Соломон Кейн

Роберт Ирвин Говард

Соломон Кейн

КРАСНЫЕ ТЕНИ

1. ПРИХОД СОЛОМОНА

Лунный свет мерцал зыбкой дымкой, сплетая серебристый туман меж тёмных деревьев. Лёгкий ветерок спускался по долине, неся с собою тень, не порождённую лунным маревом. В воздухе чуть слышно пахло гарью.

Человек, чья размеренная, широкая поступь — неспешная, но неуклонная — несла его с самого рассвета уже не одну милю, вдруг остановился. В деревьях мелькнуло движение, и он бесшумно двинулся к теням, легко положив руку на эфес длинной тонкой рапиры.

Он осторожно приближался, пытаясь взглядом пробить тьму, сгустившуюся под кронами. Край этот был дик и опасен; смерть могла таиться под любым деревом. Но рука его скользнула с эфеса, и он подался вперёд. Смерть и впрямь была здесь — но не в том обличье, которое могло бы его напугать.

— Адское пламя! — пробормотал он. — Девушка! Кто обидел тебя, дитя? Не бойся меня.

Девушка подняла на него взгляд — лицо её белело в темноте, словно бледная роза.

— Вы… кто… вы? — слова давались ей с трудом.

— Всего лишь странник, человек без крова и земли, но друг всякому, кто в беде. — Мягкий голос звучал странно, словно не вязался с обликом говорившего.

Девушка попыталась приподняться на локте, и он тотчас опустился на колени и усадил её, прислонив к своему плечу. Его рука коснулась её груди и отнялась — красная и мокрая.

— Рассказывай. — Голос его был тих и ровен, как у того, кто говорит с ребёнком.

— Ле Лу, — выдохнула она, и голос её слабел с каждым словом. — Он и его люди… напали на нашу деревню… в миле отсюда, вверх по долине. Грабили… убивали… жгли…

— Значит, это их дым я почуял, — проговорил он. — Продолжай, дитя.

— Я побежала. Он, Волк, погнался за мной… и настиг… — Слова оборвались содрогнувшейся тишиной.

— Я понимаю, дитя. И что потом?

— Потом… он… он… ударил меня… кинжалом… О святые угодники!.. Пощадите…

Тонкое тело обмякло. Он бережно опустил её на землю и легко коснулся лба.

— Мертва, — пробормотал он.

Медленно поднялся, машинально вытирая руки о плащ. Мрачная тень легла на его суровое чело. Но он не бросил безрассудной клятвы, не поклялся ни святыми, ни дьяволом.

— Кто-то за это умрет, — сказал он холодно.

2. ЛОГОВО ВОЛКА

— Ты дурак! — Слова прозвучали холодным рыком, от которого у слушателя стыла кровь.

Тот, кого назвали дураком, лишь угрюмо потупился и промолчал.

— Ты и все остальные, кого я веду! — Говоривший подался вперёд, вбивая кулаком в грубый стол каждое слово. Высокий, жилистый, гибкий, как леопард, с худым, хищным, жестоким лицом. Глаза его плясали и сверкали неукротимой, насмешливой дерзостью.

Его собеседник угрюмо возразил:

— Этот Соломон Кейн — демон из преисподней, говорю тебе.

— Вздор! Болван! Он человек — а значит, умрёт от пули или от шпаги.

— Так думали Жан, Хуан и Ла Коста, — мрачно ответил другой. — И где они теперь? Спроси горных волков, что обглодали их мёртвые кости. Где прячется этот Кейн? Мы обшарили горы и долины на много лиг вокруг и не нашли ни следа. Говорю тебе, Ле Лу, он поднимается прямо из ада. Я знал, что ничего хорошего не выйдет из того, что мы повесили монаха с месяц назад.

Волк нетерпеливо забарабанил по столу. Его проницательное лицо, несмотря на отпечаток разгульной жизни и пороков, было лицом мыслителя. Суеверия подручных нисколько его не трогали.

— Вздор! Повторяю. Этот малый нашёл какую-то пещеру или тайную лощину, о которой мы не знаем, и укрывается там днём.

— А по ночам выходит и убивает нас, — мрачно заметил другой. — Он выслеживает нас, как волк выслеживает оленей. Ей-богу, Ле Лу, ты зовёшь себя Волком, но похоже, что ты встретил наконец зверя свирепей и хитрей тебя самого! Впервые мы узнали об этом человеке, когда нашли Жана — отчаяннейшего из неповешенных разбойников — пригвождённого к дереву его собственным кинжалом, с буквами С.Л.К., вырезанными на мёртвых щеках.

— Потом настал черёд испанца Хуана — а когда мы его нашли, он прожил достаточно, чтобы сказать нам: убийца — англичанин, Соломон Кейн, и он поклялся истребить всю нашу шайку! Что дальше? Ла Коста, лучший фехтовальщик после тебя, отправился на поиски, клянясь встретиться с этим Кейном. Дьявол раздери, похоже, он таки встретился с ним! Потому что мы нашли его пронзённый шпагой труп на утёсе. И что теперь? Нам всем так и подыхать от руки этого английского дьявола?

— Верно, наши лучшие люди полегли от его руки, — задумчиво проговорил главарь. — Скоро остальные вернутся из вылазки к отшельнику, и тогда посмотрим. Кейн не может прятаться вечно. А тогда… Ха, что это?

Оба резко обернулись: на стол упала тень. В проём пещеры, служившей разбойничьим логовом, ввалился человек. Глаза его были безумно распахнуты, ноги подкашивались, а тёмно-красное пятно расплывалось по тунике. Он сделал несколько шатких шагов и рухнул на стол, съехав с него на пол.

— Чёрт побери! — выругался Волк, рывком подняв его и усадив на стул. — Где остальные, будь ты проклят?

— Мертвы! Все мертвы!

— Как? Говори, дьявол тебя раздери! — Волк яростно тряс раненого; другой разбойник смотрел на это, выпучив глаза от ужаса.

— Мы добрались до хижины отшельника, когда взошла луна, — прохрипел человек. — Я остался снаружи… стоять на страже… остальные вошли… пытать отшельника… чтобы он выдал… где спрятано золото.

— Да, да! И что потом? — Волк дрожал от нетерпения.

— А потом мир стал красным… хижина взлетела в рёве и красном ливне, что затопил долину… сквозь него я видел… отшельника и высокого человека в чёрном… они выходили из-за деревьев…

— Соломон Кейн! — ахнул разбойник. — Я так и знал! Я…

— Молчи, болван! — рыкнул главарь. — Продолжай!

— Я побежал… Кейн гнался… ранил меня… но я обогнал его… добрался… сюда… первым…

Человек обмяк на столе.

— Святые и дьяволы! — бушевал Волк. — Как он выглядит, этот Кейн?

— Как… сатана…

Голос стих. Мертвец сполз со стола и грудой улёгся на полу в расползающейся луже крови.

— Как сатана! — залепетал второй разбойник. — Я же говорил! Это сам Рогатый! Говорю тебе…

Он осёкся — в проёме пещеры показалось испуганное лицо.

— Кейн?

— Да. — Волк был слишком ошеломлён, чтобы лгать. — Стой на страже, Ла Мон. Через минуту мы с Крысой к тебе выйдем.

Лицо исчезло, и Ле Лу повернулся к товарищу.

— Шайке конец, — сказал он. — Нас осталось трое: ты, я и этот вор Ла Мон. Что предлагаешь?

Бескровные губы Крысы едва сложили слово:

— Бежать!

— Верно. Заберём камни и золото из сундуков и уйдём через потайной ход.

— А Ла Мон?

— Пусть стережёт, пока мы не будем готовы бежать. А потом… зачем делить добычу на троих?

Злобную физиономию Крысы тронула слабая ухмылка. Но тут его осенила внезапная мысль.

— Тот, — он кивнул на труп на полу, — сказал: «Я добрался сюда первым». Значит, Кейн преследовал его и шёл сюда? — Волк нетерпеливо кивнул, и Крыса бросился к сундукам, стуча зубами от спешки.

Мерцающая свеча на грубом столе освещала дикую, странную картину. Неверный, пляшущий свет багрово мерцал в медленно растекавшейся луже крови, в которой лежал мертвец; играл на грудах драгоценных камней и монет, поспешно высыпанных на пол из окованных медью сундуков вдоль стен; и тем же блеском сверкал в глазах Волка, каким сверкал его кинжал в ножнах.

Сундуки были пусты, сокровища переливались грудой на залитом кровью полу. Волк замер и прислушался. Снаружи стояла тишина. Луны не было, и живое воображение Ле Лу рисовало ему тёмного убийцу, Соломона Кейна, скользящего во мраке — тень среди теней. Он криво ухмыльнулся: на сей раз англичанин останется с носом.

— Вон тот сундук ещё не открыт, — сказал он, указывая.

Крыса с невнятным восклицанием удивления склонился над указанным сундуком. Единым кошачьим движением Волк прыгнул на него, вогнав кинжал по рукоять меж лопаток. Крыса мешком осел на пол, не издав ни звука.

— Зачем делить добычу на двоих? — пробормотал Ле Лу, вытирая клинок о куртку мертвеца. — Теперь Ла Мон.

Он шагнул к выходу — и отпрянул.

***

Поначалу ему почудилось, что в проёме стоит тень человека; но то был сам человек — столь тёмен и недвижен, что чадящая свеча придавала ему призрачное сходство с тенью.

Высокий — одного роста с Ле Лу, — с головы до ног в чёрном, в простой, ладно сидящей одежде, что странным образом шла к его мрачному лицу. Длинные руки и широкие плечи выдавали фехтовальщика так же безошибочно, как длинная рапира в его руке. Черты его были суровы и угрюмы. Какая-то тёмная бледность придавала ему призрачный вид в неверном свете — и этот эффект усиливала сатанинская чернота нависших бровей. Глаза — большие, глубоко посаженные, немигающие — вперились в разбойника, и, встретив их, Ле Лу не мог понять, какого они цвета. Странным образом мефистофельский облик нижней части лица смягчался высоким, широким лбом, хоть его отчасти скрывала шляпа без пера.

Этот лоб говорил о мечтателе, идеалисте, человеке, обращённом внутрь себя, тогда как глаза и тонкий прямой нос выдавали фанатика. Стороннего наблюдателя поразили бы глаза обоих мужчин, стоявших друг против друга. В глазах того и другого угадывались неизмеримые бездны силы, но на этом сходство кончалось.

Глаза разбойника были жёсткими, почти непроницаемыми, с каким-то мерцающим, переливчатым блеском, отражавшим тысячу бликов, словно диковинный самоцвет; в них читались насмешка, жестокость и безрассудство.

Глаза человека в чёрном, глубоко посаженные, горевшие из-под выступающих надбровий, были холодны, но бездонны: заглянув в них, казалось, что смотришь в бескрайние толщи льда.

И вот взгляды скрестились, и Волк, привыкший внушать страх, ощутил странный холодок вдоль хребта. Ощущение было новое — новый трепет для того, кто жил ради острых ощущений, — и он вдруг рассмеялся.

— Вы, надо полагать, Соломон Кейн? — спросил он, сумев придать голосу вежливое безразличие.

— Я Соломон Кейн. — Голос был звучен и полон силы. — Вы готовы предстать перед вашим Богом?

— Что ж, мсье, — ответил Ле Лу с поклоном, — уверяю вас, я готов к этому ровно настолько, насколько буду готов когда-либо. Вправе спросить мсье о том же.

— Видимо, я неточно выразился, — мрачно проговорил Кейн. — Позвольте иначе: вы готовы предстать перед своим господином — дьяволом?

— Что до этого, мсье, — Ле Лу с нарочитой небрежностью разглядывал свои ногти, — должен сказать, что на данный момент могу дать его рогатому превосходительству вполне удовлетворительный отчёт, хотя, по правде, не намерен делать этого — по крайней мере, в ближайшее время.

Ле Лу не стал расспрашивать о судьбе Ла Мона: одного присутствия Кейна в пещере было достаточным ответом, и даже след крови на его рапире не требовался для подтверждения.

— Что я хотел бы знать, мсье, — сказал разбойник, — это какого дьявола вы преследовали мою шайку и каким образом вы уничтожили тех последних олухов?

— На ваш последний вопрос ответить легко, сударь, — отозвался Кейн. — Я сам распустил слух, что у отшельника припрятано золото, зная, что это приманит вашу нечисть, как падаль — стервятников. Днями и ночами я наблюдал за хижиной, и нынче вечером, увидев, что ваши мерзавцы подбираются, предупредил отшельника, и мы вместе ушли в лес за хижиной. А когда негодяи забрались внутрь, я высек огонь на запальный шнур, и пламя побежало меж деревьев красной змеёй, пока не добралось до пороха, заложенного под полом. И тогда хижина и тринадцать грешников вознеслись в ад в рёве огня и дыма. Один, правда, спасся, но я настиг бы его в лесу, если бы не споткнулся о сломанный корень, что дало ему время ускользнуть.

— Мсье, — произнёс Ле Лу с очередным низким поклоном, — я отдаю вам дань восхищения, каковую не могу не воздать храброму и ловкому противнику. Но скажите мне вот что: почему вы шли за мной по следу, как волк идёт за оленем?

— Несколько лун назад, — сказал Кейн, и хмурое лицо его стало ещё грознее, — вы со своими бесами разорили небольшую деревню в долине. Подробности вам известны лучше, чем мне. Там была девушка, почти ребёнок, которая, надеясь спастись от вашего сладострастия, бежала вверх по долине, но вы, вы, шакал из преисподней, вы настигли её и бросили — обесчещенную и умирающую. Я нашёл её, и над её мёртвым телом положил себе выследить вас и убить.

— Хм, — задумался Волк. — Да, помню ту девку. Бог мой, так в деле замешаны нежные чувства! Мсье, я не подозревал в вас сердечного человека; полноте ревновать, дружище, на свете хватает девок.

— Ле Лу, берегитесь! — воскликнул Кейн, и в голосе его зазвучала страшная угроза. — Я ещё ни разу не предал человека смерти через пытку, но вы, клянусь Богом, сударь, вы меня искушаете!

Тон, а более того — неожиданная клятва, прозвучавшая из уст Кейна, слегка отрезвили Ле Лу; глаза его сузились, рука потянулась к рапире. На миг воздух сгустился от напряжения; затем Волк нарочито расслабился.

— А кем вам приходилась та девица? — лениво спросил он. — Вашей женой?

— Я её прежде в жизни не видел, — ответил Кейн.

— Чёрт возьми! — выругался разбойник. — Что вы за человек, мсье, если ввязались в подобную распрю лишь затем, чтобы отомстить за незнакомую девушку?

— Это, сударь, моё дело; довольно того, что я так поступаю.

Кейн и сам не смог бы объяснить — и никогда не пытался искать объяснения в собственной душе. Истинный фанатик, он считал свои побуждения достаточным основанием для действий.

— Вы правы, мсье. — Ле Лу тянул время; незаметно, дюйм за дюймом, он пятился назад, и мастерство его игры было столь безупречным, что не вызвало подозрений даже у ястреба, следившего за ним.

— Мсье, — продолжал он, — вы, возможно, скажете, что вы просто благородный странствующий рыцарь, этакий Галахад, защитник слабых; но мы с вами знаем, что дело обстоит иначе. Вон там, на полу, лежит целое состояние — выкуп за императора. Давайте поделим его мирно, а если вам не по нраву моё общество, что ж — чёрт возьми! — разойдёмся каждый своей дорогой.

Кейн подался вперёд, и в его холодных глазах зрела грозная, тяжёлая ярость. Он был подобен огромному кондору, готовому обрушиться на жертву.

— Сударь, неужто вы считаете меня таким же злодеем, как вы сами?

Ле Лу вдруг запрокинул голову, и глаза его заплясали, засверкали безумной насмешкой и отчаянным безрассудством. Его хохот раскатился по пещере, множась в эхе.

— Адские боги! Нет, глупец, я не ставлю вас на одну доску с собой! Бог мой, мсье Кейн, вот уж задачку вы себе задали, если вздумали мстить за всех девиц, познавших мою благосклонность!

— Тени смерти! Стану я терять время на препирательства с этим подлецом! — прорычал Кейн голосом, вдруг загоревшимся жаждой крови, и его жилистая фигура метнулась вперёд, словно отпущенная тетива.

В тот же миг Ле Лу с диким смехом отпрянул — движение столь же стремительное, как и бросок Кейна. Расчёт был безупречен: откинутые назад руки ударили в стол и опрокинули его, и пещеру поглотила тьма — свеча покачнулась и погасла.

Рапира Кейна пропела стрелой во мраке — он бил вслепую, яростно.

— Прощайте, мсье Галахад! — Насмешка донеслась откуда-то спереди, но Кейн, в бешенстве обманутой ярости кинувшийся на голос, ударился о глухую стену, не подавшуюся под его натиском. Откуда-то словно донеслось эхо издевательского смеха.

Кейн развернулся, впившись взглядом в тускло обрисованный вход, полагая, что враг попытается проскользнуть мимо него и выбраться из пещеры; но ни одна фигура не проступила в проёме, а когда его шарящие руки нашли свечу и зажгли её, пещера была пуста — только он и мертвецы на полу.

3. ПЕНИЕ БАРАБАНОВ

Над сумрачной водой плыл шёпот: бум, бум, бум! — угрюмый, неотступный. Далеко и глуше откликался шёпот иного тона: тррум, тррум, тррум! Перекличка пульсировала в воздухе — говорящие барабаны вели свой разговор. Какие вести несли они? Какие чудовищные тайны шелестели над мрачными, тёмными просторами неизведанных джунглей?

— Вы уверены, что именно в эту бухту заходил испанский корабль?

— Да, сеньор. Негр клянётся, что это та самая бухта, где белый человек сошёл с корабля один и ушёл в джунгли.

Кейн мрачно кивнул.

— Тогда высадите меня здесь, одного. Ждите семь дней; если я не вернусь и не подам о себе вести, плывите куда угодно.

— Да, сеньор.

Волны лениво плескали о борта лодки, нёсшей Кейна к берегу. Деревня, которую он искал, стояла на берегу реки, но была скрыта джунглями от корабля в бухте.

Кейн выбрал то, что казалось наиболее рискованным: высадиться ночью, — зная, что если тот, кого он ищет, в деревне, при свете дня ему до неё не добраться. Впрочем, даже так он шёл на отчаянный риск, бросая вызов ночным джунглям, но всю жизнь он привык бросаться в отчаянные предприятия. И сейчас ставил жизнь на зыбкую надежду — добраться до негритянской деревни под покровом темноты, оставшись незамеченным.

На берегу он покинул лодку, отдав несколько коротких приказов, и пока гребцы возвращались к кораблю, стоявшему на якоре в отдалении, он повернулся и погрузился в черноту джунглей. Со шпагой в одной руке и кинжалом в другой он крался вперёд, стараясь держать направление, откуда всё ещё доносилось ворчание барабанов.

Он двигался с осторожностью и мягкостью леопарда, ощупью пробирался вперёд, напрягая все нервы, но путь был нелёгок. Лианы цеплялись за ноги и хлестали по лицу; приходилось на ощупь протискиваться между громадными стволами вздымающихся деревьев, а вокруг в подлеске слышались неясные, тревожные шорохи и мелькали тени. Трижды нога его касалась чего-то, что шевелилось и уползало прочь, и один раз он различил злобный отблеск кошачьих глаз среди деревьев. Впрочем, при его приближении они исчезли.

Тррум, тррум, тррум — неумолчный гул барабанов: война и смерть (говорили они); кровь и похоть; жертвоприношение и людоедский пир! Душа Африки (говорили барабаны); дух джунглей; песнопение богов внешней тьмы, богов рыкающих и бормочущих, богов, которых знали люди, когда зори были юны, — звероглазых, разверстых пастей, вздутого чрева, окровавленных рук, Чёрных Богов (пели барабаны).

Всё это и многое иное рокотали и ревели барабаны навстречу Кейну, пробиравшемуся сквозь лес. Где-то в его душе отозвалась созвучная струна. И ты — дитя ночи (пели барабаны); в тебе живёт тёмная сила, первобытная мощь; вернись назад сквозь века; позволь нам учить тебя, позволь нам учить тебя (пели барабаны).

Кейн выбрался из чащи и вышел на хорошо заметную тропу. Впереди сквозь деревья мерцали деревенские костры, пламя просвечивало сквозь частокол. Кейн быстро зашагал по тропе.

Он шёл бесшумно и настороженно, вытянув перед собой шпагу, напряжённо вглядываясь в темноту впереди, — деревья высились угрюмыми великанами по обе стороны; порой их ветви смыкались над тропой, и он видел лишь на несколько шагов перед собой.

Тёмным призраком он двигался по тенистой тропе; зорко вглядывался и вслушивался; однако предупреждение не пришло к нему, когда из теней поднялась огромная смутная громада и безмолвно повалила его наземь.

4. ЧЁРНЫЙ БОГ

Тррум, тррум, тррум! Где-то с одуряющим однообразием повторялась одна и та же мысль: «Глупец — глупец — глупец!» То она уплывала далеко, то казалось — протяни руку и коснёшься. Она сливалась с пульсацией в голове, пока два ритма не стали одним: «Глупец — глупец — глупец — глупец…»

Туман рассеялся. Кейн попытался поднять руку к голове, но обнаружил, что связан по рукам и ногам. Он лежал на полу хижины — один? Он повернулся, оглядывая жилище. Нет — из темноты на него блеснули два глаза. Проступил силуэт, и Кейн, ещё не вполне пришедший в себя, подумал было, что перед ним тот, кто его оглушил. Но нет: этот человек не мог нанести такого удара. Худой, иссохший, морщинистый. Единственным, что казалось живым в нём, были глаза — и они были как глаза змеи.

Человек сидел на корточках у входа, нагой, если не считать набедренной повязки и обычного убранства из браслетов на запястьях, щиколотках и предплечьях. Причудливые фетиши из слоновой кости, кости и кожи, звериные и человеческие, украшали его руки и ноги. Вдруг, совершенно неожиданно, он заговорил по-английски.

— Ха, ты просыпаться, белый человек? Зачем ты приходить сюда, а?

Кейн задал неизбежный вопрос, следуя привычке белого человека.

— Ты говоришь на моём языке — откуда?

Негр оскалился.

— Я раб — давно, мальчик быть. Я, Н'Лонга, колдун, я великий фетиш. Нет чёрный человек как я! Ты, белый человек, ты охотиться на брата?

Кейн оскалился в ответ:

— Я! Брата! Я ищу одного человека, да.

Негр кивнул:

— Может, ты найти его, а?

— Он умрёт!

Негр снова ухмыльнулся.

— Я могучий колдун, — объявил он отчего-то. Он наклонился ближе. — Белый человек, за которым ты охотиться, глаза как у леопарда, да? Верно? Ха! ха! ха! ха! Слушай, белый человек: человек-с-глазами-леопарда и вождь Сонга делать могучий палавер; они теперь кровные братья. Ты молчать, я помогать тебе; ты помогать мне, да?

— Зачем тебе мне помогать? — подозрительно спросил Кейн.

Колдун придвинулся ещё ближе и прошептал:

— Белый человек — правая рука Сонги; Сонга сильнее Н'Лонги. Белый человек — могучий фетиш! Белый брат Н'Лонги убить человека-с-глазами-леопарда, стать кровный брат Н'Лонги, Н'Лонга стать сильнее Сонги; дело решено.

И словно призрак, он выскользнул из хижины так быстро, что Кейн не был уверен, не приснилось ли ему всё это.

Снаружи виднелись отсветы костров. Барабаны всё ещё гремели, но вблизи их голоса сливались воедино и утрачивали свою завораживающую пульсацию. Всё казалось варварским грохотом без ладу и смысла, но в нём слышалась издёвка — дикая и торжествующая.

«Ложь, — подумал Кейн, голова которого всё ещё шла кругом. — Ложь джунглей, как женщины джунглей, что заманивают человека на погибель».

Двое воинов вошли в хижину — чёрные великаны, разрисованные и вооружённые грубыми копьями. Они подняли белого человека и вынесли наружу. Пронесли через открытое пространство, прислонили к столбу и привязали. Позади него и по бокам огромным полукругом темнели чёрные лица — они мерцали и таяли в свете костров, то возникая, то исчезая при каждом всплеске и угасании пламени. А прямо перед ним вздымалась ужасная и непристойная фигура — чёрная, бесформенная громада, гротескная пародия на человека. Недвижная, зловещая, залитая кровью, подобная бесформенной душе Африки, ужас, Чёрный Бог.

А перед идолом, по обе стороны, на грубо вырезанных тиковых тронах сидели двое. Тот, кто сидел справа, был чернокожий — огромный, нескладный, гигантская и безобразная груда тёмной плоти и мускулов. Маленькие свиные глазки моргали над порочными щеками; мясистые, толстые красные губы топорщились с жирным высокомерием.

Другой…

— А, мсье, мы снова встретились. — Говоривший мало походил на того лихого злодея, что насмехался над Кейном в горной пещере. Одежда его превратилась в лохмотья; морщин на лице прибавилось; за минувшие годы он опустился ещё ниже. Но глаза по-прежнему горели и плясали прежней безрассудной дерзостью, и в голосе звучала всё та же насмешливая нотка.

— Последний раз, когда я слышал этот проклятый голос, — спокойно сказал Кейн, — это было в пещере, во тьме, откуда вы бежали, как загнанная крыса.

— Верно, но при иных обстоятельствах, — невозмутимо ответил Ле Лу. — И что же вы делали потом, потоптавшись в темноте, как слон?

Кейн помедлил, затем:

— Я покинул гору…

— Через главный вход? Не так ли? Можно было догадаться, что вы слишком глупы, чтобы найти потайную дверь. Дьявол меня возьми, нажали бы вы на сундук с золотым замком, что стоял у стены, дверь отворилась бы и открыла потайной ход, по которому я ушёл.