Вертикаль. Восхождение

— Я ухожу, — сказала Анка.

Грыз не поднял головы.

— Знаю. Вербовщика все видели. — Он переложил кругляш из одной кучки в другую. — В армию?

— Да.

— Хорошо. — Он наконец посмотрел на неё. — В утиле ты сдохнешь. В армии есть шанс.

— Я вернусь.

— Знаю.

— И отдам долг.

Грыз замер. Его пальцы, державшие кругляш, дрогнули. Он медленно положил его на стол и посмотрел на Анку поверх треснувшей линзы.

— Ты ничего мне не должна, чешуйка.

— Должна. Ты меня научил. Знания стоят дороже денег. Ты сам говорил.

— Я говорил про проценты. Не про это.

— Про это — тоже.

Грыз долго молчал. Потом кивнул — коротко, отрывисто.

— Когда вернёшься — вытащи меня отсюда. Не деньгами. Деньги я и сам заработаю. Вытащи меня... — он запнулся. — Вытащи меня к людям. Я забыл, как это.

Анка сжала амулет-гайку под робой.

— Вытащу.

— Знаю. — Он снял очки и потёр глаза. — Иди. И... не сдохни там.

— Не сдохну.

Она повернулась и пошла к выходу. У двери обернулась.

— Грыз.

— Что?

— Как зовут твою дочь?

Он посмотрел на неё. В его глазах — старых, усталых — что-то дрогнуло.

— Катя. Её зовут Катя.

Анка кивнула и вышла.

3

Перед уходом она зашла в цех.

Бригадир Ломакина стояла у конвейера, проверяя бункеры. Когда она увидела Анку, её лицо — обычно суровое — на секунду смягчилось.

— Слышала. В армию?

— Да.

— Жаль. — Ломакина вытерла руки о фартук. — Ты лучшая была. За три месяца — ни одного штрафа. Странно.

— Я вернусь.

— Не обещай. — Ломакина покачала головой. — Там, в Запретке, обещания не работают. Там работают автоматы.

Она протянула руку. Анка посмотрела на неё — узловатые пальцы, въевшаяся под ногти пластиковая пыль, чешуя на запястье. И пожала. Рукопожатие было крепким, сухим.

— Не сдохни, чешуйка, — сказала Ломакина.

— Не сдохну.

Это был первый раз, когда Анка услышала это прозвище от Ломакиной. До этого она была «новенькой». Теперь — «чешуйка». Что-то изменилось. Может быть, она стала своей. Может быть, просто перестала быть чужой.

Она вышла из цеха и направилась к призывному пункту. В кармане у неё лежали четыре СВ, дневник и амулет-гайка. Больше у неё ничего не было. Но теперь у неё был план. Армия. Гражданство. Марки. А потом — свобода. Не только для себя — для Грыза, для таких, как он, для тех, кто застрял на нижних уровнях и не мог выбраться.

Она не знала, получится ли. Но она обещала.

4

Медкомиссию она прошла легко. Врачи осматривали её, щупали, слушали. «Здорова. Годна. В разведку? — Нет, слишком мелкая. В пехоту? — Да, в пехоту». Анка не спорила. Она знала: главное — попасть в армию. Остальное — потом.

Ей выдали направление в учебный лагерь. И новую робу — серую, с нашивкой «Рекрут». Она провела пальцами по буквам. Рекрут. Это было лучше, чем соискатель. И намного лучше, чем «никто».

Вечером она сидела на своей койке — последний вечер в бараке. Запах пота, карболки, страха. Скрип нар. Кашель. Гул реактора. Она слушала этот звук и думала, что будет скучать по нему. Он стал частью её жизни. Частью её самой. Три месяца — это мало. Но для неё это была вечность.

Она достала дневник и записала:

«Записалась в армию. Завтра — учебный лагерь. Ломакина назвала меня "чешуйкой". Грыз сказал — вытащи его к людям. Я вытащу. Я обещала Лёньке. Я обещала Грызу. Я обещала себе. Если вернусь — всё изменится. Если нет... значит, так».

Она закрыла тетрадь. Прижала амулет-гайку к груди. Металл был холодным. Она согревала его дыханием, как делала каждую ночь с тех пор, как умер Лёнька.

Ей снилась Вертикаль. Огромная, ржавая, живая. Она стояла у ворот и смотрела вверх. И где-то там, наверху, был свет.

5

Утром она ушла.

Учебный лагерь располагался на уровне 1 — перестроенный склад, где раньше хранили запчасти для реактора. Теперь здесь были казармы, стрельбище, полоса препятствий. Пахло потом, порохом и оружейной смазкой. Этот запах был резким, он забивал ноздри и оседал на языке. Анка вдохнула его полной грудью. Он пах иначе, чем утиль. Он пах действием.

Их построили во дворе — пятьдесят человек, мужчины и женщины, молодые и не очень, все в серых робах с нашивкой «Рекрут». Анка стояла в первом ряду, вытянувшись в струнку. Она не знала устава, но знала: когда стоишь в строю, стой прямо. Это уважение. К тем, кто командует. И к себе.

Сержант вышел из казармы. Он был невысоким, но казался огромным. На правой ноге он прихрамывал — старая рана, плохо зажившая. На шее, поверх казённой робы, висел жетон — не стандартный армейский, а самодельный, вырезанный из ржавого металла. Анка заметила это сразу. Она всегда замечала детали.

— Рекруты! — рявкнул он. — Я — сержант Корнеев! Для вас — «господин сержант»! Три месяца я буду делать из вас солдат! Те, кто выживут, получат автомат и право умереть за Вертикаль! Вопросы?

Вопросов не было.

— Отлично! Первое занятие — рукопашный бой! Разбиться на пары!

Анка огляделась. Остальные рекруты разбивались по двое — кто с другом, кто с соседом. Она стояла одна. И тут перед ней вырос парень — здоровый, рыжий, с добродушной улыбкой.

— Лёха. Шестой, — сказал он. — Потому что шестой в семье. Давай в пару?

— Давай.

Они встали друг напротив друга. Лёха был выше на голову и тяжелее раза в два. Но Анку это не пугало. Она знала: размер не главное. Главное — скорость. И ещё — знать, куда бить.

Сержант Корнеев ходил между парами, поправляя стойки, показывая приёмы. Когда он подошёл к Анке и Лёхе, то остановился.

— Рекрут, — сказал он Анке. — Ты какая-то мелкая. Откуда?

— Пепельные поля.

— Там не выживают.

— Я выжила.

Корнеев хмыкнул.

— Посмотрим.

Он отошёл. Анка сжала кулаки. Она знала: здесь, в армии, всё будет иначе. Здесь нужно доказывать делом. Не словами. Не угрозами. Действием.

— Давай, — сказала она Лёхе. — Нападай.

Лёха замахнулся — и в следующую секунду оказался на земле. Анка провела приём, которому научил её отец ещё на Пепельных полях: болевой на горло, быстрый, невидимый глазу. Лёха хрипел и хлопал ладонью по земле.

Корнеев обернулся. Подошёл. Посмотрел на Лёху, на Анку.

— Повтори.

Она повторила. На этот раз — на другом рекруте. Тот упал так же быстро.

— Неплохо, — сказал Корнеев. — Кто учил?

— Отец.

— Хороший отец. — Он помолчал. — Как зовут?

— Анка.

— Фамилия?

— Нету. Просто Анка.

— Будешь «Чешуйка». Заслужила.

И пошёл дальше.

Анка стояла и смотрела ему в спину. Чешуйка. Сначала Ломакина. Теперь Корнеев. Что-то менялось. Может быть, она переставала быть чужой. Может быть, становилась своей.

6

Вечером она сидела на койке в казарме и писала в дневнике:

«Первый день в лагере. Сержант Корнеев назвал меня Чешуйкой. Я уложила двоих. Лёха Шестой — хороший парень. Кажется, мы подружимся. Завтра — стрельба. Я хочу научиться. Я хочу стать лучшей».

Она закрыла тетрадь и прижала амулет-гайку к груди. Металл был тёплым — она согрела его своим телом. Ей снился Лёнька. Он стоял на стрельбище и целился из автомата в ржавую мишень.

— Смотри, Анка, — говорил он. — Я попал.

— Ты молодец, — отвечала она.

— Я научился.

— Я тоже научусь.

— Я знаю. Ты всегда учишься.

Она проснулась затемно. В казарме было тихо — все спали. Где-то далеко билось сердце реактора. Анка лежала и смотрела в ржавый потолок. Завтра — стрельба. Завтра — ещё один шаг.

Она была готова.

КОНЕЦ ПЯТОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 6. РЕКРУТ

1

Учебный лагерь пах потом, порохом и оружейной смазкой.

Этот запах стал фоном жизни Анки — таким же привычным, как когда-то запах дыма и сухой грибницы в землянке, как запах горелого пластика в утиле, как запах карболки в бараке. Она втягивала его полной грудью каждое утро, когда выбегала на построение, и он был ей приятен. Он пах целью.

Первый месяц был самым трудным. Их гоняли до изнеможения: кроссы по лестничным пролётам с полной выкладкой (двадцать кило на спине, и каждый килограмм через час казался тонной), отжимания на бетонном полу (холод проникал сквозь ладони до локтей), рукопашный бой до синяков (Анка считала синяки по вечерам — десять, двенадцать, пятнадцать). Сержант Корнеев не давал поблажек никому — ни мужчинам, ни женщинам, ни тем, кто падал без сил. Он просто стоял над упавшим и ждал, когда тот встанет. И падавший вставал. Потому что взгляд сержанта был страшнее усталости.

Анка не падала. Она была легче большинства рекрутов, но выносливее. Запретка научила её терпеть. Голод, холод, боль — всё это она уже проходила. Кросс с выкладкой был неприятен, но не смертелен. Смертельно было сидеть в землянке и смотреть, как умирает брат. После этого всё остальное казалось просто работой.

Она знала, зачем она здесь. Не только за гражданством. За деньгами. За будущим. Разведчики получают двойную премию за рейды — сто пятьдесят Марок вместо ста. За год можно накопить на пай. За два — на мастерскую. За пять — выкупить Грыза и ещё останется. Она считала каждую Марку ещё до того, как заработала. Это помогало бежать быстрее.

На второй месяц началась стрельба.

Их привели на стрельбище — длинный подземный тир, вырубленный в бетоне. Стены были покрыты ржавыми потёками и отметинами от рикошетов. Пахло порохом, разогретым металлом и озоном — этот запах был резким, почти электрическим, он забивал ноздри и оставался на языке. В конце тира, в свете тусклых ламп, стояли мишени — ржавые листы с намалёванными силуэтами. Инструктор, сухой мужчина с бельмом на левом глазу, раздал автоматы.

Анка взяла ВА-1 в руки. Автомат был тяжёлым — тяжелее, чем она ожидала. Металл был холодным и шершавым. От него пахло смазкой и чем-то ещё — может быть, старой кровью. Она провела пальцами по цевью, по ствольной коробке, по прикладу. Оружие. Настоящее оружие. Не нож, не палка, не камень. Автомат.

— Первое правило, — сказал инструктор. — Оружие — это продолжение тела. Если ты боишься его — ты труп. Если ты уважаешь его — ты солдат. Если ты любишь его — ты псих. Будьте солдатами.

Анка вскинула автомат к плечу. Приклад упёрся в ключицу — тяжело, но удобно. Она заглянула в прицел. Мишень была далеко — пятьдесят метров, не меньше. Она нажала на спуск.

Выстрел.

Отдача ударила в плечо — резко, неожиданно. Анка покачнулась, но устояла. Запах пороха стал гуще, он окутал её, как облако. В ушах звенело. Она опустила автомат и посмотрела на мишень. Рваная дыра в левом краю.

— Неплохо для первого раза, — сказал инструктор. — Но недостаточно. Ещё.

Она выстрелила снова. И снова. И снова. Тридцать патронов. Тридцать выстрелов. Тридцать раз отдача била в плечо, и каждый раз она удерживала автомат. К концу стрельбы её руки дрожали, уши заложило, но она чувствовала странное, неожиданное удовлетворение. Она попала в мишень. Не в центр, но попала. В первый раз в жизни она выстрелила из автомата — и попала.

— Ещё, — сказала она себе. — Я научусь.

И она научилась.

2

На третьем месяце Анка уже была первой по стрельбе среди женщин и третьей среди всех рекрутов. Её пули ложились кучно — не в «яблочко», но близко. Инструктор хмыкал: «Если бы ты ещё и видела получше — была бы снайпером». Анка не спорила. Она не хотела быть снайпером. Она хотела быть солдатом.

Взвод, в котором она служила, был пёстрым. Тридцать человек — бывшие соискатели, цеховые рабочие, пара мигрантов из Запретки. Анка быстро нашла своё место. Она не лезла в лидеры, но и не пряталась. Работала. Стреляла. Училась. И постепенно замечала, как меняется отношение к ней.

Сначала была настороженность. Потом — уважение. Потом — прозвище.

«Чешуйка».

Оно прилипло к ней после того случая в рукопашной. Тот самый Злой — здоровенный парень по имени Дима, сын цехового мастера, считавший мигрантов «грязью», — не мог забыть, как она уложила его в первый день. Он ждал реванша.

И однажды вечером, после отбоя, он подошёл к её койке.

— Эй, Чешуйка. Разговор есть.

Анка села. В казарме было темно — только аварийные лампы горели у выхода. Пахло потом, портянками и оружейной смазкой. Она смотрела на Диму и ждала.

— Я хотел извиниться, — сказал он.

Это было неожиданно. Анка молчала.

— Я тогда... ну, в первый день... я думал, ты просто грязь. С Пепельных полей. А ты... — он запнулся. — Ты не грязь. Ты солдат. Лучше многих. Я был неправ.

Анка кивнула.

— Принято.

— И всё?

— А что ещё?

Дима помолчал. Потом протянул руку.

— Мир?

Анка посмотрела на его ладонь — широкая, грубая, с мозолями от автомата. Пожала.

— Мир.

Он ушёл. Анка легла и закрыла глаза. Она думала о том, что человек, который называл её «грязью», только что попросил прощения. Это было странно. И это было правильно. Может быть, Вертикаль действительно меняла людей. Может быть, не всех. Но некоторых — да.

3

На третий месяц учёбы их вывели в имитацию Запретки.

Это был трёхдневный выход — полоса препятствий, разбитая в руинах старого пригорода. Полуразрушенные здания, кислотные лужи, ржавые остовы машин. Всё как в настоящей Запретке, только без мутантов. Вместо них — инструкторы с холостыми патронами.

Взвод Анки выдвинулся утром. К вечеру они должны были занять позицию в старом депо и держать оборону. Но Анка заметила кое-что ещё на подходах.

— Здесь будет засада, — сказала она Корнееву.

— Почему?

Она указала на следы на грязи — свежие, едва заметные. И на ветер.

— Тихо. Слишком тихо. Птиц нет, крыс нет. И ветер дует с востока, а не с юга. Здесь овраг — он меняет направление. Если зайти с запада, через овраг, нас не заметят.

Корнеев долго смотрел на неё.

— Откуда знаешь про ветер?

— Отец учил. На Пепельных полях ветер — единственное, что не врёт.

Корнеев кивнул.

— Веди.

Она повела взвод через овраг. Они обошли засаду и заняли позицию с тыла. Инструкторы, ждавшие их в засаде, были захвачены врасплох. Взвод Анки выиграл бой, не потеряв ни одного человека.

Вечером Корнеев подошёл к ней.

— Ты не просто солдат, Чешуйка. Ты — разведчица.

— Я просто читаю следы.

— Нет. Ты читаешь местность. Это другое. — Он помолчал. — Я напишу рекомендацию. В разведку. Если хочешь.

Анка сжала амулет-гайку под робой.

— Хочу.

Она знала, что это значит. Разведчики получают двойную премию за рейды. Сто пятьдесят Марок вместо ста. Год в разведке — и у неё будет достаточно, чтобы выкупить Грыза. Два года — и она сможет купить пай в Цехе Логистики. Три — и она станет кем-то. Не соискателем. Не номером. Пайщицей.

4

Четвёртый месяц. Экзамен.

Их вывели на настоящее стрельбище — не в тир, а в руины. Мишени были разбросаны среди обломков: одни статичные, другие — на пружинах, имитирующие движение. Нужно было пройти полосу, поразить все цели и вернуться.

Анка прошла.

Она двигалась как учил отец — бесшумно, перебежками, прижимаясь к стенам. Каждый выстрел был точным. Каждая цель поражена. Когда она вернулась на исходную, инструктор молча показал ей результат: девяносто восемь процентов попаданий. Лучший результат среди женщин. Третий — среди всех.

На построении сержант Корнеев вызвал её из строя.

— Рекрут Чешуйка. За отличные показатели в боевой подготовке и тактическое мышление рекомендована в разведку. С сегодняшнего дня — рядовой разведывательного взвода.

Он протянул ей жетон резервиста — металлический кругляш с гравировкой. И автомат ВА-1 — новенький, ещё пахнущий заводской смазкой.

Анка взяла его. Руки не дрожали.

— Служу Вертикали.

— Служи, Чешуйка. Служи.

Вечером она сидела на койке в казарме. Последний вечер в лагере. Завтра — в часть. Завтра — в разведку.

Она достала дневник и записала:

«Я — солдат. У меня есть автомат и жетон. Разведчики получают 150 Марок за рейд. Это почти вдвое больше, чем в пехоте. За год накоплю на пай. За два — выкуплю Грыза. За три — стану пайщицей. Я не тороплюсь. Но я считаю. Всегда считаю. Корнеев сказал: "Ты не из Запретки, Чешуйка. Ты из Вертикали". Может, так и есть. А может, я и то, и другое. Завтра — в разведку. Я готова. Лёнька, я иду дальше. Обещаю».

Она закрыла тетрадь. Прижала амулет-гайку к груди. Металл был тёплым. Она согрела его своим теплом.

Ей снились Пепельные поля. Они расстилались до horizon — серые, мёртвые, но почему-то не страшные. Там, вдалеке, стоял Лёнька и махал ей рукой.

— Ты идёшь? — спрашивал он.

— Иду, — отвечала она.

— Я знал. Ты всегда идёшь.

КОНЕЦ ШЕСТОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 7. ПЕРВЫЙ РЕЙД. ГОСПИТАЛЬ

1

Первый рейд начался с воя сирены.

Анка стояла в строю вместе с другими разведчиками — двенадцать человек, два отделения. Вокруг гудел гаражный уровень: механики заливали топливо в баки «Стрекозы» — лёгкого разведывательного вездехода, обшитого ржавыми листами брони, с турелью ДШК на крыше и кислотным плащом, свисающим с бортов, как обвисшая кожа. Рядом урчали два мотоцикла с колясками — их называли «блохами» за мелкую дрожь на холостом ходу. Пахло соляркой, разогретым металлом, оружейной смазкой и потом. Анка вдыхала этот запах и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не страх, нет. Ожидание.

Командир взвода, лейтенант Шрам, стоял перед строем. Он был невысоким, коренастым, с лицом, изрезанным шрамами — один тянулся от виска до подбородка, пересекая губу, отчего казалось, что он всё время усмехается. Но он не усмехался. Он никогда не усмехался.

— Задача, — сказал он. Голос был глухим, как из бочки. — Разведка заброшенного госпиталя в секторе четыре. Сорок километров на северо-восток. По данным чешуйников, там склад медикаментов и рентгеновский аппарат. Наша цель — разведать, зачистить, забрать. Вопросы?

— Какое сопротивление? — спросила Анка.

— Предположительно — тихушники. Гнездо. Пять-шесть особей. Может, больше.

— Потери?

Шрам посмотрел на неё.

— Разведка без потерь не бывает. Но мы постараемся. — Он обвёл взгляд строй. — В головном дозоре — Чешуйка и Рыжий. Остальные — по машинам. Выдвигаемся через десять минут.

Анка проверила автомат — привычным движением, как учил Корнеев: магазин, затвор, предохранитель. Руки не дрожали. Она сжала амулет-гайку под робой. Металл был холодным. Это помогало.

Рыжий — молодой парень с веснушками и вечно растрёпанными волосами — подошёл к ней.

— Первый рейд?

— Первый.

— Не ссы. Шрам — мужик суровый, но своих не бросает. — Он ухмыльнулся. — И ты тоже не ссы. Я слышал про тебя. Чешуйка. С Пепельных полей. Говорят, ты тихушника ножом завалила.

— Было.

— Ну вот. А тут их всего пять. Ерунда.

Анка не ответила. Она знала: в бою «всего пять» могут оказаться сотней. Или одним — но в самый неподходящий момент. Она помнила школу. Помнила, как стояла в темноте, не дыша, пока тихушник проходил мимо. Помнила, как нож вошёл в основание черепа. Тогда ей повезло. Сейчас нужно было не везение. Нужен был расчёт.

2

«Стрекоза» неслась через Запретку, подпрыгивая на ухабах. Анка сидела в головном дозоре, вцепившись в поручень, и смотрела вперёд. Ветер хлестал в лицо кислотной пылью. Запах солярки смешивался с запахом ржавчины. Мимо проплывали руины — остовы домов, покосившиеся столбы, ржавые машины.

Через два часа показался госпиталь.

Он стоял на окраине мёртвого города — длинное приземистое здание с выбитыми окнами и провалившейся крышей. Стены были покрыты подтёками ржавчины и плесенью. Вокруг — заросли сухой грибницы и остовы машин «скорой помощи» с выцветшими крестами на бортах.

Шрам поднял руку. Колонна остановилась.

— Чешуйка, Рыжий — вперёд. Проверить периметр.

Анка и Рыжий двинулись к зданию. Они шли молча, пригибаясь, держа автоматы наготове. Под ногами хрустело битое стекло. Пахло плесенью, старыми лекарствами и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Так пахла гниющая плоть.

Они вошли через разбитое окно подвала. Внутри было темно и сыро. Лучи фонарей выхватывали из мрака обломки мебели, ржавые каталки, опрокинутые шкафы с медикаментами. Где-то капала вода. Где-то скрипел металл.

Анка шла первой. Она читала следы — как учил отец. Вот здесь прошёл тихушник: три пальца, глубокий отпечаток в пыли. Вот здесь — ещё один. Свежие. Совсем свежие.

— Контакт, — прошептала она в рацию.

И в этот момент они ударили.

3

Тихушники вынырнули из темноты — бесшумно, как всегда. Анка даже не заметила откуда. Первый прыгнул на Рыжего — тот вскрикнул и упал, автомат вылетел из рук. Когти вспороли бедро — глубоко, до кости. Кровь хлынула на бетонный пол — тёмная, почти чёрная в свете фонаря.

— Контакт! Контакт! — заорал кто-то в рации.

Анка не слушала. Она вскинула автомат и дала короткую очередь. Тихушник, рвавший Рыжего, дёрнулся и откатился. Второй прыгнул на неё — она ушла перекатом, чувствуя, как когти царапают воздух в сантиметре от лица. Выстрел. Ещё выстрел. Тихушник рухнул.

Рыжий хрипел. Кровь текла из раны — быстро, слишком быстро. Артерия.

— Шрам! Рыжий ранен! Артерия!

— Держитесь! Идём!

Анка оттащила Рыжего за опрокинутую каталку. Пережала артерию пальцами — как учили на медподготовке. Кровь была горячей и липкой, она текла сквозь пальцы, заливала рукав. Рыжий смотрел на неё мутными от боли глазами.

— Не бросай... — прохрипел он.

— Не брошу. Держись.

Она стреляла с одной руки — левой, непривычной, но автомат слушался. Ещё один тихушник выскочил из-за шкафа — она сняла его одиночным. Ещё один — с потолка, она даже не заметила, как он там оказался. Очередь. Мимо. Очередь. Упал.

В коридоре загрохотали шаги. Взвод Шрама ворвался в подвал. Автоматные очереди, крики, топот. Тихушники заметались — они не любили открытого боя. Шрам снял одного из подствольника. Ещё один упал под огнём пулемётчика.

Через несколько минут всё было кончено.

Анка сидела на полу, прижимая пальцы к ране Рыжего. Руки дрожали. Она смотрела на его лицо — бледное, в веснушках. Он уже не хрипел. Глаза были открыты и смотрели в потолок.

— Рыжий, — сказала она. — Рыжий, ты слышишь?

Он не отвечал.

Подошёл Шрам. Опустился на корточки, проверил пульс. Покачал головой.

— Готов.

Анка отпустила артерию. Кровь больше не текла. Нечему было течь.

— Ты сделала всё, что могла, — сказал Шрам. — Больше, чем многие.

Анка не ответила. Она смотрела на свои руки — в крови, в пыли, в чём-то ещё. Руки, которые только что держали жизнь и не удержали.

Шрам поднялся.

— Зачистить подвал! Найти склад! Грузим всё, что есть!

4

Склад нашли в дальнем крыле. Медикаменты — несколько ящиков с ампулами, бинты, йод. И рентгеновский аппарат — старый, довоенный, но в рабочем состоянии. Шрам присвистнул.

— Это на пятьсот Марок тянет. Если не на тысячу. — Он повернулся к бойцам. — Грузите. Аккуратно.

Анка стояла в стороне. Она смотрела на ящики с медикаментами и думала о том, что если бы они пришли на час раньше, Рыжий был бы жив. Если бы она заметила засаду на минуту раньше. Если бы...

— Не казнись, — сказал Шрам, подходя. — Первый бой — всегда дерьмо. Всегда потери. Ты держалась. Прикрывала его. Стреляла с одной руки. Я такое редко видел.

— Он звал маму, — тихо сказала Анка. — Перед тем, как умереть. Звал маму.

— Все зовут. — Шрам отвернулся. — Все.

Обратный путь был тихим. Вездеход тащился через Запретку. Рядом с Анной на полу кузова лежало тело Рыжего — завёрнутое в брезент. Она смотрела на него и не плакала. Она разучилась плакать. Но что-то внутри неё стало другим. Что-то затвердело.

Вертикаль встретила их сиреной — на этот раз не тревоги, а возвращения. Ворота открылись. Их ждали.

5

Вечером Анка сидела в казарме. Руки всё ещё дрожали. Она смотрела на свои пальцы — они были чистыми, она отмыла их трижды, но всё равно чувствовала кровь. Горячую, липкую.

Она достала дневник и записала:

«Рыжий умер. Я держала его руку. Он звал маму. Премия — 40 Марок на мой счёт. Плюс боевые — ещё 20. Итого 60 Марок за рейд. Это больше, чем я заработала бы в утиле за полгода. Но я не знаю, радоваться или плакать. Я не плакала с тех пор, как похоронила Лёньку. Наверное, разучилась. Грыз говорил — деньги пахнут. Эти пахнут кровью. Я запомню этот запах. И когда-нибудь сделаю так, чтобы он больше не появлялся».

Она закрыла тетрадь и прижала амулет-гайку к груди. Металл был холодным. Как всегда.

Ей снился Рыжий. Он стоял у ворот Вертикали и улыбался. «Ты не бросила», — говорил он. «Я не бросаю», — отвечала она. «Знаю. Поэтому ты — Чешуйка».

На рассвете она проснулась. Руки больше не дрожали.

Она была готова к следующему рейду.

КОНЕЦ СЕДЬМОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 8. БИРЖА

1

Центральный Расчётный Банк «Ковчег» располагался на уровне минус десять — в самом сердце Вертикали, куда Анка никогда не спускалась.