Сказание о Ямата Кагура

— Ты помнишь, я рассказывал тебе про ту постоялицу храма? Она стояла под дождем. Я соврал, что не знал о чем, она тогда молилась.

— Причем здесь это? Пожалуйста, береги силы.

— Она просила исцеления…У великого Будды. Она болела. Как ты думаешь? Будда ей ответил?

— Думаю, да. Ты же сам мне говорил, что у тебя было видение.

Иссай болезненно улыбается.

— Хотару, она умерла.

Слезы предательски катятся по моей шее, капают на руки, застилают обзор.

— Я не понимаю. К чему все это?

— Я похоронил ее в горах, поближе к Богу. Тогда шел снег. Было красиво.

— Не говори мне этого, Иссай…Не говори. Ты мучаешь меня.

— Хотару, про то видение… Истинный Будда это любовь… К людям. Не к статуям. Сделай так, что в твоей жизни было много любви. Слышишь?

Не говори мне этого, Иссай! Не будь таким эгоистом! Иначе…иначе… тебя возненавижу!

Уголки губ монаха в последний раз вздрагивают. Он шепчет:

— Много любви…

Глаза мальчишки стекленеют. Рука бессильно падает на солому. Он мертв.

Кричу громко, страшно, закинув голову назад. Это крик раненого зверя.

Вскакиваю, выхватываю меч из ножен. Клинок со свистом рассекает воздух.

— Кто?! Кто пошел к настоятелю?! Кто из вас, псов, продал его?!

Сабуро молчит, крепче сжимая кулаки. Джин медленно переводит холодный, презирающий взгляд на Рэна.

Из угла выходит противный крестьянин. Тот самый. С масляным лицом. Он смотрит на окровавленное тело монаха без тени жалости, но с мрачной правотой.

— Пока вы тут все слезы лили над отваром да травки толкли… кто-то оказался умнее. Кто-то пошел и сдал святошу. Потому что в этом мире, девка, за все надо платить. Монах думал, что можно спасти шлюху и остаться чистеньким? Нет. Небо забрало его жизнь взамен ее. Сама подумай — ни один так другой донес бы на нашего Иссая.

Медленно опускаю меч. Лицо темнеет от злости. Тихо, сквозь зубы выдавливаю.

— И кто же это сделал?

Гробовая тишина.

— Кто?

Крик оглушает всю пристройку. В тишине слышен плачь маленькой Юки, прижимающей к себе кролика. Но мне плевать на нее. Если никто ни признаётся, начну с настоятеля.

Медленно, с тихой злостью, шагаю в сторону святилища.

— Хотару… не надо! Не бери грех на душу! Прошу тебя…

Вырывается у Юки.

— Оставь её, Юки. Безумие — единственное, что у нее осталось после того, как эти святоши сломали ему ребра. Не мешай ей красить снег.

Голос Джина как под водой. И в висках пульсирует. Бум. Бум. Бум. Что за адская боль? Мне мерещится или Рэн действительно закрывает проход к святилищу? Да как он смеет?

— Это бессмысленно, Хотару! Уходи, пока монахи не подняли весь гарнизон. Ты не сможешь убить их всех!

Это уже не имеет значения. Ничего не имеет значения. Иссай умер. А значит, у меня ничего не осталось. Отпихиваю гэнина, и тот падает, словно тростинка, прибитая ветром. Надо же…Во мне проснулось столько силы. Это похоже на одержимость. Впрочем, кому какая разница? Чем черт ни шутит.

С этой ухмылкой влетаю в зал. Там полумрак. Ряды зажжённых свеч колышаться при ветре от ходьбы. Деревянный пол, начищенный до блеска, словно зеркало, отражает мой силуэт. Я гляжу в это темное отражение и вижу…себя. Безумную, злую, черную…

— Вы заплатите за убийство Иссая!

Крик, словно гром, оглушает стенки храма. Золотая статуя Будды грустно смотрит на нас, людей.

— Как смеешь ты повышать голос в храме, бесстыжая дева?

Из тени выходят трое монахов-воинов с тяжелыми нагинатами. Они окружают меня, угрожая напасть.

Но у меня есть приемущество — мой дар. Миг. И время резко замедляется. Звук падающих капель дождя за окном становится оглушительным, как удары барабана. Вспышка…И мои зрачки сужаются, как у змеи, готовящейся к прыжку.

Я вижу все. Все движения. Предвижу все атаки. Перед тем как первый монах делает реальный выпад, появляется полупрозрачный «призрак» его движения на полсекунды раньше. Синеватый силуэт копья уже пронзает воздух там, где сейчас окажется настоящее оружие. Отлично! Теперь вы все у меня попляшите!

Левый монах хочет сделать резкий колющий выпад нагинатой в грудь. Но…я просто отшагиваю в сторону до того, как копье сорвалось с места. Лезвие проходит в миллиметре от моего кимоно, оставляя атакующего с носом. А сейчас отличный момент чтобы самой нанести удар. Скользящим движением вдоль древка отсекаю нападающему кисти рук. Монах кричит, согнувшись над обрубками своего тела. Это было так просто. Раз и нету кистей. Даже забавно.

Два оставшихся монаха решают сплатить усилия. Наивные. Они думают, я не догадаюсь, какой трюк они планируют провернуть. Призрачные фантомы монахов бьют одновременно: один рубит сверху по диагонали, второй делает подсечку по ногам. Изящно прогибаюсь назад (уходя от верхнего рубящего удара) и одновременно выставляю катану вертикально вниз. Подсекающая нагината натыкается на лезвие моего клинка. Клинг! Раздается звук металлического скрежета. Отталкиваюсь от древка врага ногами, делаю сальто назад, приземляюсь на одно колено и одним размашистым круговым ударом перерубаю сухожилия обоим противникам. Надо же. Во мне столько силы…Столько власти над их маленькими жизнями…

Но тут в зал врываются Рэн и Джин. Какая досада. Эти двое заберут все самое вкусное. Они серьёзно уверены, что я нуждаюсь в их помощи? Тут же откуда не возьмись прибывает вторая волна монахов: пять человек с дубинами и короткими мечами. Видя гибель своих товарищей, они с криками кидаются на гэнинов. Святая простота. От скуки наблюдаю за боем. И только сейчас замечаю, что гэнины дерутся грязно, хаотично и тяжело. Рэн отбивает атаки яростно и наотмашь. Он блокирует удар дубины своим наплечником, хрипит от боли, бьет монаха головой в лицо и добивает ножом в горло. Его движения полны отчаяния и …вины? За что он винит себя? Джин, напротив, действует расчетливо и цинично. Он уклоняется от выпада, подставляет одного монаха под удар другого, саркастично ухмыляется и вонзает короткий клинок под куртку противника. «Эй, святоша, твой Будда отвернулся!» — бросает гэнин на ходу. И, конечно, они оба героически пытаются пробиться ко мне, чтобы спасти меня, свою глупую никчёмную госпожу. Зеваю. Надо найти настоятеля.

Настоятель находится в самой глубине зала, на возвышении. Он наблюдает за происходящим. Значит, когда мы тут рубились внизу, он просто смотрел на все как на шоу? Зло стискиваю зубы, прорываюсь сквозь толпу, оставляя за собой гору трупов.

Вот какой он настоятель — огромный мужчина в золоченой рясе, с тяжелым кованым деревянным посохом. И этот ублюдок бил моего милого Иссая? Сжимаю кулаки. Сейчас, скотина, ты у меня попляшешь.

— Твой монах нарушил обет! Мы очистили эту землю от скверны его порочной связи с тобой! И тебя ждет та же участь!

Мразь…С какой уверенностью ты это говоришь… Откуда ты знаешь, каким он был? Ты что, читаешь души людей? Считаешь себя душеведом?

Настоятель делает шаг с постамента. Вот! Сейчас! Вижу призрачную проекцию удара, которая уходит глубоко в пол. Смещаюсь на шаг вправо. Посох в щепки разносит половицы там, где я стояла. А ты непрост, падрэ. Путь ненасилия, говоришь? Вжих! Призрачная проекция удара оставляет в темноте дугообразный след — горизонтальный замах целиться мне в шею. Тут же падаю на спину, проскальзываю по гладкому деревянному полу прямо под летящим посохом. Находясь на полу, снизу вверх вонзаю катану в бедро святоши. Мужчина падает на одно колено, но не сдается — хочет достать меня ножом. Надо же. Вскакиваю. Миг. И я уже у него за спиной — дар показал мне траекторию его разворота. Перехватываю катану обратным хватом. А теперь время расправы! Без капли жалости, с леденящей жестокостью, наношу три быстрых удара: первый — в правое плечо (чтобы он выронил оружие), второй — под колени (чтобы полностью обездвижить), и финальный, медленный удар — вонзаю клинок в область ключицы, заставляя его пережить ту же долгую мучительную агонию, которую перенес Иссай. С гордой победой выдергиваю клинок. Настоятель падает ниц. К моим ногам. В зале наступает звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием раненого Рэна.

— Девчонка…

Хрипит смертника у меня под ногами.

— Ты гневишься на меня… Но…я отдал этому храму пятьдесят лет своей жизни…И что ты думаешь? Никогда…Никогда…не было здесь такого беспорядка. Всегда полы начищены. Цветы…во дворе. Будда весь блестел. Хе-хе…

Настоятель кашляет кровью.

— А что теперь? Храм уничтожен. Монахи освернены плотскими мыслями о женщине. Вековые традиции синтоизма исчезают. Мир уже тонет в грехе. Ты думаешь, что ты творишь праведный суд, но посмотри на себя. Разве этот твой мальчишка, Иссай, проповедовал насилие?

— Замолчи! Замолчи! Замолчи!

Срываюсь я. Одним мощным замахом отрубаю голову настоятелю. Голова, как тяжелое яблоко, катиться по полу, с открытыми глазами, оставляя после себя брызги крови.

Поднимаю голову и вдруг вижу, что Будда плачет. Кровь запачкала его глаза и стекает по щекам точно слезы. Настоятеля прав. Я чудовище.

Падаю на колени. В лужу крови. Тоненький лучь дневного света падает мне на лицо. Закрываю глаза ладонями, чтобы никто не видел мои слезы. Через какое-то время ко мне подходит Джин, осматривая поле боя. Он выдыхает струю холодного воздуха, с привычным сарказмом произносит:

— Красиво… Идеально чисто, госпожа. А теперь скажи — твое сердцебиение хоть немного замедлилось?

Поднимаю на него взгляд, в котором смешались опустошение и горькая, временная победа.

Рэн тяжело опирается на колонну, он ранен. У нас снова потери. Из-за меня.

В залитый кровью зал врываются Сабуро и его группа мятежников. Главарь банды кричит, указывая на трупы.

— Что ты наделала, Хотару?! Этот храм кормил всю округу! Рис больше не поступит, а власти повесят это на нас!

Рэн выступает вперед, загораживая меня, сжимая рукоять.

— Закрой рот, крестьянин. Она спасла свою честь.

Джин, напротив, опускает свой мечь, его голос привычно спокоен и насмешлив:

— Рэн прав, не стоит марать о вас руки. Но Сабуро здесь не ради споров о справедливости, верно?

Джин бросает холодный взгляд на темный угол зала. Там, вжавшись в стену, сидит Юки. Она в ужасе смотрит на трупы и обнимает свои исхудалые бока, словно пытается вжаться, спрятаться от этого мира.

Сабуро, этот внешне суровый великан, грубый, одноногий, со шрамами, вдруг робеет, смягчает тон, медленно шагая к девочке.

— Отдай нам Юки, Хотару. Ей не место с вами — дочерью самурая и псами-гэнинами. Ей место среди своих. Я выхаживал ее, когда она чуть не умерла от лихорадки, я в ответе за нее!

Поднимаю голову. Пронзаю взглядом старика. Да он издевается? Юки — все, что у меня осталось после Иссая. Последний лучь света. Надежда на искупление. Он хочет у меня ее забрать? Сжимаю пальцы на рукояти меча. Выростаю в полный рост.

— Она пойдет со мной. Я веду ее во дворец к моему брату. Он дайме, там она будет в безопасности и найдет свое место.

— Дайме даже не посмотрит на крестьянскую сироту! Ей нужна деревня, а не игры знати! Юки, иди ко мне.

Юки вздрагивает. Она переводит взгляд с меня на Сабуро. Судорожно сглатывает. Ее взгляд будто в тумане, пустой, мутный, далёкий. О чем же ты сейчас думаешь малышка? Включаю свой дар и …Ничего! Мурашки пробегают по моей спине. Как это возможно? Дар исчез? Нет. Не может быть. Я же только что использовала его в бое! Снова и снова пытаюсь подключиться к мыслям Юки. Но тщетно. Нет былой ментальной усталости, голова больше не болит. Но…неужели я больше не избранная, как говорил мне Массао? Из мрачных мыслей меня выводит голос Джина.

— Оставим споры. Юки, сама решай. С кем ты останешься? С дочерью самурая на пути во дворец или с этим крестьянином?

Наступает гробовая тишина. Все бунтовщики и наемники смотрят на маленькую сироту.Юки переводит взгляд на меня. С болью замечаю, что она напугана. Чем же? Провожу руку по лицу. Проклятье! Кровь! Тру и тру лицо, но кровь только размазывается. Смотрю в отражение на полу. Это я. Истинное мое лицо.

Девочка тихо всхлипывает, выдавливая из себя слова:

— Я… я пойду с госпожой Хотару.

Слава богам! Выдыхаю.

Сабуро ошеломленно произносит:

— Юки!

У великана опускаются плечи. За одну секунду он из могучего главаря банды превращается в одинокого старика.

Юки смотрит на Сабуро, лишь ниже опускает голову, ее голос дрожит.

— Госпожа Хотару права. Я… я должна идти с ней.

Рэн с облегчением выдыхает, пряча клинок. Джин качает головой, кривя губы в понимающей, печальной усмешке.

— Как знаешь. Но если с ней что-то случится во дворце… боги тебе не простят, Хотару.

Сабуро с досадой сплевывает на залитый кровью пол и отступает назад, уводя за собой остальных бунтовщиков. Тяжелые двери храма с грохотом закрываются, оставляя меня и моих наедине с тенями.

Дождь размывает серую землю у пристройки синтоитского храма. Стук лопат о каменистую почву глушит восхитетельную трель диких птиц. Но сейчас мне не до них. Я смотрю на тело Иссая, моего бедного милого мальчика, завернутого в грубую грязную рогожу — единственное, что мы нашли для достойного захоронения. Скоро моего бедного мальчика положат в яму, где темно и ничего не видно. Он будет совсем один…среди червей…посреди этой грязи. Как и при жизни, в этом проклятом храме с гниющими нравами. Почему Будда не защитил моего Иссая? Он же был таким юным, таким чистым…Ему ведь даже не исполнилось двадцати!

Рэн копает яростно, швыряя грязь в сторону с такой силой, будто пытается пробить саму землю. На его лице смешались капли пота и дождевой воды, а в потемневших глазах горит глухая, злая обида. Смотрю на него с презрением. Какой он может меня ревновать даже сейчас, когда дело касается Иссая?

Джин стоит чуть поодаль, опершись на рукоять меча, сохраняя безупречную, почти надменную осанку.

— Полегче, Рэн. Ты так докопаешь до самого горизонта.

Сухо и ровно произносит гэнин.

— Мертвецу уже всё равно, насколько глубока его постель. Настоятель позаботился о том, чтобы он заснул крепко.

— Заткнись, Джин.

Выплевывает Рэн, не переставая копать. Его голос дрожит от сдерживаемой ярости.

— Тебе-то что? Тебе всегда на всё плевать со своей колокольни.

— Мне просто претит бессмысленная трата сил, которая никого не вернет.

Парирует Джин.

Юки сидит на корточках под навесом, прижимая к груди крошечную деревянную фигурку кролика. Слёзы беззвучно текут по её грязным щекам.

Рэн втыкает лопату в землю и тяжело дышит.

— Готово. Пора.

Гэнины вдвоем опускают тело Иссая в узкую яму. Не могу на это смотреть! Неужели все так и закончится? Нет! Не могу в это поверить!

Отворачиваюсь. Со спины слышу глухой стук земли, которую сыпят на тело. Сворачиваюсь от боли. Как душно в груди. Будто хоронят не Иссая, а меня. Заживо.

Когда холм готов и обложен камнями, встаю перед Иссаем на колени. В грязь. Мой милый раненый мальчик…Нет. Сейчас я должна собраться. Ради последнего прощания:

— Иссай был… другим…Лучиком света в темном царстве. Ео сердце всегда оставалось искренним, чистым и открытым, несмотря на всю тьму вокруг нас. Он не боялся любить.

Юки садится вместе со мной. Она плачет. Поворачиваюсь к ней. Вытираю ей слезы.

— Не смей плакать. Иссай этого не оценит. Будь счастлива, Юки. Слышишь? Постарайся стать самой счастливой среди нас. Это и будет плата за его смерть.

Юки вытирает кулаком слезы. Молча кладет деревянного кролика рядом с грудой камней. Какая милая девочка.

И тут…Рэн резко поворачивается ко мне. Резко. Бросает прямо в лицо:

— Луч света? Из-за этого луча света мы теперь бежим как преступники! Нашли из-за кого рисковать головами! Обычный монах, который не умел держать язык за зубами.

Что он несет? Неужели он и правда такого мнения об Иссае?

Оглядываюсь на Джина в надежде на защиту. Но тот едва заметно и горько усмехается, только подливая масла в огонь своим холодным сарказмом:

— Как трогательно. Покойся с миром, праведник. Жаль только, что его святость не защитила его от палок настоятеля. Надеюсь, на том свете к нему проявят больше уважения, раз уж на этом он принес нам одни проблемы.

Тут я уже не выдерживаю.

— Замолчите! Оба!

Мой голос, словно обнажённый клинок, врезается в уши, заставляя сжаться даже маленькую Юки.

— Вы — мои гэнины, вы давали клятву верности! Но сейчас я вижу перед собой не воинов, а трусливых, мелочных псов, которые лают над свежей могилой! Иссай погиб, потому что проявил сострадание ко мне. Он погиб лютой, страшной смертью, пока вы стояли в тени. Как у вас хватает наглости осквернять его память своим ядовитым шепотом? Рэн, твоя обида ослепила тебя. Джин, твой мнимый ум превратился в дешевое шутовство. Если в вас не осталось чести, чтобы уважать чужую смерть — замолчите из уважения ко мне. Еще одно слово об Иссае в таком тоне, и вы пойдете к Сенсуке в кандалах как изменники!

Джин замирает.Умылка мгновенно слетет с его лица. Пальцы на рукояти меча побелели от напряжения.Рэн тяжело дышит, уставившись в землю, его скулы ходят ходуном от уязвленной гордости и ревности. Он молчит.

Юки только крепче вжимает плечи в шею и боиться вздохнуть.

Глубоко вздыхаю, возвращая себе ледяной самоконтроль, хотя мои плечи все еще мелко дрожат. Поворачиваюсь к отряду спиной.

— У нас мало времени. Выдвигаемся к моему брату Сенсуке. Только у даймё мы найдем защиту. И упаси вас боги заставить меня пожалеть о том, что я взяла вас с собой.

Слышу, как гэнины проверяют свое оружие, тушат остатки следов. Наконец все вместе цепочкой тянемся по раскисшей лесной тропе. И каждый думает о своем.

Глава 20. Возвращение

Дорогу заволокло снегом. Повсюду гнутые и почерневшие сосны.

Ни пения птиц, ни звука шагов. Слишком тихо.

Рэн спотыкается о корень выступающего из под снега дерева, ругается, озвучивая мои страхи вслух:

— Где все? Ни одной живой души на три мили вокруг. Ни безумных крестьян с вилами, ни разбойников Сёгуната. Словно все вымерли. Меня тошнит от этого молчания.

— Радуйся, Рэн.

С легкой усмешкой отвечает Джин.

— Меньше работы для твоего ржавого меча. Или ты так сильно соскучился по запаху паленой плоти?

— Заткнись, Джин. Мой желудок пуст, а ноги еле держат. Я хочу знать, с кем нам придется драться за следующую горсть риса, а не гадать в этой глуши.

Юки прижимается ко мне. Мягко кладу ладонь на плечо. Резюмирую:

— Земля Осаки никогда не бывала мирной. Держите ухо на остро.

Прохожу мимо очередного сугроба и…О, боги! Из под снега торчит замерзшая человеческая рука!

Вдоль обочины, прямо в придорожной канаве, лежат десятки таких же замороженных тел. Это и крестьянские бунтовщики в соломенных плащах, и самураи, облаченные в родовые доспехи с гербами.

Джин обходит трупы, брезгливо приподнимая носком обуви край чужого кабуто.

— Здесь не было масштабного сражения. Никаких следов конницы или долгих перестрелок.

Присаживаюсь на корточки перед одним из мертвых самураев.

— От чего именно они умерли? Раны глубокие, неровные… Будто их рвали дикие звери.

— Или что-то похуже.

Парирует Джин. Гэнин медленно подходит к телу молодого убитого ниндзя. Из порванного пояса бойца гордо блестит острый кунай. Юноша спокойно забирает оружие, вытягивает его в длину руки, пробует замах.

Рэн отворачивается, его бьет мелкая дрожь от злости и истощения.

Но Юки…На мое удивление девочка проделывает тоже самое, что и Джин. Она медленно опускается рядом с трупом, обчищает его, забирая оружие — кинжал. Для самообороны?

— Юки, не отставай. Если не хочешь пополнить эту коллекцию на обочине.

Замечает Джин. Юки мгновенно прячет кинжал под свои лохмотья и быстро семенит вслед за отрядом. Выходим на тракт, уводящий на встречу скрывающейся впереди Осаке.

Мы прошли уже добрую половину пути и больше. Всего сутки, и ворота родового поместья с радостью распахнут перед нами двери. Интересно, как там Сенсуке? Тенгоку? Юкимуро? Все изменилось. Люди… События…Политика… Мир буквально перекраивеаеся на глазах. Не очерствело ли сердце брата?

Ночуем мы под навесом циновки. Джин искусно натянул кусок ткани на два уцелевших столба крестьянской хижины. Под этим укрытием трясемся от холода. Единственное, что спасает слабый костерок, готовый затухнуть от одного дуновения ветра.

Молча жуем оставшийся рис, захваченный из храма синоитов. Рэн как загнанный зверь, мечется из стороны в сторону, думая о чем-то своем. Как бы я не пыталась залезть в голову гэнина, теперь, после потери моего дара, у меня это не получается. Так кто же донес на Иссая? Как мне теперь это разгадать? Проклятие! Нельзя, чтоб о потере дара узнали остальные. Это сделает меня уязвимой. Слепой посреди залпа огня.

Тут Рэн резко останавливается, поворачивается ко мне, бросает в лицо.

— Долго ты будешь делать вид, что меня здесь нет?

Поднимаю на него глаза. Выдыхаю. Очередной треп Рэна. Как я устала от напускного ребячество! Надо говорить как можно более спокойным выдержанным голосом, чтобы эта дешёвая драма закончилась, как можно скорее.

— Рэн, пожалуйста, успокой свой разум. Завтра переход в Осаку. Юки нуждается в нашей защите.

— К черту завтрашний переход! К четру девчонку! Я каждый день подставляю шею под ножи морадеров. Я тащусь через эту проклятую глушь, где из-за каждого куста на нас смотрит Ямата Кагура. И ради чего? Ради твоего высокомерного кивка?

— Ты гэнин на службе моего дома. Ты исполняешь долг.

Тут Рэн падает передо мной на колени, хватает мое запястье, грубо притягивая к себе.

— Я не ради твоего мертвого дома здесь! Мой долг остался в пепле той чёртовой заставы. Я здесь ради тебя. Ты обязана…ты должна мне, Хотару! За каждую каплю крови, которую я пролил защищая твою благородную шкуру. Ты думаешь, что твоя самурайская кровь делает тебя особенной? Ты просто избалованная девчонка, которая играет в милосердие, пока мы гнием заживо! Ответь мне. Скажи, что все незря!

— Если цена твоей преданности, моя постель, можешь сразу выметаться. С тобой или без тебя я дойду до поместья брата.

Лицо Рэна меняется. Из молящего о любви он мгновенно надевает маску злого, осунувшегося мужчины, непробиваемого ни нежными словами, ни грубыми упрёками.

Джин обливает с ног до головы холодным презрительным тоном сотоварища по мечу.

— Сядь, Рэн. Пока ты не наговорил на смертный приговор, который мне же и придётся исполнить.

Рен резко оборачивается на товарища, скалиться, точно зверь.

— А ты чего лезешь, умник? Тоже надеешься, что тебя поглядят по голове, если ты будешь паинькой? Да ты трус, Джин! Ты прячешься за своими шуточками, потому что боишься признать, что подохнешь здесь точно так же, ни с чем!

Джин делает шаг вперед, к Рэну. В темноте блестит до идеала отточенный кунай.

— Мои мотивы — мои мотивы.

Угрожающе произносит Джин.

— Но если ты еще раз прикоснешься к ней без ее позволения…Я лично проверю сколько в тебе осталось человеческого, а сколько уже сожрал Ямата Кагура. Сядь. Живо.

Рэн долго смотрит на своего товарища, затем переводит взгляд на меня. Со злостью сплевывает на землю. Отходит в самый дальний угол нашего убого укрытия, садится спиной к костру, обхватывает колени.

«Я готов сжечь этот мир до тла, лишь бы она продолжала идти вперёд со своей глупой, чистой и прекрасной верой в добро», — проносится у Джина в голове. Стоп. Я не ослышалась? Дар снова вернулся? Значит, не все потеряно. Закрываю глаза. Пытаюсь сконцентрироваться, но…ничего. Пусто. Может, дар теперь проявляться только в определённые моменты? И я никак это не могу контролировать?

— Госпожа Хотару

Отвлекает меня от мыслей Юки.

— Как вы думаете, те крестьяне…они нашли себе приют?

Вздрагиваю.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Нууууу…

Протягивает малышка.

— Тот крестьянин…Сабуро… Похоже, он не плохой. Он ухаживал за мной за мной весь день…и даже рассказал смешную историю, как он вместе с дочерью ходил в лес по дрова, и они там наткнулись на огромного оленя, а тот как давай удирать! Он смешно рассказывал.

Юки смеется так чисто и звонко, будто и не было никогда никакой смерти, голода, тех грязных мужчин на заставе. Значит, она всё-таки успела привязаться к этому чертовому оборванцу. Перевожу тему.

— Зачем тебе нож, Юки? Отдай его Рэну.

— Он мне нужен…Нужен для самообороны.

— Но ты в безопасности. Рядом с тобой я, мои гэнины Рэн и Джин. Разве этого не достаточно?

Юки не отвечает. Она уставилась в языки костра. В глазах отливают красные огоньки пламени… О чем ты сейчас думаешь, малышка?

— Ладно. Пора спать.

— Укладываю ее рядом с собой, укрывая зимней накидкой. Так и застываем — два тела, прижатые друг к другу в дикий мороз.

Утренний туман еще не успел скрыть вершины гор, как мы доходим до Осаки. Знакомый базар. Тут я покупала рисовые лепешки по 360 мон. Торгаши машут руками и пытаются перекричать друг друга: «Рисовая бумага! Подходите! Настоящая рисовая бумага!» «Шелк по 1 000 мон! Сшейте себе кимоно»! «Рыба! Свежая рыба!». Люди самых разных мастей пестрят по узким улочкам, задевая плечами бумажные фонари.