Соломон Кейн

— Болотной дорогой?

— Да, сударь.

Кейн пожал плечами и покачал головой.

— Луна взойдёт почти сразу, как стемнеет. При лунном свете я доберусь до Торкертауна за несколько часов — напрямик через пустошь.

— Сударь, лучше бы вам не ходить туда. Никто той дорогой не ходит. На пустоши нет ни единого жилья, а вот на болоте стоит дом старого Эзры, который живёт там в одиночестве с тех пор, как его безумный кузен Гидеон забрёл в трясину и пропал — тела так и не нашли. Старый Эзра, хоть и скряга, не откажет вам в ночлеге, если вы решите переждать до утра. Раз уж вам непременно надо идти, идите лучше болотной дорогой.

Кейн пронзительно взглянул на мальчишку. Тот заёрзал и зашаркал ногами.

— Коли дорога через пустошь столь недобра к путникам, — произнёс пуританин, — почему же ваши селяне не рассказали мне всего, а отделались туманными намёками?

— Люди не любят об этом говорить, сударь. Мы надеялись, что вы свернёте на болотную дорогу после того, как вас предупредили, но когда мы увидели, что на развилке вы не повернули, меня послали бежать вдогонку и просить вас передумать.

— Какого дьявола! — резко воскликнул Кейн; непривычная брань выдавала его раздражение. — Болотная дорога, дорога через пустошь — что мне угрожает и зачем мне делать крюк в несколько миль, рискуя увязнуть в трясине?

— Сударь, — мальчик понизил голос и придвинулся ближе, — мы люди простые, деревенские, не любим толковать о таких вещах — не ровен час, накличем беду. Но дорога через пустошь — путь проклятый, и уже год с лишним никто из здешних по нему не ходит. Ступить на пустошь ночью — верная смерть, в чём уже убедились добрых два десятка несчастных. Какая-то злая тварь засела на дороге и губит людей.

— Вот как? И что же это за тварь?

— Никто не знает. Нет никого, кто бы видел её и остался жив, но припозднившиеся путники слышали далеко на болотах жуткий хохот, а ещё люди слышали страшные крики жертв. Сударь, ради Бога, вернитесь в деревню, переночуйте, а завтра ступайте в Торкертаун болотной дорогой.

Далеко в глубине мрачных глаз Кейна затеплился мерцающий огонёк — словно ведьмин факел, мерцающий подо льдом на глубине многих саженей. Кровь забилась быстрее. Приключение! Зов опасности и борьбы! Не то чтобы Кейн сознавал природу своих чувств. Он совершенно искренне полагал, что говорит то, что думает, когда произнёс:

— Всё это — дела некой тёмной силы. Владыки тьмы наложили проклятие на эту землю. Нужен сильный человек, дабы противостать сатане и его могуществу. И потому иду я, не раз бросавший ему вызов.

— Сударь, — начал было мальчик, но умолк, видя бесполезность уговоров. Он лишь добавил: — Тела жертв все в ссадинах и рваных ранах, сударь.

Он остался стоять на развилке, с сожалением глядя вслед высокой поджарой фигуре, широким шагом уходившей по дороге к пустоши.

***

Солнце садилось, когда Кейн поднялся на гребень невысокого холма, за которым открывалась нагорная пустошь. Огромное, багрово-красное, оно опускалось за угрюмый горизонт, и казалось, что вереск занимается огнём, — на мгновение путнику почудилось, будто перед ним расстилается море крови. Потом с востока наползли тёмные тени, западное зарево угасло, и Соломон Кейн решительно зашагал вперёд, в сгущающуюся тьму.

Заброшенная дорога едва угадывалась, но различить её было можно. Кейн шёл быстро, но настороже, держа наготове шпагу и пистолеты. Замигали звёзды, ночной ветер зашептал в траве, точно плачущие призраки. Взошла луна — тощая и изнурённая, словно череп среди звёзд.

И вдруг Кейн замер как вкопанный. Откуда-то спереди донёсся странный, жутковатый отзвук — или что-то похожее на отзвук. Снова — на этот раз громче. Кейн двинулся дальше. Обманывают его чувства? Нет!

Далеко впереди прокатился призрачный чудовищный хохот. И снова, ближе. Ни одно живое существо не смеялось так — не было в этом смехе веселья, лишь ненависть, ужас и леденящая душу жуть. Кейн остановился. Он не испытывал страха, но на мгновение почти утратил самообладание. И тут, прорезая этот кошмарный хохот, раздался крик — несомненно человеческий. Кейн рванулся вперёд, ускоряя шаг. Он проклинал обманчивый свет и мельтешащие тени — в лучах восходящей луны пустошь пряталась за ними, и разглядеть что-либо было невозможно. Хохот не смолкал, становясь всё громче, как и крики. Потом послышался частый топот бегущих ног. Кейн бросился бежать.

Где-то там, на болотах, человека загоняли насмерть — и Бог один ведал, что за тварь его преследовала. Топот оборвался, и вопли взлетели до нестерпимой высоты, мешаясь с другими звуками — неназываемыми, отвратительными. Видно, беглец был настигнут, и Кейн, чувствуя, как по коже бегут мурашки, представил себе некое кошмарное исчадие тьмы, припавшее к спине жертвы — припавшее и терзающее.

Потом в бездонной тишине ночи отчётливо послышался шум краткой и страшной схватки, и шаги зазвучали снова — но спотыкающиеся, неровные. Крик продолжался, но уже с хриплым бульканьем. Холодный пот выступил у Кейна на лбу и по всему телу. Ужас громоздился на ужас, и вынести это было невозможно.

Господи, хоть мгновение ясного света! Кошмарная драма разыгрывалась совсем рядом — судя по тому, как легко долетали звуки. Но этот адский полумрак окутывал всё зыбкими тенями, и пустошь казалась маревом размытых призраков, а чахлые деревца и кусты — великанами.

Кейн закричал, стараясь бежать ещё быстрее. Вопли неведомого существа перешли в пронзительный визг; снова послышалась возня — и из тени высокой травы выкатилось нечто — нечто, бывшее когда-то человеком, — залитое кровью, истерзанное, рухнувшее к ногам Кейна. Оно корчилось и скреблось по земле, обратило к восходящей луне своё страшное лицо, забормотало и заскулило — и снова упало, и умерло в собственной крови.

Луна стояла уже высоко, и света прибавилось. Кейн склонился над телом, распростёртым в своём неописуемом увечье, и содрогнулся — что случалось с ним редко, ибо он видел деяния испанской инквизиции и охотников на ведьм.

Какой-нибудь путник, решил он. И тут ему словно провели ледяной рукой по хребту — он ощутил, что не один. Он поднял взгляд, холодные глаза вонзились в тени, откуда выпал мертвец. Он ничего не видел, но знал — чувствовал, — что другие глаза отвечают на его взгляд, страшные глаза, не от мира сего. Он выпрямился и достал пистолет, ожидая. Лунный свет растёкся по пустоши бледным кровавым озером, деревья и травы обрели свои истинные очертания.

Тени рассеялись, и Кейн увидел! Сперва он принял это лишь за клок тумана — прядь болотной мглы, колышущуюся в высокой траве. Он вгляделся. Опять обман зрения, подумал он. Но тварь начала обретать форму — зыбкую, неясную. Два чудовищных глаза полыхнули ему навстречу — глаза, вобравшие в себя весь первобытный ужас, что достался человеку в наследство от страшных дней рассвета, — глаза полные безумием, превосходящим земное безумие. Очертания твари были туманны и расплывчаты — кощунственная пародия на человеческий облик, похожая и в то же время чудовищно непохожая. Трава и кусты за ней просвечивали насквозь.

Кейн чувствовал, как кровь стучит в висках, и всё же был холоден как лёд. Как столь бесплотное существо, зыбко маячившее перед ним, может причинить человеку телесные повреждения — этого он понять не мог; однако красный ужас у его ног был безмолвным свидетельством того, что тварь способна действовать с ужасающей вещественной силой.

В одном Кейн был уверен: его не будут гнать по унылым болотам, он не станет кричать и бежать, чтобы его снова и снова настигали и валили наземь. Если ему суждено умереть, он умрёт на месте, лицом к врагу.

Бесформенная жуткая пасть разверзлась, и вновь разнёсся демонический хохот, от которого содрогалась душа — так близко он прозвучал. И посреди этого обещания гибели Кейн хладнокровно вскинул длинный пистолет и выстрелил. Безумный вой ярости и насмешки ответил на выстрел, и тварь метнулась к нему летучим клубом дыма, простирая длинные тёмные руки, чтобы повалить его.

Кейн, двигаясь со стремительностью голодного волка, выстрелил из второго пистолета — столь же безуспешно, — выхватил длинную рапиру из ножен и вонзил в самое средоточие туманного нападающего. Клинок пропел, пройдя насквозь, не встретив ничего плотного, и Кейн почувствовал, как ледяные пальцы сжимают его члены, звериные когти рвут одежду и кожу под ней.

Он отбросил бесполезную рапиру и попытался схватиться с врагом врукопашную. Это было всё равно что биться с плавучим туманом, с летучей тенью, вооружённой когтями-кинжалами. Яростные удары рассекали пустоту, его жилистые могучие руки, в чьих объятиях гибли сильные люди, загребали ничто и стискивали пустоту. Ничего вещественного, ничего настоящего — лишь обдирающие, обезьяньи пальцы с кривыми когтями да безумные глаза, прожигавшие его душу до содрогания.

Кейн понимал, что положение его отчаянное. Одежда уже висела клочьями, он истекал кровью из множества глубоких ран. Но он не дрогнул, и мысль о бегстве ни разу не посетила его. Он никогда не бежал от врага, и явись ему такая мысль — он бы залился краской стыда.

Он не видел иного исхода, кроме того, что тело его ляжет здесь рядом с останками другой жертвы, но эта мысль не внушала ему страха. Единственным его желанием было достойно держаться до конца и, если удастся, нанести хоть какой-то урон своему неземному противнику.

Там, над растерзанным телом мертвеца, человек бился с демоном в бледном свете восходящей луны, и все преимущества были на стороне демона, кроме одного. Но и одного хватило, чтобы перевесить все прочие. Ибо если отвлечённая ненависть способна облечь в плоть призрачную тварь, то не может ли отвага, столь же отвлечённая, выковать вещественное оружие против этого призрака?

Кейн бился руками, ногами, кулаками — и наконец ощутил, что призрак начинает отступать перед ним, а жуткий хохот сменяется воплями бессильной злобы. Ибо единственное оружие человека — мужество, не отступающее перед самыми вратами ада, и против него не устоят даже легионы преисподней.

Этого Кейн не знал; он лишь чувствовал, что когти, терзавшие его, словно слабеют и колеблются, что дикий свет разгорается в чудовищных глазах. И, шатаясь и задыхаясь, он ринулся вперёд, наконец сцепился с тварью и повалил её, и пока они катались по пустоши, и она извивалась и оплетала его, словно змея из дыма, кожа его покрылась мурашками и волосы встали дыбом — ибо он начал понимать её бормотание.

Он слышал и понимал не так, как человек слышит и понимает речь человека, но страшные тайны, что она поверяла ему шёпотом и бормотанием и воющей тишиной, вонзали в его душу ледяные пальцы, и он узнал.

2

Хижина старого скряги Эзры стояла у дороги посреди болота, полускрытая угрюмыми деревьями. Стены гнили, крыша осыпалась, а огромные бледно-зелёные грибные наросты облепили хижину и обвивали двери и окна, словно силясь заглянуть внутрь. Деревья нависали сверху, переплетая серые ветви, и хижина пряталась в полумраке, точно чудовищный карлик, над плечом которого скалятся людоеды.

Дорога, вившаяся по болоту среди гнилых пней, поросших кочек, затянутых ряской змеиных озерец и трясин, проползала мимо хижины. В те дни немало народу ходило этим путём, но мало кто видел старого Эзру — разве что мелькнёт жёлтое лицо в затянутом грибами окне, само похожее на уродливый гриб.

Старый скряга Эзра был под стать своему болоту — скрюченный, согбенный, мрачный; пальцы его походили на цепкие растения-паразиты, а космы свисали тусклым мхом над глазами, привычными к болотному мраку. Глаза его были как у мертвеца, но в них угадывались глубины — бездонные и мерзкие, как мёртвые озёра болот.

Сейчас эти глаза поблёскивали, глядя на человека, стоявшего перед хижиной. Человек был высок, худ и смугл, лицо его было изнурённое, исцарапанное когтями, рука и нога перевязаны. Чуть позади стояла кучка деревенских жителей.

— Вы — Эзра с болотной дороги?

— Да, а что вам от меня надобно?

— Где ваш кузен Гидеон, безумный юноша, что жил с вами?

— Гидеон?

— Да.

— Он забрёл в болото и не вернулся. Верно, заблудился и был растерзан волками, или утонул в трясине, или его ужалила гадюка.

— Давно ли это было?

— Больше года назад.

— Так. Слушайте же, Эзра-скряга. Вскоре после исчезновения вашего кузена на местного жителя, возвращавшегося домой через пустошь, напала неведомая тварь и растерзала его в клочья, и с тех пор ходить через пустошь стало смертельно опасно. Сперва гибли люди из здешних мест, потом чужаки, забредавшие на болота. С того первого раза погибло много людей.

Прошлой ночью я пересёк пустошь и слышал, как преследовали другую жертву — чужестранца, не знавшего об опасности. Слушайте, Эзра-скряга, — страшное это было дело: несчастный дважды вырывался от твари, весь изодранный, и оба раза демон настигал его и снова валил наземь. А потом он упал мёртвым к самым моим ногам — убитый так, что и каменный святой содрогнулся бы.

Деревенские заволновались и испуганно зашептались, а глаза старого Эзры забегали. Но суровое лицо Соломона Кейна оставалось неподвижным, и его орлиный взгляд, казалось, пригвоздил скрягу к месту.

— Да, да! — торопливо забормотал старый Эзра. — Худое дело, худое дело! Но зачем вы мне это рассказываете?

— Воистину худое. Слушайте дальше, Эзра. Тварь вышла из теней, и я бился с ней над телом её жертвы. Как я одолел её — и сам не знаю, ибо битва была тяжёлой и долгой, но силы добра и света были на моей стороне, а они могущественнее сил ада.

Под конец я оказался сильнее, тварь вырвалась и бежала, и я преследовал её, но тщетно. Однако прежде чем убежать, она прошептала мне чудовищную правду.

Старый Эзра вздрогнул, дико уставился перед собой, словно ужался в себе.

— Нет, зачем вы мне это рассказываете? — пробормотал он.

— Я вернулся в деревню и поведал обо всём, — продолжал Кейн, — ибо понял, что теперь в моих силах навсегда снять проклятие с пустоши. Эзра, ступайте с нами!

— Куда? — выдохнул скряга.

— К гнилому дубу на пустоши.

Эзру шатнуло, словно от удара; он закричал что-то бессвязное и кинулся бежать.

В тот же миг по резкому приказу Кейна двое дюжих селян бросились вперёд и схватили скрягу. Они вывернули кинжал из его иссохшей руки и скрутили ему руки за спиной, содрогаясь, когда пальцы касались его влажной, липкой плоти.

Кейн подал знак следовать за ним и зашагал вверх по тропе; за ним шли селяне, едва справлявшиеся с пленником, который отнимал у них все силы. Через болото и дальше, по малохоженой тропке, что вела через невысокие холмы на пустошь.

***

Солнце клонилось к горизонту, и старый Эзра глядел на него выпученными глазами — глядел, словно не мог наглядеться. Далеко на пустоши высился огромный дуб, подобный виселице, — теперь лишь трухлявый остов. Здесь Соломон Кейн остановился.

Старый Эзра бился в руках своих стражей и издавал нечленораздельные звуки.

— Больше года назад, — сказал Соломон Кейн, — вы, опасаясь, что ваш безумный кузен Гидеон расскажет людям о ваших жестокостях, увели его с болота по той самой тропе, по которой мы пришли, и убили его здесь, ночью.

Эзра съёжился и оскалился.

— Вы не можете доказать эту ложь!

Кейн сказал несколько слов проворному деревенскому парню. Тот взобрался по трухлявому стволу и из расщелины наверху извлёк нечто, с грохотом упавшее к ногам скряги. Эзра обмяк и страшно закричал.

Это был человеческий скелет с расколотым черепом.

— Вы... откуда вы узнали? Вы — сатана! — залепетал старый Эзра.

Кейн скрестил руки на груди.

— Тварь, с которой я бился прошлой ночью, поведала мне об этом, пока мы катались в схватке, и я проследил за ней до этого дерева. Ибо тварь эта — призрак Гидеона.

Эзра снова закричал и забился с дикой силой.

— Вы знали, — мрачно произнёс Кейн, — вы знали, кто творит эти дела. Вы боялись призрака безумца, и потому решили оставить тело на пустоши, а не прятать его в болоте. Ибо знали: призрак будет являться на месте гибели. При жизни он был безумен, и в смерти не сможет отыскать своего убийцу, — иначе он давно пришёл бы к вам в вашу хижину. Он ненавидит лишь вас, но его помрачённый дух не может отличить одного человека от другого, и потому убивает всех, чтобы убийца не ускользнул. Но вас он узнает, и тогда упокоится навеки. Ненависть сделала его призрак вещественным, способным рвать и убивать, и, хотя при жизни он страшился вас, в смерти он вас нисколько не боится.

Кейн умолк. Он взглянул на солнце.

— Всё это я узнал от призрака Гидеона — из его бормотания и шёпота и воющей тишины. Только ваша смерть упокоит этого призрака.

Эзра слушал, затаив дыхание, и Кейн произнёс ему приговор.

— Тяжело, — мрачно сказал Кейн, — приговорить человека к смерти хладнокровно и тем способом, что я задумал, но вы должны умереть, чтобы другие жили, — и Бог свидетель, вы заслужили смерть. Вы погибнете не от петли, не от пули, не от клинка — но от когтей того, кого вы убили, ибо ничто иное его не утолит.

При этих словах рассудок Эзры помутился, колени подогнулись, и он рухнул наземь, корчась и крича, моля сжечь его на костре, содрать с него кожу заживо. Лицо Кейна застыло, как у мертвеца, а селяне, чей страх пробудил жестокость, привязали воющего несчастного к дубу, и один из них предложил ему примириться с Богом. Но Эзра не ответил — он кричал тонким пронзительным голосом с невыносимым однообразием. Тогда тот же селянин хотел ударить скрягу по лицу, но Кейн остановил его.

— Пусть примирится с сатаной — его он скорее встретит, — сурово сказал пуританин. — Солнце вот-вот сядет. Ослабьте верёвки, чтобы к темноте он мог высвободиться, — ибо лучше встретить смерть свободным, нежели связанным, как жертвенное животное.

Когда они повернулись, чтобы уйти, старый Эзра заскулил и залопотал что-то нечеловеческое, а потом смолк и уставился на солнце со страшным напряжением.

Они зашагали прочь по пустоши, и Кейн бросил последний взгляд на нелепую фигуру, привязанную к дереву — в неверном свете она казалась огромным грибным наростом на стволе. И вдруг скряга завопил пронзительно:

— Смерть! Смерть! В смоле — черепа!

— Жизнь была ему дорога, хоть он и был скрюченный, угрюмый, злой, — вздохнул Кейн. — Быть может, у Бога найдётся место для таких душ, где огонь и жертва очистят их от шлака, как огонь очищает лес от грибной поросли. Но тяжело у меня на сердце.

— Нет, сударь, — сказал один из селян, — вы исполнили волю Божью, и доброе лишь выйдет из этого ночного дела.

— Не знаю, — тяжело ответил Кейн. — Не знаю.

***

Солнце зашло, и ночь обрушилась с удивительной быстротой — словно огромные тени хлынули из неведомых пустот, торопясь укутать мир тьмой. Сквозь густой мрак донёсся странный отзвук, и люди остановились и обернулись назад.

Ничего не было видно. Пустошь стала океаном теней, высокая трава вокруг них гнулась длинными волнами под слабым ветром, нарушая мертвенную тишину еле слышным шелестом.

Потом вдалеке над болотом поднялся красный диск луны, и на мгновение на его фоне чёрным силуэтом выступила мрачная фигура. Через лунный лик метнулась тень — скрюченное, гротескное существо, едва касавшееся земли ногами; а следом, по пятам — нечто, подобное летящей тени, — безымянный, бесформенный ужас.

На миг бегущая пара чётко обрисовалась на фоне луны, затем слилась в одну неназываемую, бесформенную массу — и растворилась в тенях.

Далеко на пустоши раздался одинокий взрыв жуткого хохота.

ТАВЕРНА "РАСКОЛОТЫЙ ЧЕРЕП"

— Хозяин, эй! — Крик разорвал хмурую тишину и прокатился по чёрному лесу зловещим эхом.

— Неприветливое местечко, как мне видится.

Двое стояли перед лесной таверной. Низкое, длинное, разбросанное строение из тяжёлых брёвен. Маленькие окна забраны толстыми решётками, дверь заперта. Над дверью тускло проступала вывеска — расколотый череп.

Дверь медленно отворилась, и наружу выглянуло бородатое лицо. Хозяин отступил и жестом пригласил гостей войти — впрочем, жест показался скорее неохотным. На столе мерцала свеча; в камине тлел огонь.

— Ваши имена?

— Соломон Кейн, — коротко произнёс тот, что был повыше.

— Гастон л'Армон, — резко бросил второй. — Но какое вам до этого дело?

— В Чёрном Лесу мало странников, — буркнул хозяин, — зато разбойников много. Садитесь к тому столу, я принесу еду.

Двое сели — с видом людей, одолевших долгий путь. Один — высокий, худой, в шляпе без пера и мрачной чёрной одежде, которая лишь подчёркивала тёмную бледность его сурового лица. Другой был совсем иного склада: весь в кружевах и перьях, хотя дорога изрядно потрепала его щегольской наряд. Он был по-своему красив — дерзкой, вызывающей красотой, — а беспокойные глаза его перебегали с предмета на предмет, не задерживаясь ни на мгновение.

Хозяин принёс вино и еду к грубо тёсанному столу и отступил в тень, замерев подобно мрачному изваянию. Черты его то растворялись в сумраке, то багрово проступали в свете очага, когда пламя вспыхивало и опадало. Лицо было скрыто бородой, столь густой, что она казалась почти звериной. Над ней горбом высился огромный нос, а двое маленьких красных глаз немигающе уставились на гостей.

— Кто вы? — внезапно спросил тот, что помоложе.

— Я хозяин таверны «Расколотый Череп», — угрюмо ответил тот. В голосе его звучал немой вызов — попробуй, мол, расспрашивай дальше.

— У вас бывает много постояльцев? — не отступал л'Армон.

— Мало кто заходит дважды, — проворчал хозяин.

Кейн вздрогнул и вскинул взгляд прямо в эти маленькие красные глаза, словно выискивая потаённый смысл в словах хозяина. Горящие глаза, казалось, расширились, а затем угрюмо потупились под холодным взглядом англичанина.

— Я иду спать, — отрезал Кейн, завершая трапезу. — На рассвете мне продолжать путь.

— И мне, — подхватил француз. — Хозяин, проводите нас.

***

Чёрные тени плясали по стенам, пока оба шли за молчаливым хозяином по длинному тёмному коридору. Приземистое, грузное тело провожатого словно разрасталось и ширилось в свете маленькой свечи, которую он нёс, отбрасывая за собой длинную мрачную тень.

У одной из дверей он остановился, давая понять, что здесь им спать. Они вошли; хозяин зажёг свечу от своей, а потом тяжело удалился восвояси.

Оставшись одни, двое переглянулись. Обстановка была скудна: пара нар, пара стульев да тяжёлый стол.

— Посмотрим, нельзя ли запереть дверь, — сказал Кейн. — Мне не по нраву облик нашего хозяина.

— На двери и косяке есть пазы для засова, — сказал Гастон, — но самого засова нет.

— Можно было бы разломать стол и приспособить доску вместо засова, — задумался Кейн.

— Бог мой, — произнёс л'Армон, — да вы пугливы, мсье.

Кейн нахмурился.

— Мне не по вкусу, когда меня режут во сне, — грубовато ответил он.

— Помилуйте! — рассмеялся француз. — Мы встретились случайно: покуда я не нагнал вас на лесной дороге за час до заката, мы и в глаза друг друга не видели.

— Я видел вас где-то прежде, — ответил Кейн, — хотя теперь не могу припомнить где. Что до прочего — я считаю всякого человека честным малым, покуда он не докажет мне, что мерзавец; сверх того, я чутко сплю и держу пистолет под рукой.

Француз снова рассмеялся.

— Я-то всё гадал, как мсье заставит себя спать в одной комнате с незнакомцем! Ха-ха! Ладно, мсье англичанин, выйдем и добудем засов из одной из соседних комнат.

Взяв свечу, они вышли в коридор. Стояла мертвенная тишина, и огонёк свечи мерцал в густой тьме красновато и зловеще.

— У нашего хозяина нет ни гостей, ни прислуги, — пробормотал Соломон Кейн. — Странная таверна! Как там она зовётся? «Расколотый Череп»? Кровавое имечко, ей-богу.

Они обошли соседние комнаты, но засова нигде не нашли. Наконец добрались до последней в конце коридора. Вошли. Обставлена она была как остальные, за исключением того, что в двери имелось маленькое зарешечённое окошко, а снаружи дверь запиралась тяжёлым засовом, прикреплённым одним концом к косяку. Они отодвинули засов и заглянули внутрь.