Наследие семи звёзд

Голос пришёл сквозь стену — глухой, тёплый. Она не спала. Лежала на лавке и держала в памяти янтарные глаза, как держат ладонь над свечой: больно, но пока больно — горит.

— Мэл. Я знаю, что ты не спишь. Ты дышишь слишком громко.

Она подтянула колени к груди и повернулась лицом к стене. Между их камерами было полтора локтя. Сейчас это была самая честная исповедальня на свете: говоришь стене, а стена отвечает голосом друга.

— Тобиас

Пауза была короткой — он понял сразу, о чём она.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел твои глаза, Мэл. Когда он к тебе шёл. Я такие глаза видел один раз в жизни — у оленя, которого загнали собаки. Тебя там не было. В том доме была девочка, за которой пришли, и она защищалась.

— Это были мои иглы.

— Это были её иглы.

— Мы с ней одно, Тоби

Стена помолчала.

— Да, — сказал он наконец, и в голосе не было утешения, за что она была благодарна. — Одно. И это ты будешь нести. Но одно дело — нести, и совсем другое — считать себя виноватой. Нести я помогу. Виноватой быть — не дам.

Она прижала ладонь к камню. С той стороны — она знала, чувствовала — лежала другая ладонь.

— Эри? — спросила она шёпотом.

— Не спит, — сказал Тобиас. — Молчит. Она дай ей время, Мэл. Она вчера потеряла последнюю родную кровь. А сегодня ей придётся решать, жить ли рядом с — он оборвал сам себя.

— С той, кто её пролил, — договорила Мелисса ровно.

Тобиас не стал спорить. Стена — тоже.

За Мелиссой пришли после полудня.

* * *

Комната для допросов была той же. Элиас сидел на краю стола — не за ним, — крутил в пальцах перо и выглядел как человек, у которого впереди длинная дорога и он уже мысленно в ней.

— Ответ, — сказал он, не здороваясь.

— Да. — Мелисса стояла, потому что садиться ей не предложили, а просить она не собиралась. — С условием.

Бровь у него пошла вверх — медленно, с удовольствием.

— Ты торгуешься. Стоя в кандалах, на грани эшафота и торгуешься?

— Я называю цену.

— Просвети меня.

— Торгуется тот, кто может уйти. Я не могу. Поэтому это не торг. Это цена, без которой твоя покупка не работает. — Она смотрела ему в глаза. — Тебе нужны разные глаза. За Эриду уже просил Тобиас, не так ли?

Элиас отложил перо.

— Условие.

— Нанум. Ты снимешь печать. Сегодня, до отъезда, при мне.

Вот теперь он молчал по-настоящему. Не для веса — внутри у него шёл какой-то свой, дорогой счёт.

— Ты понимаешь, о чём просишь, — сказал он наконец. Без вопросительного знака. — Ты просишь представителя короны нарушить действующий приказ. При свидетелях.

— Да.

— Одно слово. Даже не «пожалуйста».

— «Пожалуйста» говорят, когда просят подарок.

Он смотрел на неё долго — и что-то происходило у него внутри. Потом он оттолкнулся от стола.

— Хорошо.

Так просто, что она не поверила.

— Хорошо?

— У тебя талант, — сказал Элиас, снимая с крюка плащ, — удивляться собственным победам. Собирайся. Едем сегодня, до темноты я хочу быть за мостом. Если нет — он не договорил, и недоговорённость была честнее любых слов.

У двери он обернулся.

— Клеймо вам поставят в столице, по всей форме. До тех пор вместо железа будет моё слово. Постарайтесь, чтобы не пришлось узнавать, сколько оно весит.

* * *

Во дворе управы лежал истоптанный снег, и небо было белое, без верха. Тобиас стоял, щурясь на свет, как человек, который сутки не видел неба. Эрида стояла отдельно. Узел из серого плаща висел у неё за спиной, перевязанный крест-накрест, и она держала лямку обеими руками — так, что костяшки побелели.

— Служба, — начал Тобиас. Он произнёс это слово, как выплюнул косточку. — Короне. Той самой, от которой мы бегали по лесам.

— Или эшафот, — сказала Мелисса. — Втроём.

— Ну хоть выбор богатый — Он потёр лицо ладонями, и на секунду из-под ладоней глянул не насмешник, а очень усталый парень двадцати лет, у которого вчера умер друг. — Куда ты — туда и я. Кто-то должен считать твои иглы.

Это была жестокая шутка. Это была его рука, протянутая через пропасть, — другой у него не было. Мелисса кивнула, принимая обе.

Они посмотрели на Эриду.

Эрида смотрела мимо них — на ворота, за которыми лежал город, забравший её брата. Молчание тянулось так долго, что стало отдельным четвёртым человеком во дворе.

— Кира, — сказала она вдруг. Голос был сухой, выгоревший. — Эрвин. Им никто не скажет. Они будут ждать нас к весне, а потом просто потеряют надежду на наше возвращение.

Никто не ответил. На это не было ответа.

— Я еду, — сказала Эрида воротам. Потом повернулась и впервые за два дня посмотрела Мелиссе в глаза — прямо, долго, до дна. — Не с тобой. С ним. — Она поправила лямку узла за спиной. — Кто-то должен довезти его до места, где земля лучше этой.

* * *

К приюту святого Ронана поднимались молча, впятером, по нетронутому снегу. Элиас шёл первым и дорогу знал без подсказок — от этого знания у Мелиссы холодело под рёбрами.

В склепе было темнее, чем снаружи, и теплее, чем положено камню.

Тьма лежала на теле в дальней нише, как и прежде, — плотно, ровно. Но теперь, после их работы, по её краю бежало тонкое свечение, слабое, как рассвет под дверью.

Элиас остановился в шаге. Снял перчатки — палец за пальцем, не спеша.

— Отойдите к стене, — сказал он. — Все. Что бы ни происходило — не подходить и не говорить. Печать снимает не рука. Печать снимает решение. Не сбивайте меня с него.

Он положил ладонь на тьму.

Долго — очень долго — не происходило ничего. Элиас стоял неподвижно, с закрытыми глазами, и только по тому, как каменело его лицо, было видно: работа идёт, там, куда не смотрят. Мелисса вдруг поняла, что он делает. Он не рвал и не резал. Печать держалась на его решении — три года держалась, исправно, как всё, что он делал, — и сейчас он разжимал палец за пальцем, как разжимают кулак, сведённый судорогой. Изнутри. Один.

Тьма дрогнула.

Она не рассеялась — она потекла. К его ладони, вверх по запястью, под рукав, домой, — и Элиас принимал её обратно, как принимают долг: не морщась и не торопя. Его качнуло. Он упёрся свободной рукой в край ниши, и Мелисса увидела, как на верхней губе у него проступила тёмная капля.

Последняя прядь тьмы ушла в его ладонь, и в склепе стало светлее.

На камне лежал человек. Белые волосы. Спокойное лицо. Кольца с гербовыми печатями на исхудавших пальцах. Грудь его была неподвижна — секунду, вторую, третью, целую маленькую вечность.

— Прости, что так долго, — сказал Элиас.

Нанум вдохнул.

Звук был страшный и прекрасный — хриплый, рваный, скребущий, первый за три года. Тело выгнулось, закашлялось, ожило всё сразу и неумело, как оживает затёкшая нога.

Нанум открыл глаза. Цитрин был тусклым, как монеты со дна колодца, но это был цитрин, и он был живой.

Первым делом он нашёл взглядом её. Как находил всегда — в тумане, в стекле, во сне.

— Мелисса, — сказал он. Голос шёл трудно, по слогу. — Ты выше, чем со стороны стекла.

Мужчина сел. Долго смотрел на свои руки, шевеля пальцами, как чужими. Потом поднял голову — и посмотрел на Элиаса.

— Ты постарел.

— Ты нет. Печать бережёт.

— Да. Я заметил. — Нанум спустил ноги с камня, покачнулся, устоял. — Приказ

— Подписан не мной, — сказал Элиас.

— Я помню. — Цитриновые глаза не отпускали его. — Я всё помню, Элиас. В этом и главное неудобство.

Он оттолкнулся от ниши и пошёл — медленно, держась рукой за камень, — но не к выходу. Вдоль стены. Вдоль ниш.

У первой вазы он остановился. Постоял. Губы его шевельнулись — Мелисса стояла слишком далеко, чтобы услышать, но достаточно близко, чтобы понять: имя. Он перешёл ко второй. К третьей. Он шёл вдоль ряда и у каждой глиняной вазы губы его складывали имя, и он ни разу не запнулся, ни у одной.

Эрида смотрела на него, прижав к груди лямку своего узла. Что-то происходило с её лицом — медленно, тектонически. Человек, потерявший всех «своих» детей, шёл вдоль пустых ваз и звал каждого по имени, — и женщина, потерявшая брата, смотрела на это и училась тому, чему нельзя научить словами: что это носят. Что с этим ходят. Что имя, произнесённое губами, — это тоже дом.

Дойдя до конца ряда, Нанум остановился у последнего углубления. Оно было пустым — единственным во всём склепе.

— А, — сказал он ровно. — Моя.

Он посмотрел на смятое ложе камня, где пролежал три года, потом обвёл глазами склеп — вазы, своды, тёмный проём выхода, — и что-то договорил внутри себя, и закрыл эту дверь.

— Ну что ж, — сказал Нанум, и в голосе впервые прорезалось что-то от того, прежнего, с лёгкой печалью и усмешкой. — Не каждому выпадает шанс выйти из собственного склепа на своих ногах. Надо ценить.

* * *

Снаружи стоял короткий зимний день, уже клонившийся к синеве. Снег на склоне лежал чистый, и первые следы протянулись по нему вниз, к дороге.

Нанум остановился, зажмурился от белого света и стоял так долго, дыша. Пар его дыхания был самым живым, что Мелисса видела за два дня.

— Лошади у южных ворот, — сказал Элиас. Он уже натянул перчатки, и тёмная капля над губой исчезла, стёртая, и весь он снова был застёгнут на все пуговицы — только двигался чуть бережнее обычного. — До темноты выйдем за мост. Ночуем в Ковше, дальше — тракт. Пять дней до столицы, если зима позволит.

— А если не позволит? — спросил Тобиас.

— Значит, шесть. Зима со мной обычно договаривается.

Они пошли вниз. Эрида — первой, с узлом за спиной, глядя строго перед собой. Проходя мимо Мелиссы, она замедлилась — на полшага, на вдох.

— Не думай, что это что-то меняет, — сказала она, не поворачивая головы.

Мелисса стояла на склоне, пока все спускались. Внизу лежал Угольный Холм — крыши, дымы, площадь, тёмная нитка её улицы у края. Город, который забрал у неё всё. Дважды забрал.

Она нашла глазами четвёртый квартал. Постояла. И не стала прощаться.

Глава 17. Клеймо

Дорога заняла шесть дней — зима договорилась с Элиасом не сразу.

Мелисса запомнила её кусками, как запоминают долгую болезнь. Постоялый двор в Ковше, где хозяин поклонился Элиасу раньше, чем увидел его лицо, — по одной осанке. Мост через замёрзшую реку, где патруль потребовал бумаги, и Элиас, не спешиваясь, показал им маленький знак на цепочке — тусклый металл, ничего особенного, — и старший патрульный побелел лицом и стал смотреть строго между ушей своей лошади, пока они проезжали. Ночёвки, где им всегда доставались лучшие комнаты, и никто никогда не спрашивал, кто эти четверо в поношенных плащах при человеке в белой рубашке.

Нанум учился жить заново.

Это было отдельное зрелище — человек, три года пробывший в небытие, возвращал себе мир по кусочку. Он ел медленно, закрыв глаза, как будто хлеб требовал полного внимания. Подолгу держал в ладонях горячую кружку. На второй день он час простоял под снегопадом, задрав лицо, и вернулся в дом совершенно счастливый и совершенно больной, и Эрида, ни слова не говоря, отпаивала его отваром и ворчала — впервые за неделю её голос стал похож на её голос.

С Нанумом она оттаивала. С Мелиссой — нет.

Они спали в одной комнате и молчали так, что молчание можно было вешать на стену. В Ковше Мелисса проснулась среди ночи от тихого звука и долго лежала, не открывая глаз до конца: у окна, в полосе лунного света, сидела Эрида. Узел из серого плаща лежал у неё на коленях, и она что-то говорила ему — неслышно, одними губами, наклонившись, как наклоняются к спящему. Потом замолчала. Потом сказала одно слово вслух — «помнишь» — и больше ничего.

Мелисса не пошевелилась до утра.

Столицу они увидели в полдень шестого дня, с гребня холма, — и Тобиас присвистнул, а Мелисса придержала лошадь.

Город был белый.

Не от снега — от камня. Он лежал в излучине широкой реки, огромный, ярусами поднимаясь от воды к скале, и весь был из светлого камня, который даже под зимним небом умудрялся сиять. Белые стены. Белые башни. Белый дворец на самом верху, у скалы, с золотой иглой шпиля. После Угольного Холма, после серых деревень и чёрных зимних лесов этот город выглядел так, как выглядит власть, когда ей нечего стыдиться.

— Красиво, — сказал Тобиас с ненавистью.

— Свет хорошо смотрится издалека, — отозвался Нанум. Он смотрел на город без ненависти и без любви — как смотрят на старого знакомого, от которого не ждут ничего нового. — Вблизи у него всегда счёт в руках.

Ниже дворца, на отдельном уступе, стояла башня — тёмная, единственная тёмная во всём городе, опоясанная по фасаду исполинскими каменными цепями. Звенья были высечены в толще стены, каждое — в рост человека, и обвивали башню от подножия до вершины, как будто её не построили, а посадили на цепь.

— Академия, — сказала Мелисса. Спрашивать было не нужно.

— Академия, — подтвердил Элиас. — Привыкайте к виду. Вам туда завтра.

* * *

«Туда» оказалось не в саму башню — в приземистое здание у её подножия, где пахло чернилами, воском и калёным металлом, и где за конторками сидели люди с одинаково аккуратными руками. Управление особого учёта. Мелисса читала вывеску и думала, что слово «особый» она теперь ненавидит отдельно от всех остальных слов.

Их дела Элиас привёз с собой — три тонкие папки, которые он положил на стойку, и четвёртую, потолще, которую не положил.

— Трое на учёт по разряду службы, — сказал он клерку. — Куратор — я. Четвёртый — слуга особого учёта при моём доме, восстановление записи. Бумаги подниму сам, у вас будет только исходящий номер.

Клерк глянул на четвёртую папку, на Нанума, на белые волосы Нанума — и стал очень занят чернильницей.

— Ты только что подделал государственную запись, — вполголоса заметил Тобиас, когда они отошли к скамье ждать.

— Я только что применил полномочия, — сказал Элиас. — Разница в том, кто спрашивает.

Клеймение происходило в дальней комнате, и делал его не кузнец.

Мелисса ждала железа — раскалённого, шипящего, честного. Вместо этого за столом сидела женщина с цитриновыми глазами и усталым лицом, и перед ней на подставке лежала печатка светлого металла: маленькое звено цепи, разомкнутое, размером с ноготь.

— Запястье, — сказала женщина. — Левое. Внутренней стороной вверх.

— Больно? — спросила Мелисса. Не её — воздух.

— Да, — ответил Нанум от двери, просто и сразу. Он стоял, прислонившись к косяку. — Врать не буду. Но недолго.

Она пошла первой — потому что кто-то должен был пойти первым, а Эриду и Тобиаса она вперёд себя пускать не собиралась.

Женщина взяла её руку — профессионально, без грубости, — приложила звено к коже и накрыла своей ладонью. Свет вспыхнул под её пальцами — Мелисса почувствовала его раньше, чем увидела: холод. Не жар — холод, острый, глубокий, входящий под кожу, как игла входит в воду, и на одно бесконечное мгновение ей показалось, что свет смотрит в неё — пересчитывает, взвешивает, заносит в опись всё, что она есть, до самого дна

Отпустило.

На внутренней стороне запястья, там, где стучит жила, лежал знак — тонкое разомкнутое звено, белое, как шрам от старого ожога. Кожа вокруг не покраснела. Просто теперь это была не совсем её кожа.

— Разомкнутое, — сказала она, глядя на знак. — Почему разомкнутое?

— Сомкнутое ставят выпускникам Академии, — женщина уже готовила печатку заново. — Полная цепь. Ваш разряд — она осеклась, сверилась с бумагой Элиаса, — служебный. Звено разомкнуто, пока служба не выслужена.

— А если выслужена?

— Тогда его замыкают, — сказала женщина. По её голосу было ясно: не бывает. — Следующий.

Тобиас прошёл через это, насвистывая — фальшиво и назло, и только на самом холоде свист сорвался. Эрида не издала ни звука; она смотрела не на запястье, а на Элиаса, всё время, пока свет делал своё дело, и Элиас выдержал этот взгляд, не отводя глаз, — и Мелисса подумала, что из всех троих по-настоящему заклеймила его сегодня только Эрида.

На улице Тобиас долго разглядывал своё запястье на свету.

— Всю жизнь бегал от этой штуки, — сказал он. — Отец меня прятал, лес меня прятал, полстраны меня прятало. А поставили за минуту, между чернильницей и обедом. — Он опустил рукав. — Даже обидно, до чего буднично нас закончили.

— Вас начали, — сказал Элиас, садясь в седло. — Заканчивают иначе. Едем, до дома час.

* * *

Дом стоял в верхнем городе, на тихой улице, где особняки не смотрели друг на друга окнами, — из того же белого камня, но старее прочих: камень успел потеплеть до цвета слоновой кости. Ограда, зимний сад за стеклом, тяжёлая дверь без герба. Она открылась раньше, чем Элиас коснулся её.

— Ключница Ора, — представил он сухую прямую женщину без возраста, у которой на поясе висело столько ключей, что она должна была звенеть при ходьбе — и не звенела. — Ора ведёт дом. В доме её слово — второе после моего.

Ора оглядела четверых новых слуг одним взглядом, как пересчитывают бельё. Долго вглядывалась в лицо Нанума, словно видела что-то знакомое.

— Ужин через час, — наконец сказала она. — Комнаты готовы. Грязную одежду оставите за дверью, к утру будет другая.

Комнаты им отвели в восточном крыле, наверху, — настоящие комнаты, каждому свою, с кроватью, окном и печкой, и это было так неправильно после четырёх лет палаток и лавок, что Мелисса минут пять простояла на пороге собственной, не решаясь наследить.

Правила Элиас изложил за ужином — перечнем, как читают устав, только устав этот он явно писал сам.

— Первое. Для города вас не существует. Вы — прислуга особого учёта, у прислуги нет имён, историй и родных городов. Второе. Из дома — только со мной или по моему поручению, с бумагой. Звено на вашем запястье любой патруль читает с трёх шагов, а разомкнутое звено читают дважды. Третье. Западное крыло закрыто. Не «нежелательно» — закрыто. Четвёртое. На вопросы Оры отвечать честно, на чужие вопросы не отвечать вовсе. Пятое — он помедлил, обводя их взглядом, и закончил другим тоном, ниже: — Пятое. Этот дом — единственное место в столице, где вам ничего не грозит. Постарайтесь его не потерять. Других таких мест у вас не будет.

— А у тебя? — спросила Мелисса раньше, чем успела себя остановить.

Элиас посмотрел на неё через стол.

— И у меня, — сказал он.

После ужина дом разобрал их по одному, как разбирает усталость. Нанум исчез первым — Ора, к всеобщему удивлению, при виде его сделала что-то среднее между кивком и поклоном и повела показывать библиотеку, и по её спине было видно, что библиотекой она гордится больше, чем всем остальным домом. Тобиас уснул, кажется, раньше, чем дошёл до кровати. Эрида ушла молча, унося узел, — и Мелисса слышала через стену, как она долго двигает что-то в своей комнате, а потом перестаёт, и понимала: нашла место. Под кроватью, у стены. Ближе к себе.

Мелисса легла — и не смогла.

Кровать была слишком мягкой, тишина слишком плотной, дом слишком чужим. Она лежала и слушала, как остывает печка, как где-то внизу Ора обходит дом, пробуя двери, как за окном большой белый город живёт своей ночной жизнью, в которой её не существует. На запястье, под рукавом, ныло разомкнутое звено — не больно, а именно ныло, как ноет новая правда.

Она встала, накинула чужой тёплый халат — «к утру будет другая» одежда уже висела на стуле, всё по размеру, и от этого было только неуютнее, — и вышла в коридор.

Дом ночью был другим. Честнее. Днём он притворялся просто богатым домом; ночью становилось слышно, какой он пустой. Слишком много комнат для одного человека. Слишком мало вещей для такого дома. Ни портретов, ни гербов, ни следов чьей-нибудь жизни, кроме той, что заперта на западе.

Она шла на кухню за водой — так она сказала себе, и часть пути это даже было правдой, — но коридор сам вывел её к развилке, где восточное крыло кончалось и начинался запретный запад: длинный тёмный проход, а в конце его — дверь. Тяжёлая, тёмного дерева, единственная тёмная дверь во всём белом доме.

Под дверью лежала полоса света.

Он не спал. Полночь давно миновала, дом спал, город спал — а человек, который привёз их сюда, сидел за этой дверью и работал, и полоска света была единственным живым во всём западном крыле.

Мелисса стояла в темноте и смотрела на свет.

Кто ты такой, думала она. Человек, который запирает людей по приказу — и ставит вазы по счёту сердца. Который нарушает неотменённый приказ — одним словом «хорошо». Который покупает четыре жизни, платит за них своим словом — и говорит «и у меня», когда его спрашивают про безопасные места. У короны не бывает таких слуг. У таких слуг не бывает пустых домов.

«Ты смотришь на символы, — сказал Шамаш, наклоняясь над фолиантом, в другой жизни, шесть дней и целую смерть назад. — А теперь посмотри на то, чего здесь нет».

Вот что она будет делать, поняла Мелисса, и понимание легло внутри ровно и холодно, как звено на запястье. Она будет смотреть на этот дом, на эти правила, на этого человека — и искать то, чего здесь нет. Пустые места. Незаданные вопросы. Комнаты без портретов. Она найдёт, из чего он сделан, — и тогда у неё будет своё звено на его запястье. Слуги не выбирают хозяев. Но и хозяева не всё знают о слугах.

Это был первый её собственный план за много дней — маленький, острый, живой, — и от него стало легче дышать.

Она уже повернулась уходить, когда из-за двери — спокойно, не повышая голоса, сквозь дерево и пятнадцать шагов темноты — сказали:

— Спокойной ночи, Мелисса.

Она застыла. Сердце ударило в горло — раз, другой.

Полоса света под дверью не дрогнула. Перо там, внутри, продолжало скрипеть, не сбившись.

Она не ответила. Дошла до своей комнаты быстрым шагом, легла, натянула одеяло до подбородка — как в детстве, оставив снаружи одни глаза, — и долго смотрела в потолок.

За дверью, ей показалось, усмехнулись.

Глава 18. Чужое лицо

Дом устанавливал свои сезоны быстрее, чем природа.

Первую неделю Мелисса мерила время не рассветами, а голосом Оры: та поднимала весь восточный флигель ровно за час, стуча костяшками по каждой двери — раз, без повтора, и не приведи Эфир проспать. К исходу недели Мелисса просыпалась за минуту до стука, и это маленькое умение почему-то расстраивало её больше, чем сам стук.

Тобиасу служба давалась хуже всех.

— Серебро, — сообщил он на третий день, демонстрируя друзьям исцарапанные пальцы, как боевые раны. — Меня, мага огня, который плавил вражеские клинки, приставили полировать вилки. Я шесть лет бегал от короны не для того, чтобы натирать её ложки до блеска.

— Ты бы видел, как ты их натираешь, — заметила Эрида, не поднимая головы от разделочной доски. — Ора завтра переведёт тебя к конюхам. Из жалости к серебру.

Она нашла себе место на кухне на второй же день. Сама попросилась, и Ора, оценив с одного взгляда, как Эрида держит нож, больше не проверяла. На кухне Эрида двигалась иначе, руки заняты, голова свободна ровно настолько, чтобы не оставалось места на лишнее. Мелисса видела это издалека, не подходила. Между ними всё ещё было расстояние, которое надо было преодолевать заново, шаг за шагом.

Саму Мелиссу Элиас определил в архив.

— Особый учёт помечен неровно, — сказал он в первое же утро, не поднимая глаз от бумаг. — Три года записей свалены как попало. Твой предшественник умел собирать сведения, но не умел их раскладывать. Разбери по годам, учитывая разряд и клеймо. Если найдёшь то, чего там быть не должно, доложишь мне.

Сказано это было легко, между делом, но Мелисса поняла: доверить архив, полный чужих секретов, и попросить доложить о находках — это либо испытание, либо приглашение. Может быть, и то и другое разом. Она принялась за работу, не спрашивая. Собственный план уже зрел в голове, и архив пришёлся на удивление кстати.

* * *

На пятый день, унося связку старых дел на дальнюю полку, она впервые заглянула в библиотеку. Она занимала весь третий этаж западного пристроя, рядом с запретным крылом. Мелисса, видела подобное впервые и описала бы её так: высокая, с лестницами на колёсиках и запахом воска.

Она ожидала увидеть Нанума за работой: он числился хранителем. Это была единственная должность в доме, которая хоть немного шла его прежней жизни.

Увидела Мелисса его не сразу. Первое, что бросилось в глаза — книги неторопливо плыли по библиотеке, снимаясь с одной полки и укладываясь на другую.

Нанум сидел у окна, подперев голову кулаком. Книга перед ним перелистывалась сама. От этого ровного, безучастного шелеста комната казалась живее, чем человек в кресле.

— Работаю, — не поднимая головы, отозвался он. — Просто работа не требует от меня рук. Расточительно было бы шевелить ими, если книги согласны шевелиться сами.

— Ора думает, что ты хранитель.

— Ора думает многое и говорит мало. — Он наконец поднял глаза, насмешливые, сонные, будто их разбудили раньше времени. — Замечательное сочетание для человека, который живёт в этом доме, тебе стоило бы научиться. Спроси уже прямо, вместо того чтобы обходить вопрос по кругу третий раз. У меня от этого впервые за три года разболелась голова, а я был уверен, что разучился её чувствовать.