Соломон Кейн

— Я проследил вас до ближайшего порта и оттуда на корабле последовал в Италию, где, как я узнал, вы побывали, — сказал Кейн.

— Да, клянусь святыми, вы едва не прижали меня во Флоренции. Хо-хо-хо! Я вылезал через заднее окно, пока мсье Галахад ломился в переднюю дверь таверны. А не захромай ваша лошадь, вы бы нагнали меня на дороге в Рим.

— И ещё: корабль, на котором я покинул Испанию, едва отошёл от причала, как мсье Галахад прискакал к пристани. Зачем вы гнались за мной? Не понимаю.

— Потому что вы негодяй, которого мне судьбой предначертано убить, — холодно ответил Кейн. Он и сам не понимал. Всю жизнь он скитался по свету, помогая слабым и сражаясь с угнетением, не зная и не спрашивая — зачем. Таково было его наваждение, его жизненная сила. Жестокость и тирания по отношению к слабым зажигали в его душе алый пламень ярости — неистовой и неугасимой. Когда полное пламя его ненависти разгоралось, ему не было покоя, покуда месть не свершалась до конца. Если он вообще задумывался об этом, то считал себя орудием Божьего суда, сосудом гнева, изливаемого на души нечестивцев. И всё же, в полном смысле слова, Соломон Кейн не был до конца пуританином, хотя сам себя таковым считал.

Ле Лу пожал плечами.

— Я бы понял, если б я лично вас обидел. Бог мой! Я и сам пошёл бы за врагом на край света, но хоть я с охотой зарезал бы и ограбил вас, я о вас слыхом не слыхал, покуда вы не объявили мне войну.

***

Кейн молчал, охваченный глухой яростью. Сам того не сознавая, Волк был для него больше, чем просто враг: этот разбойник воплощал для Кейна всё, с чем пуританин боролся всю жизнь, — жестокость, насилие, произвол, тиранию.

Ле Лу оборвал его мстительные думы.

— А что вы сделали с сокровищем, которое — дьявол и ад! — я собирал годами? Будь оно проклято, у меня было время схватить лишь горсть монет и безделушек на бегу.

— Взял столько, сколько требовалось, чтобы выследить вас. Остальное раздал деревням, которые вы ограбили.

— Святые и дьявол! — выругался Ле Лу. — Мсье, вы величайший глупец из всех, кого я встречал. Швырнуть такое состояние… дьявол возьми, я из себя выхожу при мысли, что оно в руках подлых мужиков, ничтожных деревенщин! Хотя… хо-хо-хо-хо! Они передерутся за него и перережут друг друга! Таков уж человек.

— Да, чтоб вас! — вдруг вспыхнул Кейн, обнаружив, что совесть-то и впрямь была нечиста. — Наверняка так и будет, дураки есть дураки. Но что мне оставалось делать? Оставь я всё там, люди голодали бы и ходили нагими. К тому же рано или поздно клад нашли бы, и начались бы те же воровство и убийства. Виноваты вы, ибо оставайся это добро у законных хозяев, ничего подобного не случилось бы.

Волк ухмыльнулся и промолчал. Кейн не был сквернословом, и его редкие проклятия производили двойной эффект, неизменно поражая слушателей, какими бы закоренелыми негодяями они ни были.

Первым заговорил Кейн.

— Почему вы бежали от меня через полсвета? Вы ведь не боитесь меня по-настоящему.

— Нет, вы правы. Я и сам толком не знаю; быть может, привычка к бегству — от неё трудно отвыкнуть. Я допустил ошибку, не убив вас тогда, в горах. Я уверен, что одолел бы вас в честном бою, и всё же я даже ни разу не пытался подстеречь вас. Отчего-то мне не хотелось встречаться с вами, мсье, — каприз, не более того. А ещё — бог мой! — быть может, я наслаждался новым ощущением, а я-то думал, что уже исчерпал все острые переживания. И потом, человек должен быть либо охотником, либо дичью. До сих пор, мсье, я был дичью, но мне наскучила эта роль — а я-то думал, что сбил вас со следа.

— Негр-невольник, привезённый из этих мест, рассказал капитану португальского корабля о белом человеке, который сошёл с испанского судна и ушёл в джунгли. Я прослышал об этом и нанял корабль, заплатив капитану, чтобы тот доставил меня сюда.

— Мсье, я восхищаюсь вашей отвагой, но вы должны восхищаться и моей! Я пришёл в эту деревню один, и один, среди дикарей и людоедов, — с некоторым знанием языка, усвоенным от невольника на борту корабля, — я завоевал доверие царя Сонги и вытеснил этого фигляра Н'Лонгу. Я храбрее вас, мсье, ибо мне некуда было отступать, а вас ждёт корабль.

— Я отдаю должное вашей храбрости, — сказал Кейн, — но вам довольно властвовать среди людоедов, вам — чернейшей душе из всех. Я же намерен вернуться к своему народу, когда убью вас.

— Ваша самонадеянность была бы достойна восхищения, не будь она столь забавна. Эй, Гулка!

В пространство меж ними шагнул негр-великан. Это был огромнейший человек, какого Кейн когда-либо видел, — и при том двигался он с кошачьей лёгкостью и гибкостью. Руки и ноги его были подобны древесным стволам, и могучие мышцы перекатывались с каждым движением. Обезьянья голова сидела на колоссальных плечах. Громадные тёмные руки походили на лапы гориллы, а лоб уходил назад от звериных глаз. Плоский нос и толстые красные губы довершали картину первобытной, хищной дикости.

— Это Гулка, убийца горилл, — сказал Ле Лу. — Это он подстерёг вас на тропе и свалил ударом. Вы и сами подобны волку, мсье Кейн, но с тех пор, как ваш корабль показался на горизонте, за вами следило множество глаз, и будь у вас хоть все повадки леопарда, вы не увидели бы и не услышали Гулку. Он выслеживает самых страшных и хитрых зверей в их родных лесах, далеко на севере, — зверей, что ходят как люди, — вроде вон того, которого он убил несколько дней назад.

Кейн, проследив за рукой Ле Лу, различил странное человекоподобное существо, свисавшее с шеста на крыше хижины. Зазубренный кол, пронзавший тело, удерживал его на месте. В свете костра трудно было разобрать подробности, но в отвратительном мохнатом теле было нечто жутко человеческое.

— Самка гориллы. Гулка убил её и принёс в деревню, — сказал Ле Лу.

Чёрный великан подступил вплотную к Кейну и уставился ему в глаза. Кейн ответил ему мрачным взглядом, и вскоре глаза негра угрюмо потупились — он попятился на несколько шагов. Взгляд пуританских серых глаз пронзил первобытный сумрак его души, и впервые в жизни он испытал страх. Чтобы стряхнуть это чувство, он обвёл собравшихся вызывающим взглядом; потом с неожиданной звериной повадкой гулко ударил себя в грудь, оскалился в широчайшей ухмылке и напряг могучие руки. Никто не проронил ни слова.

Гулка украдкой покосился на Кейна — смотрит ли белый? — и вдруг с утробным рёвом бросился вперёд и выволок человека из полукруга зрителей. Пока несчастный, трепеща, вопил о пощаде, великан швырнул его на грубый алтарь перед тёмным идолом. Копьё взметнулось и сверкнуло, и вопли смолкли. Чёрный Бог взирал, и чудовищные черты его словно ухмылялись в мерцании костров. Он испил; доволен ли Чёрный Бог питьём — жертвой?

Гулка вернулся и, остановившись перед Кейном, помахал окровавленным копьём перед лицом белого человека.

Ле Лу рассмеялся. Но тут внезапно появился Н'Лонга. Он возник ниоткуда; просто вдруг он уже стоял рядом со столбом, к которому был привязан Кейн. Целая жизнь, посвящённая искусству иллюзии, дала колдуну виртуозное умение появляться и исчезать — которое, в сущности, сводилось лишь к точному расчёту внимания зрителей.

Он величественным жестом отстранил Гулку, и убийца горилл попятился, стараясь, казалось, уйти из поля зрения Н'Лонги, — но вдруг, с невероятной быстротой, развернулся и обрушил на колдуна страшный удар раскрытой ладонью по виску. Н'Лонга упал как подкошенный, и в мгновение ока его схватили и привязали к столбу рядом с Кейном. Среди негров поднялся неуверенный ропот, но стих, когда царь Сонга гневно зыркнул в их сторону.

Ле Лу откинулся на своём троне и расхохотался.

— Ваш путь окончен, мсье Галахад! Этот старый дурак думал, я не знаю о его заговоре! Я прятался у хижины и слышал ваш занимательный разговор. Ха-ха-ха-ха! Чёрный Бог жаждет пить, мсье, но я убедил Сонгу сжечь вас обоих; это будет куда занимательнее, хотя, боюсь, от обычного пиршества придётся отказаться. Ибо когда огонь запылает у ваших ног, сам дьявол не помешает вашим тушам обратиться в обугленные остовы.

Сонга что-то повелительно выкрикнул, и негры принесли хворост, сложив его вокруг ног Н'Лонги и Кейна. Колдун пришёл в себя и что-то крикнул на своём языке. Ропот снова поднялся среди тёмной толпы. Сонга рявкнул что-то в ответ.

***

Кейн взирал на происходящее почти отстранённо. И снова где-то в душе его шевелились смутные первобытные глубины, древние воспоминания, затянутые туманом утраченных эпох. Он уже бывал здесь, подумал Кейн; он знал всё это издревле — багровые отсветы пламени, теснящие угрюмый мрак, звериные лица, жадно щерящиеся в ожидании, и бог, Чёрный Бог, там, в тенях! Вечно Чёрный Бог, притаившийся в тенях. Он знал эти крики, исступлённое пение молящихся, ещё там, в сером рассвете мира, речь ревущих барабанов, поющих жрецов, отвратительный, воспаляющий, всепроникающий запах свежепролитой крови. Всё это я знал, где-то, когда-то, думал Кейн; теперь я — главное действующее лицо…

Он осознал, что кто-то говорит с ним сквозь рёв барабанов; он и не заметил, что барабаны снова загремели. Говорил Н'Лонга:

— Я могучий колдун! Смотреть теперь: я делать великое колдовство. Сонга! — Голос его взвился визгом, перекрывая неистовый грохот барабанов.

Сонга ухмыльнулся в ответ на слова, которые Н'Лонга выкрикивал ему. Барабаны стихли до низкого, зловещего рокота, и Кейн отчётливо расслышал Ле Лу:

— Н'Лонга говорит, что сейчас сотворит колдовство, о котором даже говорить — и то смерть. Никогда прежде оно не совершалось на глазах живых людей; это безымянная магия. Следите внимательно, мсье; возможно, нас ожидает ещё одно развлечение. — Волк тихо и язвительно рассмеялся.

Негр склонился, поднося факел к хворосту у ног Кейна. Язычки пламени потянулись вверх. Другой нагнулся было сделать то же с Н'Лонгой, но замешкался. Колдун обвис в путах; голова упала на грудь. Он казался умирающим.

Ле Лу подался вперёд с руганью:

— Дьявол возьми! Неужто этот негодяй собрался обмануть нас, лишив удовольствия видеть, как он корчится в пламени?

Воин осторожно тронул колдуна и что-то сказал на своём языке.

Ле Лу рассмеялся:

— Умер от страха. Великий колдун, клянусь…

Голос его вдруг оборвался. Барабаны смолкли, словно все барабанщики разом пали мёртвыми. Тишина опустилась на деревню, как туман, и в ней Кейн слышал лишь сухое потрескивание пламени, чей жар он уже начинал ощущать.

Все взгляды устремились на мертвеца на алтаре, ибо труп начал двигаться!

Сперва — подрагивание кисти, потом бесцельное движение руки. Медленно, слепо, неуверенно мертвец повернулся на бок; волочащиеся конечности нащупали землю. Затем — чудовищно похожий на нечто рождающееся, на какое-то жуткое пресмыкающееся существо, разрывающее скорлупу небытия, — труп зашатался и выпрямился, встав на широко расставленных и негнущихся ногах, а его руки всё ещё совершали бесполезные, младенческие движения. Полная тишина; только где-то чьё-то частое дыхание отдавалось оглушительно громко в безмолвии.

Кейн смотрел — впервые в жизни поражённый до немоты, до остановки мысли. Его пуританскому разуму это представлялось рукой сатаны.

Ле Лу застыл на троне, глаза широко раскрыты, рука так и замерла в небрежном жесте, оборванном невозможным зрелищем. Сонга сидел рядом, разинув рот и выпучив глаза, пальцы судорожно подёргивались на резных подлокотниках трона.

Теперь мертвец стоял прямо, покачиваясь на ходульных ногах, запрокинувшись назад так, что незрячие глаза, казалось, уставились прямо в багровую луну, восходившую над чёрными джунглями. Он прошёл неуверенным, широким полукругом, раскинув руки нелепо, словно для равновесия, затем развернулся лицом к двум тронам — и к Чёрному Богу. Горящая ветка у ног Кейна треснула в напряжённой тишине, как пушечный выстрел. Страшилище выставило чёрную ногу — шагнуло, качнувшись, — и ещё раз. И пошло — негнущимися, дёргаными шагами, ноги широко расставлены, — мертвец направился к тем двоим, что сидели в безмолвном ужасе по обе стороны Чёрного Бога.

— А-а-ах! — откуда-то вырвался сдавленный вздох — оттуда, из тёмного полукруга, где съёжились заворожённые ужасом зрители. Прямо шагал грозный призрак. Вот он в трёх шагах от тронов, и Ле Лу, впервые в своей кровавой жизни настигнутый страхом, вжался в кресло; а Сонга, сверхчеловеческим усилием разрывая оковы ужаса, державшие его недвижным, рассёк ночь диким криком и, вскочив, вскинул копьё, вопя и скалясь в исступлённой угрозе. Но когда жуткое существо не замедлило своей ужасной поступи, он метнул копьё со всей мощью своих могучих мускулов, и копьё пронзило грудь мертвеца с хрустом плоти и кости. Но ни на миг не замедлило его движение — ибо мёртвые не умирают, — и царь Сонга застыл, простерев руки, словно пытаясь отвести от себя кошмар.

Так они стояли мгновение — пляшущий свет костра и призрачный лунный свет навеки запечатлели эту сцену в памяти очевидцев. Немигающие глаза мертвеца смотрели прямо в выпученные глаза Сонги, в которых отражались все ужасы преисподней.

Затем руки мертвеца дёрнулись, поднялись и легли на плечи Сонги. При первом прикосновении царь словно съёжился и усох, и с криком, которому суждено было являться в кошмарах каждого из свидетелей до конца их дней, Сонга рухнул, а мертвец, качнувшись на негнущихся ногах, упал вместе с ним. Недвижно лежали они у ног Чёрного Бога, и помутившемуся разуму Кейна казалось, что огромные, нечеловеческие глаза идола устремлены на них с ужасным, безмолвным смехом.

В тот миг, когда царь рухнул, среди негров поднялся оглушительный крик, и Кейн — с ясностью, какую подсознанию его придала глубина ненависти, — отыскал взглядом Ле Лу и увидел, как тот вскочил с трона и растворился во тьме. Затем всё заслонил поток чёрных тел, хлынувших к идолу. Ноги расшвыряли пылающие головни, чей жар Кейн успел позабыть, и тёмные руки развязали его; другие сняли тело колдуна и уложили на землю.

Кейн смутно понял, что негры считают случившееся делом рук Н'Лонги и связывают месть колдуна с ним самим. Он наклонился и положил руку на плечо колдуна. Сомнений не было: тот мёртв. Он взглянул на другие тела. Сонга тоже был мёртв, и то существо, что убило его, лежало без движения.

Кейн уже начал подниматься, но замер. Грезит ли он, или в самом деле ощутил внезапное тепло в мёртвой плоти под своей рукой? С помутившимся рассудком он снова склонился над телом колдуна и медленно почувствовал, как теплота разливается по его членам и кровь вновь начинает вяло сочиться по жилам.

Н'Лонга открыл глаза и уставился на Кейна снизу вверх — с пустым выражением новорождённого. Кейн смотрел, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и видел, как знакомый змеиный блеск возвращается во взгляд, как толстые губы колдуна расплываются в широкой ухмылке. Н'Лонга сел, и среди негров поднялось странное песнопение.

Кейн оглянулся. Все негры стояли на коленях, раскачиваясь, и в их криках Кейн различал слово «Н'Лонга!», повторяемое снова и снова — исступлённый рефрен ужаса и поклонения. Когда колдун поднялся, все пали ниц.

Н'Лонга кивнул, словно удовлетворённый.

— Великий колдовство — великий фетиш, я! — объявил он Кейну. — Ты видеть? Мой дух уходить — убивать Сонга — возвращаться ко мне! Великий магия! Великий фетиш, я!

Кейн перевёл взгляд на Чёрного Бога, громоздившегося в тенях, на Н'Лонгу, простершего руки к идолу, словно в заклинании.

«Я вечен (Кейну почудилось, что так говорит Чёрный Бог); я пью, кто бы ни правил; вожди, убийцы, колдуны проходят призраками мертвецов сквозь серые джунгли; я стою, я властвую; я — душа джунглей» (говорил Чёрный Бог).

И вдруг Кейн вернулся из призрачных туманов, в которых блуждал.

— Белый человек! В какую сторону он бежал?

Н'Лонга что-то крикнул. Десятки тёмных рук указали направление; откуда-то ему протянули рапиру. Туман рассеялся; он снова был мстителем, бичом нечестивых; со стремительностью тигра он выхватил клинок и исчез.

5. КОНЕЦ КРОВАВОГО СЛЕДА

Ветви и лианы хлестали Кейна по лицу. Удушливые испарения тропической ночи поднимались вокруг, как туман. Луна, уже высоко плывшая над джунглями, очерчивала чёрные тени белым сиянием и выкладывала на лесном полу причудливые узоры. Кейн не знал, впереди ли тот, кого он ищет, но сломанные ветви и примятый подлесок говорили, что здесь кто-то прошёл — и прошёл торопливо, не разбирая дороги.

Кейн неуклонно шёл по этим следам. Веря в справедливость своего возмездия, он не сомневался, что незримые силы, правящие людскими судьбами, рано или поздно сведут его с Ле Лу лицом к лицу.

Позади гудели и ворчали барабаны. Что за повесть несли они этой ночью — о торжестве Н'Лонги, о гибели чёрного царя, о низвержении белого-человека-с-глазами-леопарда, — и повесть более тёмную, такую, что можно лишь шептать с приглушённой дрожью: безымянное колдовство.

Не грезит ли он? — думал Кейн на ходу. Не часть ли всё это какого-то злого волшебства? Он видел, как мертвец встал и убил и снова пал; он видел, как человек умер и вернулся к жизни. Неужто Н'Лонга и впрямь послал своего духа, свою душу, свою жизненную суть в пустоту, подчинив себе мёртвое тело? Да, Н'Лонга умер подлинной смертью там, привязанный к столбу, а тот, что лежал мертвецом на алтаре, поднялся и совершил то, что совершил бы Н'Лонга, будь он свободен. Затем незримая сила, оживлявшая мертвеца, угасла — и Н'Лонга ожил вновь.

Да, думал Кейн, приходится признать это за факт. Где-то в мрачных дебрях джунглей и рек Н'Лонга наткнулся на Тайну — тайну власти над жизнью и смертью, преодоления оков и пределов плоти. Как эта тёмная мудрость, рождённая в чёрных и залитых кровью тенях этого сурового края, была открыта колдуну? Какая жертва оказалась столь угодна Чёрным Богам, какой обряд столь чудовищен, что они отдали знание этой магии? И какие бездумные, вневременные странствия совершал Н'Лонга, когда решал послать своё «я», своего духа, по далёким туманным странам, достижимым лишь через смерть?

«В тенях — мудрость (рокотали барабаны), мудрость и магия; ступай во тьму за мудростью; древняя магия бежит света; мы помним утраченные века (шептали барабаны), когда человек ещё не стал мудр и глуп; мы помним зверобогов — змеиных богов, обезьяньих богов и безымянных, Чёрных Богов, тех, что пили кровь и чьи голоса разносились среди тёмных холмов, тех, что пировали и вожделели. Тайны жизни и смерти принадлежат им; мы помним, мы помним» (пели барабаны).

Кейн слышал их, продолжая путь. Повесть, которую они рассказывали разукрашенным перьями чёрным воинам выше по реке, он перевести не мог; но с ним они говорили на свой лад, и язык этот был глубже, первозданней.

Луна, стоявшая высоко в тёмно-синем небе, освещала ему путь и дала ясный обзор, когда он наконец вышел на поляну и увидел стоящего там Ле Лу. Обнажённый клинок Волка длинно серебрился в лунном свете, и он стоял, расправив плечи, с прежней дерзкой улыбкой на лице.

— Долгий путь, мсье, — произнёс он. — Он начался в горах Франции, а заканчивается в африканских джунглях. Мне наконец наскучила эта игра, мсье, — и вы умрёте. Я бы даже не бежал из деревни, если бы — признаю открыто — это дьявольское колдовство Н'Лонги не потрясло мне нервы. К тому же я видел, что всё племя обратится против меня.

Кейн осторожно приближался, гадая, какой смутный, забытый отблеск рыцарства в душе разбойника побудил его принять открытый бой. Он наполовину подозревал ловушку, но его зоркие глаза не могли уловить ни тени движения в джунглях по обе стороны поляны.

— Мсье, к бою! — Голос Ле Лу зазвенел. — Пора положить конец этой дурацкой пляске вокруг света. Здесь мы одни.

***

Теперь они сошлись на расстоянии клинка, и Ле Лу, не договорив фразы, внезапно бросился вперёд со скоростью молнии, нанося яростный укол. Человек помедленнее погиб бы на месте, но Кейн парировал и послал свой клинок серебряной молнией, распоров тунику Ле Лу, когда тот отскочил назад. Волк признал провал своей уловки диким смехом и обрушился с захватывающей дух стремительностью и яростью тигра, и клинок его очертил белый стальной веер.

Рапира звенела о рапиру — два фехтовальщика бились. Они были огонь и лёд. Ле Лу сражался неистово, но расчётливо, не оставляя брешей, используя каждый промах противника. Он был живым пламенем — отскакивал, бросался вперёд, финтил, колол, отбивал, рубил, — хохоча, как безумец, осыпая врага насмешками и бранью.

Мастерство Кейна было холодным, расчётливым, отточенным. Ни одного лишнего движения, ни единого жеста без крайней необходимости. Казалось, он уделяет обороне больше сил и времени, чем Ле Лу, однако в его атаке не было и тени нерешительности, и когда он колол, клинок вылетал со скоростью разящей змеи.

Ростом, силой и длиной рук они почти не различались. Ле Лу был чуть быстрее — на мимолётную, едва уловимую долю, — но искусство Кейна достигало более тонкого совершенства. Фехтование Волка было огненным, стремительным, подобным жару из горна. Кейн был ровнее — менее инстинктивный, более думающий боец, хотя и он был прирождённым воином, наделённым той координацией, какой обладает лишь природный боец.

Укол, парирование, обманное движение, внезапный вихрь клинков…

— Ха! — Волк взревел торжествующим хохотом, когда на щеке Кейна выступила кровь из пореза. Словно вид крови распалил его ещё пуще, он атаковал, как зверь, именем которого был назван. Кейн отступал под этим кровожадным натиском, но выражение пуританского лица не менялось.

Минуты летели; звон и лязг стали не стихали. Теперь они стояли в самом центре поляны; Ле Лу — невредим, одежда Кейна — красна от крови, сочившейся из ран на щеке, груди, руке и бедре. Волк злобно и насмешливо скалился в лунном свете, но сомнение уже закралось в его душу.

Дыхание его стало частым и хриплым, рука начала уставать; что за человек из стали и льда стоит перед ним и, кажется, не слабеет? Ле Лу знал, что нанесённые им раны неглубоки, но даже так — непрерывное кровотечение к этому времени должно было подточить силы и быстроту противника. Но если Кейн и чувствовал, как убывают его силы, он этого не показывал. Угрюмое лицо его не менялось, и он вёл бой с той же холодной яростью, что и в начале.

Ле Лу чувствовал, как тают его силы, и в одном последнем, отчаянном усилии собрал всю ярость и мощь в единый выпад. Внезапная, непредвиденная атака, слишком бешеная и стремительная, чтобы глаз мог уследить, — взрывной всплеск скорости и ярости, которому не мог бы противостоять ни один человек, — и Соломон Кейн впервые пошатнулся, ощутив, как холодная сталь рвёт его тело. Он отшатнулся, и Ле Лу с торжествующим воплем кинулся следом, выдернув окровавленный клинок, с задыхающейся насмешкой на губах.

Меч Кейна, подкреплённый силой отчаяния, встретил клинок Ле Лу в воздухе — встретил, удержал и вывернул. Победный крик Волка замер на его губах, когда шпага, со звоном вырванная из руки, отлетела прочь.

На мимолётный миг он застыл, раскинув руки, словно распятый, и Кейн услышал, как его дикий, насмешливый хохот звенит в последний раз, — когда рапира англичанина прочертила серебряную линию в лунном свете.

ЧЕРЕПА В ЗВЕЗДАХ

1

Он рассказал, как по земле бродят убийцы под Каиновым проклятьем, с багровой пеленою на глазах и пылающим в мозгу пламенем. Ведь пролитая кровь навеки запятнала их души клеймом.

— Гуд.

***

В Торкертаун ведут две дороги. Одна, короткая и прямая, пересекает голую нагорную пустошь, другая, куда более длинная, вьётся и петляет средь кочек и трясин болота, огибая невысокие холмы с востока. Путь опасный и утомительный — тем сильнее изумился Соломон Кейн, когда запыхавшийся юнец из деревни, которую он только что оставил позади, нагнал его и заклинал Господом Богом идти болотной дорогой.

— Болотной дорогой! — Кейн уставился на мальчишку.

Высоким худощавым человеком был этот Соломон Кейн; тёмная бледность лица и глубокие, полные мрачных дум глаза казались ещё суровее из-за невзрачного пуританского платья, которое он неизменно носил.

— Да, сударь, так куда безопаснее, — ответил юноша на его удивлённое восклицание.

— Стало быть, дорогу через пустошь стережёт сам сатана — ведь ваши односельчане остерегали меня от другого пути.

— Из-за трясин, сударь, — в темноте вы их можете не заметить. Лучше бы вам вернуться в деревню и продолжить путь поутру, сударь.