к человеку, за которым была замужем его мать, и ни один не мог ни притянуть его, ни оттолкнуть.

— Покажи, как ты, — сказал Каэль, вынырнув у её локтя. — Ту, воду с ветром. Элиас говорит, мне рано. И Нанум то же.

— Ты зовёшь отца просто по имени?

Прогнать его она не смогла как не смогла когда-то пройти мимо тощего мальчишки у телеги с дровами, сунув ему горбушку.

— Рано, — согласилась она. — Но дышать не рано никому. С этого всё и начинается.

Она раскрыла ладонь, и над ней завертелся маленький вихрь размером с воробья.

За спиной, она чувствовала, как Элиас и Нанум — каждый со своего края, каждый молча — смотрели, как чужая девчонка учит их сына держать в ладони ветер. И впервые за весь вечер оказались, сами того не заметив, в одной точке. В ней.

***

На четвёртый день Рид встал к наковальне.

Мелисса увидела это сверху, от дымовых ходов: малая фигура рядом с большой у красного зева горна. Брам не сказал сыну ни слова, она была слишком далеко, чтобы слышать, но по тому, как они двигались, слов и не было. Отец кивал на железо, сын совал полосу в огонь; отец показывал ладонью, выше, ниже, и сын бил. Медленно, криво, всё не так. Брам молча возвращал заготовку в горн, и всё начиналось сначала. Но под молотом из прямой полосы понемногу выгибалась дуга.

И она подумала, что весь этот лагерь, если приглядеться, занят одним и тем же. Учил огонь не жечь, а ковать. Воду не топить, а помнить. Уцелевших не мстить, а ждать. Гора держала тепло иссякшей жилы, люди держали друг друга. Может, из этого однажды и правда выйдет дом.

Внизу, у разметочной, стоял Элиас. Смотрел на кузню, на отца с сыном у горна. Лицо у него было закрытое, как всегда, и Мелисса не бралась гадать, что считает человек, который считает всё. Но подумала, что даже он знает разницу между тем, кто куёт, и тем, кто только клеймит.

Он поднял голову, будто услышал мысль, и нашёл её взглядом через всю каменную чашу. Та, что вычёсывает дым, и тот, что научил корону читать этот дым по-своему. Секунду они смотрели друг на друга. Элиас отвернулся первым и ушёл в разметочную, где на столе, она знала, уже лежал новый план, про который он сказал: «Знаю, как ловить их».

А в чаше пахло углём, горячим железом и хлебом. Кира всё-таки затопила печь. Значит, в этом доме решили, что пора снова жить.