Палачи

Он перевёл взгляд на Каэля, и ирония сменилась чем-то другим — пониманием, что ли. Они столько лет были рядом. А теперь — расходятся.

— А вот вам, ребята, повезло. Тишины наглотаетесь.

Каэль усмехнулся уголками губ. Он стоял, скрестив руки, и ветер трепал край его шарфа. Лук за спиной отзывался на каждый порыв лёгким гулом.

Дрейвен шагнул вперёд и коротко кивнул — скорее самому себе, чем остальным.

— Надеюсь, и нам скучать не придётся. У этих… как их там, святош, — он усмехнулся и почесал рыжую бороду, — есть хоть что-то поинтереснее, чем храмы и проповеди?

— Их называют светоносцы, — пробурчал Каэль. — И да, вряд ли там будет скучно. Если бы там было скучно, нас бы туда не послали.

Сарет, до этого молча разглядывавший горизонт, медленно повернул голову. Его тёмные глаза блеснули, а на губах заиграла та самая улыбка — тонкая, предвкушающая.

— Вперёд. Окрапим песчаные дюны их кровью.

Холодный ветер пронёсся между ними, взметнув края плащей и бросив в лица горсть колючей пыли. Будто сам мир подчёркивал: здесь они разделяются. Здесь их пути расходятся, возможно, навсегда.

Никто не прощался. В Клане это не было принято. Слова прощания — не для них. А для тех, кто не уверен, что встретится вновь. А они — встретятся. Где-нибудь. Когда-нибудь. В этом мире или в следующем.

Торн первым развернулся и зашагал по восточной тропе. Рейн, насвистывая что-то себе под нос, двинулся следом — лёгкий, пружинистый, словно не в поход шёл, а на прогулку. Их фигуры быстро растворились в тумане.

Каэль, Дрейвен и Сарет повернули на юг. Три тени, три силуэта на фоне серого неба. Шаги гулко стучали по камню, и этот звук ещё долго эхом отдавался от стен Логова.

А за их спинами, в тумане, медленно закрывались ворота. Тяжёлые. Древние. Словно сам монастырь знал: он отпустил не просто убийц. Он отпустил тех, кто изменит мир. Или сожжёт его дотла.

Дорога к железным сердцам.

Дорога пролегала сквозь обшарпанные деревни Империи — грязные улицы, обломки былого величия, где нищие и попрошайки протягивали руки, неся в глазах надежду и отчаяние в одном флаконе. Колеи, разбитые телегами, заросшие сорной травой. Стены домов, крытых почерневшей соломой, помнили времена получше, но теперь лишь вздыхали и оседали под собственной тяжестью.

Торн шагал впереди, в броне. Железная маска на нижней части лица и капюшон скрывали его черты, плащ тяжёлыми складками покрывал спину, и со стороны он казался не человеком — живым доспехом, что движется сам по себе. Рейн шёл рядом. Его лицо скрывала маска, из-под плаща виднелся голый торс, испещрённый старыми шрамами, а на поясе за спиной покоилась катана. Его глаза блуждали по измученным лицам прохожих, по сгорбленным спинам, по дрожащим пальцам, что тянулись к ним за подаянием.

— Видишь этих людей? — тихо начал он. — Если бы нас не забрали в клан, какова была бы вероятность, что мы стояли бы здесь, среди них?

Торн от скуки ответил сдержанно, не замедляя шага.

— Никто не знает. Бедные и богатые живут на одной земле, но их восприятие бытия настолько отличается, будто они существуют в разных мирах. И бедных в Империи гораздо больше, чем богатых. Такова жизнь.

Рейн кивнул, но мысли его уже понеслись дальше — он никогда не останавливался на чём-то одном.

— А знаешь, что меня по-настоящему поражает? Вот смотри. Количество живых тел в мире ограничено. Время и пространство не бесконечны — значит, есть предел тому, сколько существ может появиться и прожить. Но души? Их количество, кажется, безгранично.

Торн приподнял бровь, слегка оттягивая слова Рейна в голове. Он не отвечал, и Рейн продолжил — тише, но с нарастающим жаром.

— Я думаю, души бесконечны, потому что каждый раз, когда появляется новый человек, рождается уникальное самосознание. Нет ни одного примера рождения человека без души, без личности. Значит, душ гораздо больше, чем тел.

Он остановился посреди дороги, и голос его стал чуть громче, словно он делился тайной, которую только что открыл.

— А значит, существует бесконечное число душ, которые никогда не смогут родиться, не смогут обрести тело. Наше рождение — настолько невероятно редкое событие, что шансы родиться кем угодно, в любой временной промежуток, стремятся к нулю. Мы — исключение в бесконечном море нерождённых.

Торн молчал, глядя вдаль, где дорога исчезала за горизонтом. Ветер нёс пыль, и она оседала на его наплечниках серой вуалью. После долгой паузы он выдохнул — тяжело, но без раздражения.

— Ты опять слишком много думаешь не о том, Рейн. Мы здесь. А значит, стоит просто жить.

Рейн замолчал на мгновение. Его взгляд снова скользнул по иссохшим лицам прохожих, по пустым глазам, по дрожащим рукам, что тянулись к ним, но уже не надеялись. Когда он заговорил, голос его был тихим, но пронзительным — как лезвие, что входит между рёбер.

— Скажи, Торн… если бы у тебя был выбор — родиться таким, как они: бездомным, нищим попрошайкой, обречённым прожить всю жизнь в муках и страданиях, — или вообще не рождаться… что бы ты выбрал?

Торн, молча глядя вперёд, чуть наклонил голову. Тяжело вздохнул. Его шаг не сбился, но плечи под бронёй напряглись.

— Жизнь сама по себе — это испытание, — сказал он ровно, — и в ней нет смысла искать справедливость. Жизни убийц тяжелы и полны боли и страданий. Тебе ли этого не знать.

Он посмотрел на Рейна, и в его взгляде мелькнул холодный огонь — не злой, и не добрый. Торн продолжил, и его голос звучал как удары молота по наковальне.

— Возможно, для тебя, с твоими мыслями, жизнь — это игра с вероятностями и душами. Для меня — это дорога, по которой нужно идти, не оглядываясь, даже если она усыпана шипами. Я не выбирал, где родиться и кем стать. Но теперь я здесь. И даже если это значит быть бездомным и нищим — я приму и это.

Рейн слегка улыбнулся под маской — улыбка не была видна, но она чувствовалась в том, как дрогнули уголки прорезей для глаз. Он словно нашёл в ответе Торна то, что искал, — подтверждение какой-то своей, одному ему ведомой теории.

— Путь для каждого свой. Но стоит помнить: каждый, кто рождается, выигрывает некую лотерею невозможности — шанс существовать. И в этом — вся трагедия. И вся красота.

Граница между Империей и Железным Союзом не была отмечена стеной. Её выдавал сам воздух.

Когда Палачи пересекли границу, за спиной у них осталась дорога, на обочинах которой прятались худые бродяги и попрошайки, тянувшие руки к проходящим. Здесь же — пустота. Чистые обочины. Никаких шатров, грязных костров или криков о милостыне. Будто сама земля здесь была выметена, вычищена, выскоблена до стерильной гладкости.

Убийцы подходили к городу, в котором должна была состояться встреча с Гифтрой.

— Смотри, Торн, — тихо сказал Рейн, наблюдая, как вдоль дороги проезжает механическая карета. Её колёса двигались без лошадей, и внутри слышался тихий гул магических двигателей — низкий, ритмичный, как сердцебиение. Та же энергия питала уличные фонари: тонкие медные трубы тянулись вдоль мостовых, уводя куда-то в недра города.

Над ними, из громкоговорителей, закреплённых на металлических опорах, звучал ровный, лишённый эмоций голос.

— Железный Союз гордится новыми достижениями под руководством Великого Эйдоса! Запущена третья производственная линия по созданию автоматических артиллерийских платформ. Уровень производства вырос на двенадцать процентов!

По улицам шагали патрули — люди в длинных чёрно-серых мундирах, с широкими ремнями и медными эмблемами на груди. В руках — автомагическое оружие: вытянутое, обтекаемое, явно родственное тому, что продавали в Империю, но с дополнительными стальными обвесами. Патрульные двигались синхронно, как детали одного механизма, и их лица были такими же ровными, как их шаг.

В небе медленно проплывали огромные дирижабли с гербом Союза — шестернёй, внутри которой сиял символ магического ядра. Их винты вращались тихо, почти беззвучно, но с каждым их движением чувствовалась мощь машин, покоривших воздух. Тени от дирижаблей скользили по земле, накрывая целые кварталы.

Городская застройка поражала своей цельностью: дома тянулись ввысь, как стальные пальцы, и внутри каждого жило сразу по нескольку сотен человек. Никаких особняков и хижин — только одинаковые башни, серые, с одинаковыми окнами, одинаковыми дверями. Здесь не было ни бедняков, ни богачей. Все одеты просто, без вычурности, но опрятно — будто никто не имел права выглядеть хуже остальных. Не было и разительных контрастов: никто не выделялся роскошью, но и нищеты не ощущалось. Каждый жил примерно одинаково, в одинаковых помещениях, ел одинаковую еду, работал на одинаковых фабриках.

Рейн, глядя на ровные ряды зданий и одинаково одетых людей, чуть склонил голову.

— Видишь, Торн… Здесь людей сгладили, как камни в реке. Никто не выше, никто не ниже. Удобно, конечно, когда все одного размера… только вот река от этого мертвеет.

Торн прятал взгляд под капюшоном. Его голос прозвучал глухо, но в нём слышалась задумчивость.

— Может, они сами так решили. А может, невольно попали в такие обстоятельства. Разницы для них уже нет.

Они шли по краю города, туда, где последние дома уступали место дымящимся горам металлолома и завалам ржавых механизмов. В воздухе висел резкий запах гари и химикатов — здесь, на окраине, располагался завод по переработке мусора, который никогда не спал. Его трубы чернели под тяжестью сажи, а громыхающие механизмы изредка испускали рёв, напоминая о живом сердце индустриального монстра.

Вокруг валялись обломки сломанных машин и выброшенные детали, которые в руках искусных мехамантов могли обрести новую жизнь. На фоне тёмных конструкций казалось, что сама земля пропитана металлургическим потом и смолой.

Торн и Рейн сняли капюшоны и заняли позицию в стороне от основных проходов.

Прошло несколько минут, когда к ним медленно подошла фигура. Женщина с механической рукой — точно такой, как описывал старший мастер. Полностью чёрный костюм, плотно облегающий тело, был создан из материалов, защищающих от химикатов и отравляющих веществ. По шее выступало металлическое кольцо-воротник, от которого тянулись тонкие трубки к небольшому устройству на поясе. Полуобритая голова была покрыта татуировкой змеи — та петляла вокруг шеи, поднималась к виску и словно кусала глаз, замирая в вечном броске.

Она остановилась перед ними, внимательно оглядела — с ног до головы, не упуская ни одной детали, — и с холодным, но чуть ироничным тоном спросила.

— Ночь без звёзд?

Торн, услышав фразу-пароль, шагнул вперёд и произнёс ровно, без колебаний.

— Ночь для тех, кто видит в темноте.

Гифтра кивнула — коротко, по-деловому.

— Я — Гифтра. Следуйте за мной, тут лучше не задерживаться.

Она развернулась и, не оглядываясь, повела их через узкий, грязный проезд между двумя заброшенными мастерскими. Сырой туман стелился вдоль земли, цеплялся за ноги, а вдалеке гудели огромные перерабатывающие установки. Где-то над головой снова заговорил громкоговоритель — всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом, — но слов уже было не разобрать.

Гифтра остановилась у неприметной двери в стене — едва заметно вдавленной в кирпичную кладку, скрытой слоем копоти. Постучала два раза, потом один, потом ещё два. Дверь приоткрылась, и из щели блеснули настороженные глаза.

— Это я, открывай, — коротко бросила она.

Глаза из щели посмотрели на её спутников, сузились.

— А это кто с тобой?

— Помощь из Империи.

Дверь скрипнула, пропуская их внутрь. На пороге стоял коренастый мужик в плотном рабочем фартуке, с механическим глазом, который тихо щёлкал, фокусируясь на каждом из них по очереди. Линзы в его глазнице вращались, подстраиваясь. Он смерил незнакомцев коротким взглядом и хмыкнул.

— Ну, наконец-то… Нам как раз не хватало сильных магов.

Отступил в сторону, пропуская. Внутри оказалось просторное подземное помещение — низкое, но вытянутое, с потолком, укреплённым металлическими балками. Воздух был тяжёлым от запаха масла и едва уловимого аромата химикатов. Слева у длинного стола двое возились с оружием: один проверял затвор автомагической винтовки, и та тихо гудела, отзываясь на прикосновения; другой протирал клинок с едва заметным фиолетовым свечением, и от лезвия поднимался лёгкий дымок. Дальше, у карты города, трое обсуждали что-то вполголоса, отмечая маршруты на узких улицах и споря до хрипоты.

По углам стояли ящики с припасами, батареи, оружейные стойки. У стены жужжала и посверкивала огнями полуразобранная машина на шести тонких ножках — кто-то её ремонтировал, не отвлекаясь на появившихся гостей. В дальнем конце помещения, за перегородкой, слышался звон посуды и запах дешёвой похлёбки — там был маленький импровизированный кухонный уголок.

Гифтра сбросила капюшон и повернулась к ним. Её лицо было таким же резким, как и всё в ней, — острые скулы, тонкие губы, холодные глаза.

— Добро пожаловать в ячейку Палачей Железного Союза. Здесь мы живём, работаем… и иногда умираем.

Она подвела их к столу, за которым трое спорили, нависая над картами.

— Это Торн и Рейн, — громко сказала Гифтра. — Из имперской ячейки Клана Палачей. Маги.

Кто-то из группы поднял брови и оторвав взгляд от карты.

— Маги? Ну и что вы можете? Пламя из ладоней, молнии, даёте благословение или, может, разрезаете людей силой мысли?

Торн слегка повёл плечом. Его голос прозвучал ровно, без тени бахвальства.

— Нет. Этого мы не делаем. Мы работаем с другим видом магии. Обычных магов, которых ты перечислил, очень легко убить — в отличие от нас.

В зале повисла пауза. Несколько человек переглянулись — кто-то с интересом, кто-то с недоверием, а кто-то с непонимаем, зачем тогда вообще нужны такие маги. Гифтра чуть прищурилась и нарушила повисшую тишину.

— В Железном Союзе магию не используют так, как в Империи или Церкви Света, — заговорила она, и её голос стал жёстче. — Здесь она — не фокусы и не благословения. Её применяют исключительно как топливо или боеприпасы для оружия. Ни огненных шаров, ни исцеляющих чудес. У нас она — ресурс. Чистая энергия, которую закачивают в механизмы, оружие, двигатели.

Она обвела взглядом собравшихся. Даже те, кто уже слышал это раньше, слушали внимательно.

— Железный Союз — не Империя. Здесь за всем следит Эйдос. Это машина. Центральный вычислитель, который видит всё, что происходит в городах Союза. Он распределяет работу, ресурсы… и смерть. Если Эйдос посчитает кого-то лишним, приказ на ликвидацию поступит раньше, чем человек успеет осознать, что сделал не так.

Рейн, до этого молча разглядывавший потолок и, казалось, не слушавший, вдруг подал голос.

— Машина, которая решает, кому жить, а кому умирать… Занятно. И как, справедливо хоть?

Гифтра посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— Справедливость тут ни при чём. Эйдос не знает этого слова. Он знает только эффективность, порядок, стабильность, результат.

Она снова склонилась над картой и зацепила пальцем длинную линию, ведущую к метке на востоке.

— У нас был человек. Инженер. Он тайно снабжал нас схемами и чертежами — мехапротезов, оружия, боевых модулей. Имел связи с теми мехамантами, которые получают доступ к новейшим образцам. — Её палец скользнул дальше, к красной отметке. — Но про него прознали. Арестовали. Если он попадёт к Эйдосу, машина вытянет из него всё, что он знает. И про наш клан, и про нашу сеть мехамантов, через которую мы получаем технологии.

Она наклонилась ниже, и её голос стал жëстче.

— Его будут перевозить на военном дирижабле. Под усиленным конвоем. Они понимают, что за ним стоит кто-то серьёзный, и охраняют его так, будто везут сердце самого Союза.

Гифтра выпрямилась и обвела взглядом всех собравшихся.

— Наша задача — вытащить его, пока он ещё жив и пока Эйдос не успел дотянуться. Если мы его потеряем — потеряем и все связи, и доступ к технологиям.

Торн, до этого молча изучавший карту, поднял голову.

— Что известно о конвое?

Гифтра провела пальцем по размеченной карте, оставляя на бумаге лёгкий след.

— Конвой преимущественно состоит из стражей с автомагическими ружьями. Это не проблема — мы с такими сталкивались. — Она помедлила. — Но самое неприятное, если в составе окажется много механических големов. Эти твари работают на магической энергии, и броня у них — как у сейфа. С ними придётся тяжелее всего.

Она подняла взгляд, оценивая реакцию собравшихся. Кто-то нахмурился. Кто-то сжал кулаки.

У стола стояли трое из местных убийц Клана — те, с кем Торну и Рейну предстояло идти на штурм.

Первый — Дитрих. Он возвышался над остальными, будто кусок крепостной стены, что каким-то чудом встал на ноги. Вместо обеих рук у него из плечевых гнёзд торчали закреплённые прямо в плоти магопитательные блоки, из которых выходили два громоздких ствола. Латунные кожухи, трубы отвода пара, мерное шипение при каждом вдохе — всё говорило о том, что это не просто пушки, а оружие, способное перемалывать отряды врагов в кровавую пыль. Его массивные сапоги скрипели при каждом движении, а внутри корпуса что-то тихо гудело — не то сердце, не то двигатель.

Второй — Конрад. Сухой и жилистый, весь опутанный сетью тонких медных трубок, что проходили по телу, исчезали под одеждой и снова выходили на поверхность у запястий и шеи. Он копался в паукообразном устройстве, с виду напоминавшем детскую игрушку, но явно предназначенном для боевых действий. Каждое движение его пальцев вызывало тихий звон и щелчок — механическое насекомое дёргало лапками и затихало, ожидая настройки.

Третий — Бран. Самый молодой из троих, с нервным блеском в глазах и вечно испачканными сажей пальцами. Он играл небольшой сферой из чёрного металла, перекатывая её между костяшками с ловкостью фокусника. Пахло взрывчаткой — едкой, кислой, как уксус. На поясе болталось ещё с десяток таких же сфер: одни помечены красным, другие чёрным. Вся экипировка Брана была лёгкой, но карманы оттопыривались от гранат и ловушек.

— Итого нас вместе с новичками шесть человек для штурма конвоя, — глухо прорычал Дитрих. Его голос рвался сквозь металлический резонатор в горле, искажаясь в низкий, механический гул. — Не маловато?

— Это и так почти всё боевое крыло Клана здесь, — ровно ответила Гифтра. Она не повысила голоса, но каждое слово прозвучало весомо. — Эти двое, — она кивнула на Рейна и Торна, — и есть наша подмога. Поэтому их и прислали сюда.

Рейн облокотился на стол и обвёл взглядом собравшихся. Его маска чуть качнулась.

— Красота. Прямо как сплочённая семья… только с перестрелками, взрывами и оторванными головами.

Гифтра чуть прищурилась. Уголки её губ дёрнулись, но она не улыбнулась — лишь холодный блеск в глазах на мгновение стал острее.

— Здесь, в Железном Союзе, есть поговорка: "Человек без общества — просто лысая обезьяна".

Торн нахмурился. Его бровь поползла вверх.

— И что это значит?

— Это значит, что любой из нас — всего лишь продукт того, что создали другие. — Гифтра оперлась обеими руками о стол и подалась вперёд. — Мы можем быть сильными, быстрыми, опасными… но только потому, что пользуемся оружием, которое придумали не мы. Магией, которой нас обучили мастера в кланах и академиях. Знаниями, которые собирали веками. Выбрось любого из нас в дикую среду — без оружия, без технологий, без помощи других людей, — и мы будем ничем не лучше любого дикого зверя. И так же, как между двумя зверями нет настоящей разницы, так и между нами её не останется.

Рейн тихо хмыкнул. Его пальцы легонько постучали по ножнам катаны.

— Хорошо, что я люблю общество. Оно меня кормит, одевает и даёт оружие. А я, в свою очередь, даю ему… смерть.

Гифтра выпрямилась и обвела всех жёстким взглядом.

— Ладно, хватит болтовни. Готовьтесь к предстоящей миссии.

Слова упали, как приговор, отрезав лишние слова.

Путь к Солнцу.

Пески постепенно редели. Красноватая пустыня, в которой застревал каждый шаг, сменялась каменистыми равнинами. Над ними тянулось небо — бледное, словно выжженное солнцем, без туч, без обещания дождя. Воздух дрожал от зноя, и горизонт плыл, искажая очертания дальних скал.

Изредка попадались караваны: длинные вереницы людей и вьючных животных, гружённых бочками с водой, свёртками тканей, металлическими клетками с птицами. Каждый караван сопровождали паломники в серых плащах, лица которых скрывали капюшоны. Они шли босыми ногами по раскалённым камням, и ступни их были покрыты коркой засохшей крови и пыли. В руках они держали тонкие палки с вырезанными на них символами света — круги с расходящимися лучами. Люди приветствовали друг друга коротким поклоном и словами, что звучали как заклинание, как молитва, как последняя надежда.

— Да благословит вас Создатель своим светом.

Эти слова звучали не механически — в них была и усталость, и вера, и надежда. Мужчина в длинной белой накидке, с амулетом в форме семилучевого солнца на груди, произносил фразу старцу, и тот отвечал тем же, прижимая ладонь к сердцу.

Каэль, Сарет и Дрейвен шли по дороге, что вывела их к первым поселениям. Город, словно выросший из песка, предстал перед ними во всей своей суровой красоте. Белые стены из глины и камня отражали палящее солнце так, что больно было смотреть. Арочные дома из светлого камня теснились вдоль улиц, крыши — куполообразные, с маленькими окошками, чтобы прятать прохладу от зноя. Узкие улочки петляли между высоких стен, а в тени аркад прятались торговцы, раскладывая ткани и специи на грубых деревянных прилавках.

Женщины в серых одеяниях скрывали нижнюю часть лица полупрозрачной вуалью; лишь глаза оставались открытыми — тёмные, настороженные, любопытные. Мужчины носили просторные белые рубахи и повязки на головах. Лишь священнослужители выделялись ярко: золотые швы на одеждах, амулеты с символом семилучевого солнца на груди. На каждой площади стояли столбы для публичных наказаний, у подножия которых лежала свежая зола — тёмная, жирная, ещё хранящая запах горелой плоти.

Каэль шёл чуть позади. Его глаза холодно изучали окружающих. Он не отвлекался на молитвы, не вслушивался в благословения — он смотрел на детали. На ржавые цепи, которыми паломники сковывали себе запястья во имя покаяния, и на то, как металл впивался в кожу, оставляя кровавые дорожки. На худых мальчиков, тянущих за собой повозки, где сидели их учителя света — толстые, сытые, с благостными улыбками. На то, как торговцы заворачивали голову белыми тканями, чтобы скрыть шрамы от ожогов — признак участия в церемониях очищения, где плоть прижигали священным светом.

Каэль смотрел на колонну паломников, тянущуюся по песку. Одни шли, сжимая губы в фанатичной улыбке, и глаза их горели огнём, который не имел ничего общего с теплом. Другие — словно тени, шагавшие из страха или привычки, и в их лицах не было ни надежды, ни веры — только пустота.

— Некоторые люди здесь до безумия преданы вере, — сказал он негромко. — А некоторые — всего лишь её жертвы.

Сарет усмехнулся. Его глаза блеснули, как у зверя в темноте, — голодные, оценивающие.

— Они выдумали себе Создателя, потому что сами — ничто. Пустые. Жалкие. Им нужен повод не чувствовать себя грязью под ногами. Вот и цепляются за сказки, молятся Создателю, будто это придаёт вес их существованию. Но сами выглядят как ободранные, полудохлые псы.

Дрейвен фыркнул, поправляя ремень с топорами. Его рыжая борода дёрнулась в усмешке.

— Да какая нахрен разница, во что они верят? Пусть молятся хоть камню. В бою всё равно закричат одинаково, когда сталь будет рвать их плоть.

Каэль покачал головой. Его голос стал тише, но твёрже.

— Нет, Дрейвен. Фанатик идёт в бой с улыбкой. Он верит, что смерть — награда, и в этом его сила. Но в том и трагедия: он даже не понимает, что его жизнь украли.

Сарет тихо рассмеялся, и смех его звучал зловеще — как шорох песка по костям.

— Пусть молятся, пусть умирают с улыбкой. Когда их Создатель не придёт, чтобы их спасти, — я увижу их настоящие лица.

Солнце жгло камни и песок. Воздух колебался в горячих слоях, заставляя видения плясать перед глазами, и каждый вдох был как глоток раскалённого пара. Дрейвен заметил, что их запасы воды подошли к концу — фляги болтались на поясах пустые и лёгкие, — а без воды дальнейший путь грозил опасной усталостью.