Вертикаль. Восхождение

— Тебе пора, — сказал он. — А мне — сюда.

Он кивнул на ржавый лист, под которым лежал.

Анка проснулась. За бортом грузовика проплывали руины. Солнце — серое, размытое — клонилось к закату. Она достала дневник и записала:

«Меня подобрал караван. Сержант сказал — две Марки за проезд. Или десять СВ. Я не знаю, что это. Но узнаю. И заплачу. Я всегда плачу. Лёнька приснился. Он улыбался. Я не умею плакать. Но, кажется, я научилась».

Она закрыла тетрадь и прижала к груди амулет-гайку.

Впереди была Вертикаль.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ГЛАВЫ

--

ГЛАВА 3. ВОРОТА

1

Вертикаль выросла из мглы на рассвете пятого дня.

Сначала Анка приняла её за гору — странную, неестественно ровную, уходящую в серое небо. Но гора не могла быть такой. Гора не могла блестеть ржавыми боками в лучах мутного солнца. Гора не могла дышать — а эта дышала: из тысяч отверстий в броне поднимался пар, смешиваясь с облаками кислотной взвеси, и вокруг башни висело марево, как над раскалённым металлом.

Чем ближе подъезжал караван, тем больше Анка понимала: всё, что она знала о мире, было неправдой. Она думала, что люди живут в землянках и руинах. Что «поселение» — это двадцать человек у старой насосной станции. Что «город» — это мёртвый пригород, где она пряталась в подвалах. Но это... это было за пределами её воображения.

Башня уходила в небо на километр, если не больше. Её нижние уровни опоясывали пристройки — склады, цеха, гаражи, слипшиеся друг с другом, как соты. Вокруг башни, насколько хватало глаз, кипела жизнь. Машины — десятки машин: грузовики, вездеходы, мотоциклы. Люди — сотни людей: они двигались между постройками, грузили ящики, перекрикивались, куда-то спешили. Пахло соляркой, ржавчиной, дымом, потом. Звуки сливались в низкий, утробный гул, от которого вибрировало в груди.

Анка смотрела, вцепившись в борт грузовика. Её пальцы побелели. Она не знала, страх это или восторг. Может, и то, и другое.

— В первый раз? — спросил мужчина с ожогами. Его голос был глухим, как из бочки.

Она кивнула.

— Держись. Сейчас шлюз. Там не страшно. Там... по-другому.

— Как?

— Увидишь.

2

Грузовик въехал в огромный металлический ангар, пристыкованный к подножию башни. Ворота за ним закрылись — тяжёлые, ржавые, с лязгом, от которого заложило уши. Свет померк. Анка зажмурилась, привыкая к полумраку. Пахло железом, машинным маслом и чем-то ещё — резким, химическим. Так пахло в землянке, когда мать жгла плесень для настоя. Но здесь этот запах был гуще, плотнее, он забивал ноздри и оседал на языке.

Шлюз.

Она слышала это слово от отца. Место между мирами. Вход в Вертикаль.

— Выходим! — крикнул сержант.

Анка спрыгнула на бетонный пол. Ноги загудели — после долгой езды тело отвыкло от твёрдой земли. Бетон был холодным, в трещинах, из которых сочилась ржавая вода. Вдоль стен тянулись трубы, опутанные проводами. Под потолком горели лампы — тусклые, жёлтые, но всё равно ярче всего, что она видела в Запретке.

Их выстроили в очередь. Мигранты, соискатели, ничьи — такие же, как Анка. Человек пятнадцать. Все грязные, измученные, с испуганными глазами. Кто-то кашлял, кто-то молчал, кто-то молился — шёпотом, беззвучно.

— Первый этап — карантин! — объявил сержант. — Сдать оружие, ценности, еду. Всё, что есть. Потом — душ. Потом — медосмотр. Потом — допрос. Вопросы?

Вопросов не было. Или они были у всех, но никто не решался их задать.

Анка сняла нож с пояса и протянула сержанту. Тот взял его, осмотрел и присвистнул.

— Хороший нож. Старый. Вернём, если пройдёшь.

— А если не пройду?

— Тогда тебе уже ничего не понадобится.

3

Их раздели догола.

Анка стояла в длинной очереди, прикрываясь руками, и чувствовала, как холодный воздух касается кожи. Вокруг неё были другие — мужчины, женщины, старики. Все голые, все равные перед Вертикалью. Никто не смотрел друг на друга. Все смотрели в пол.

Медосмотр проводила женщина в белом фартуке поверх комбинезона. На лице — маска, на руках — резиновые перчатки. От неё пахло карболкой.

— Руки. Ноги. Повернись. Открой рот. Высунь язык. Нагнись.

Анка выполняла команды молча. Женщина осматривала её кожу, проверяла на чешую, на язвы, на споровые пятна.

— Откуда?

— Пепельные поля.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

Женщина подняла голову и посмотрела на неё.

— Врёшь. Шестнадцать, может, семнадцать.

— Восемнадцать, — повторила Анка твёрдо. — Я просто мелкая.

Женщина хмыкнула.

— Запишем семнадцать. Условно годна. Следующий.

Анка отошла, получив клочок бумаги с печатью. Она не знала, что значит «условно годна». Но это было лучше, чем «не годна». Она уже поняла: в Вертикали слова имеют цену.

Душ был кислотным — едким, обжигающим. Анка стояла под струёй, зажмурившись, и чувствовала, как с неё смывают Запретку. Грязь, пыль, пот, кровь — всё уходило в решётку под ногами. Она смотрела на воду — рыжую, мутную — и думала о том, что вместе с этой грязью уходит часть её самой. Может быть, та часть, которая хоронила Лёньку. Может быть, та, которая убила тихушника. Может быть, та, которая шла через болото.

Она не знала, кто выйдет из-под душа. Но это уже была не та Анка, которая проснулась в землянке пять дней назад.

Выдали одежду. Роба соискателя — грубая, серая, с номером на спине. Номер был длинным: 47-11-83. Анка провела пальцами по цифрам. Это было новое имя. Или, может, клеймо.

— СВ? — спросила она у женщины, которая выдавала робу.

— Социальная Валюта. Двадцать единиц на первое время. Потратишь — заработаешь. Вон там лавка. Купи, что нужно. Остальное — потом.

Двадцать СВ. Анка вспомнила слова сержанта: «Две Марки или десять СВ». Значит, СВ — это что-то вроде денег, но других. Она зашла в лавку — крошечное помещение, заставленное ящиками. Купила паёк (5 СВ), кусок мыла (1 СВ) и дешёвый блокнот (2 СВ). Итого 8 СВ. Осталось 12.

Она считала. Она всегда считала.

4

Барак был огромным.

Длинное помещение без окон, с трёхъярусными нарами вдоль стен. Воздух был спёртым, густым от запаха сотен тел — пота, карболки, страха, дешёвого мыла. Лампы под потолком гудели и моргали. Где-то плакал ребёнок. Где-то спорили двое мужчин — глухо, на грани драки. Где-то кто-то кашлял тем самым кашлем, который Анка слышала у Лёньки.

Она нашла свою койку — верхний ярус, жестяной лист без матраса. Забралась наверх, упираясь босыми ногами в холодный металл перекладин, села, скрестив ноги. Сжала амулет-гайку под робой. Металл был холодным, и острые грани впивались в ладонь — привычно, почти успокаивающе.

Она смотрела на барак. Сотни тел. Сотни судеб. Люди ели, спали, разговаривали, ссорились. Кто-то играл в кости на нижнем ярусе — кости стучали о жестяной лист. Кто-то читал книгу — потрёпанную, без обложки. Кто-то просто лежал и смотрел в потолок.

Анка достала дневник и записала:

«Я внутри. Здесь пахнет химией и людьми. У меня есть койка и номер. Я — соискатель. Это лучше, чем быть мёртвой».

Она закрыла тетрадь и прижала к груди амулет-гайку. Вокруг гудел барак. Где-то далеко, в недрах Вертикали, билось сердце реактора — низкий, ритмичный гул, от которого дрожал металл. Анка слушала его и думала о том, что у неё больше нет ножа, нет куртки Лёньки, нет ничего, кроме амулета, дневника и двенадцати СВ.

Но она была жива.

И она была внутри.

5

Ночью её разбудил шёпот.

Две женщины на нижнем ярусе говорили о чём-то вполголоса. Сначала Анка не слушала — она привыкла отключаться от шума. Но потом до неё долетели слова, от которых она замерла.

— ...Грыз. Он даёт в долг. Двадцать процентов. Берёшь сегодня, отдаёшь через месяц. Если не отдашь — пеня. Он страшный человек. Но честный. С ним можно работать.

— А у меня ничего нет. Что я ему дам в залог?

— Себя. Ты же соискатель. У тебя есть СВ. Если ты не заплатишь — он перепишет твой долг на твою работу.

Голоса стихли. Анка лежала и смотрела в потолок. Грыз. Долг. Проценты. Это были новые слова. Но она уже понимала: в Вертикали всё стоит денег. Вода. Еда. Койка. Даже воздух, кажется, имеет цену. И те, у кого есть деньги, правят. А те, у кого их нет, — платят.

Она достала дневник и записала ещё одну строчку — в темноте, на ощупь:

«Здесь тоже есть хищники. Просто они в одежде».

Потом закрыла глаза и уснула.

Ей снился Лёнька. Он стоял у ворот Вертикали и махал ей рукой. В другой руке он держал свою любимую жестянку.

— Смотри, Анка, — говорил он. — Эта целая. Я её сохранил.

— Зачем? — спрашивала она.

— Чтобы ты помнила.

— Что помнить?

— Что ты — это ты. Не номер. Не соискатель. Ты — Анка. С Пепельных полей.

Она проснулась на рассвете. В бараке было тихо — все спали. Где-то далеко билось сердце реактора. Анка прижала амулет-гайку к груди и смотрела в потолок, пока не прозвучал сигнал подъёма.

Первый день в Вертикали начался.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 4. УТИЛЬ

1

Подъём был резким.

Сигнал — прерывистый гудок, от которого завибрировал металл под головой, — ворвался в сон, как удар. Анка открыла глаза и увидела перед собой ржавый потолок. Не глиняный свод землянки. Не остов грузовика. Потолок из рифлёного железа, в разводах ржавчины, похожих на карту незнакомой местности.

Вокруг уже шевелились тела. Сотни тел. Барак оживал: скрип нар, кашель, приглушённая ругань, шлёпанье босых ног по бетону. Запах — густой, спёртый, из пота и карболки, — стал ещё плотнее. Анка спустилась с верхнего яруса, нащупывая босыми ногами холодные перекладины, и встала в строй.

Их повели на построение.

Уровень -3 встретил их запахом горелого пластика, кислоты и плесени — сладковатой, приторной, как гнилые грибы. Здесь было жарко, несмотря на сквозняк. Воздух был влажным и липким, он оседал на коже маслянистой плёнкой. Где-то в глубине цеха лязгал конвейер — ритмично, монотонно, как сердце больного зверя. Анка шла в колонне вместе с другими новичками, и каждый шаг отдавался в бетонном полу глухим эхом.

Цех был огромным. Ряды ржавых станков уходили в полумрак. Над ними горели тусклые жёлтые лампы, и в их свете кружилась пыль — мелкая, вездесущая, она забивалась в нос и скрипела на зубах. Конвейер — широкая лента из грубой резины — полз медленно, непрерывно. Люди стояли вдоль него и сортировали пластик. Их руки двигались быстро, машинально, как поршни. На лицах — усталость, тупая, бесконечная.

Бригадир ждала их у входа. Она была невысокой, но казалась огромной. Женщина лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами, как старая грибкожа. На правой щеке — реакторная чешуя: серо-зелёные бляшки, поблёскивающие в свете ламп. Пальцы — узловатые, скрюченные. Голос — хриплый, как скрежет ржавого металла.

— Новички, — сказала она, обводя строй взглядом. — Слушать сюда. Я — бригадир Ломакина. Для вас — «тётя Лома». Норма — пятьдесят кило пластика за смену. Кто не выполнит — штраф. Кто выполнит — паёк и СВ. Кто перевыполнит — премия. Работаем молча. Разговоры — в перерыв. Вопросы?

Вопросов не было. Анка знала: вопросы здесь не любят.

Их распределили по местам. Анке достался край конвейера — узкое место между двумя ржавыми станинами. Здесь было тесно, и она то и дело задевала локтями металл. На руки выдали перчатки — грубую резину, пахнущую химией, с заплатками на пальцах. Перчатки были велики, и Анка затянула их обрывком проволоки. Конвейер дёрнулся и пополз. Первая партия пластика — обломки бутылок, куски канистр, оплавленные крышки — поплыла мимо неё.

Анка начала сортировать.

2

Работа была монотонной и тяжёлой. Пластик нужно было разделять по цвету и типу: прозрачный — в левый бункер, цветной — в правый, чёрный — в отдельный ящик для переплавки. Ошибка стоила штрафа. Анка работала молча, быстро, не поднимая головы. Руки гудели. В висках стучало.

Конвейер не останавливался. Он полз и полз, как бесконечная река из мусора. Через час Анка перестала чувствовать пальцы. Через два — спину. Через три — время. Она превратилась в автомат: взять, осмотреть, бросить. Взять, осмотреть, бросить. Мысли исчезли. Остался только ритм.

В перерыве она села на корточки у стены и закрыла глаза. Рядом кто-то кашлял. Кто-то пил воду из фляги — жадно, захлёбываясь. Кто-то молча сидел, глядя в одну точку. Анка сжимала амулет-гайку под робой и дышала. Металл был холодным. Это помогало.

После перерыва — снова конвейер. Смена длилась двенадцать часов. Когда прозвучал сигнал окончания, Анка не сразу поняла, что это значит. Она продолжала сортировать, пока бригадир не коснулась её плеча.

— Всё, новенькая. Шабаш.

Анка подняла голову. Лицо бригадира было совсем рядом. Анка видела, как блестит чешуя на её щеке в свете ламп — каждая бляшка была похожа на крошечный панцирь. От бригадира пахло машинным маслом и табаком.

— Твоя норма — шестьдесят два кило, — сказала Ломакина. — Сто двадцать процентов.

— Это хорошо? — спросила Анка.

— Это странно. — Бригадир хмыкнула. — Новички обычно едва до сорока дотягивают.

— Я привыкла работать.

— Вижу. — Ломакина помолчала, разглядывая её. — Не надорвись.

Она отошла. Анка смотрела ей в спину и думала, что это был первый раз, когда кто-то в Вертикали сказал ей что-то похожее на заботу. Может быть. Или, может быть, это была просто констатация факта.

Конфликт случился в раздевалке.

Анка сидела на лавке, стаскивая перчатки. Пальцы ныли, спина гудела. Она думала о четырёх СВ в кармане и о том, что завтра нужно сделать не шестьдесят два, а шестьдесят пять. Не потому, что надо. Потому что она может.

— Эй, новенькая.

Она подняла голову. Перед ней стоял мужчина — лет тридцати, коренастый, с бычьей шеей и маленькими злыми глазами. На правой руке — шрам от кислотного ожога, розовый и блестящий. На левой — кастет из ржавого железа. От него пахло потом, перегаром и агрессией — этот запах Анка узнала бы из тысячи. Так пахли те, кто привык брать, а не зарабатывать.

— Чего тебе? — спросила она ровно.

— Говорят, ты сто двадцать процентов сделала. — Он сплюнул на пол. — Это моя норма была. Моя. Я тут три года вкалываю, а приходит какая-то... с Пепельных полей и забирает премию.

— Я не забирала. Я заработала.

— Заработала она. — Он шагнул ближе. — Ты здесь никто. Соискатель. Номер. А я — местный. Поняла? Будешь высовываться — я тебя сломаю.

Анка посмотрела на него. На его кастет. На его бычью шею. На его злые глаза. Потом встала. Она была ниже его на голову и легче раза в два.

— Ты меня не сломаешь, — сказала она тихо.

— Чего?

— Ты слышал.

Он замахнулся. Анка не отступила. Она смотрела ему в глаза и ждала. Отец учил: «Если противник сильнее — не дерись. Но и не беги. Стой. Смотри. Жди. Сильные не привыкли, что на них смотрят без страха. Это их путает».

Мужик замер. Его кулак повис в воздухе. В раздевалке стало тихо — остальные рабочие обернулись.

— Убери руку, — сказала Анка. — Или я тебя сломаю. Не сейчас. Не здесь. Но однажды ночью. В бараке. Когда ты уснёшь. Ты же спишь когда-нибудь?

Он смотрел на неё. Его глаза — злые, маленькие — дрогнули. Он что-то увидел в её лице. Может быть, пустоту. Может быть, правду. Может быть, отражение собственного страха.

Он опустил кулак.

— Сука, — сказал он. — Ты ещё пожалеешь.

Он развернулся и вышел. Анка проводила его взглядом. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Она научилась этому давно — ещё там, на Пепельных полях, когда тихушник прошёл в полуметре.

Она сжала амулет-гайку под робой.

«Здесь тоже есть хищники, — подумала она. — Просто они в одежде».

3

В конце смены — короткое построение. Раздача СВ. Анка получила три СВ — базовую ставку за смену. Плюс премия за перевыполнение: ещё одну СВ. Итого четыре. Она смотрела на четыре пластиковых жетона в своей ладони — они были лёгкими, почти невесомыми, с выдавленными цифрами. И думала: четыре СВ. Это меньше, чем она потратила вчера. Но это начало.

В бараке она села на свою койку и достала дневник. Руки дрожали — не от страха, от усталости. Она записала:

«Работаю. Норма — 50 кг. Сделала 62. Дали 4 СВ. В раздевалке подошёл один. Угрожал. Я сказала — сломаю его ночью. Он поверил. Я бы не смогла. Но он поверил. Это главное. Мало. Но я не тороплюсь. Завтра — ещё».

Она закрыла тетрадь и легла на спину. Металлический потолок был всё тем же — ржавым, с разводами, похожими на карту. Но теперь она знала: эта карта — её. Она будет читать её каждый вечер. И однажды она научится понимать, куда идти.

4

Через неделю она заметила Грыза.

Он не прятался. Он сидел в углу барака, на нижнем ярусе, за столом из ржавого листа, и к нему стояла очередь. Соискатели подходили, что-то говорили, он кивал или качал головой. Иногда доставал мешочек с СВ. Иногда — мятые расписки.

Анка наблюдала за ним несколько дней. Она не подходила. Она изучала.

Грыз был невысоким, щуплым. На вид — лет пятьдесят, может, больше. Одна рука была искалечена — пальцы скрючены, кожа в шрамах. Но вторая — целая, быстрая, с ухоженными ногтями. Он носил очки с треснувшей линзой, и когда он смотрел на собеседника, трещина делила его глаз пополам — на того, кто слушает, и того, кто считает. Он был похож на лавочника. Или на ростовщика. Или на хищника, который научился притворяться безобидным.

На восьмой день Анка подошла.

Очередь уже рассосалась. Грыз пересчитывал СВ — , — и его пальцы двигались с той особой ловкостью, которую даёт только многолетняя практика. Он поднял голову и посмотрел на Анку поверх треснувшей линзы.

— Новенькая. Сто двадцать процентов нормы. Уже неделю. И этот случай в раздевалке. Я слышал. — Он покачал головой. — Ты либо очень смелая, либо очень глупая.

— Я не глупая.

— Знаю. — Он помолчал. — Зачем пришла?

— Хочу спросить. Почему ты меняешь СВ на Марки с дисконтом тридцать процентов?

Грыз замер. Его пальцы перестали двигаться. Он снял очки, протёр их краем рукава — медленно, тщательно, — и снова надел.

— Ты умеешь считать проценты?

— Нет. Научи.

Он долго смотрел на неё — изучающе, как она смотрела на него. Потом кивнул.

— Садись.

5

Анка села. Грыз достал лист бумаги — старый, с рваными краями, — и огрызок карандаша, сточенный с двух сторон.

— Процент — это доля. Одна сотая. Если ты берёшь сто СВ, а отдаёшь сто тридцать — это тридцать процентов сверху. Дисконт — это скидка. Если ты меняешь СВ на Марки, я беру комиссию. Тридцать процентов. Потому что Марки — это настоящие деньги. А СВ — это просто жетоны. Понимаешь?

— Понимаю. — Анка помолчала. — А если я хочу поменять Марки на СВ?

— Дисконт двадцать процентов в другую сторону.

— Почему? Это же одни и те же деньги.

— Нет. — Грыз улыбнулся, и улыбка у него была странная — не весёлая, а какая-то понимающая. — Марки можно вложить и получить прибыль. СВ — только потратить. Марки работают. СВ сгорают. Поэтому Марки дороже.

Он нарисовал на бумаге два круга. Один большой — Марки. Другой маленький — СВ. Из большого круга шли стрелки: в банк, в паи, на биржу. Из маленького — только в лавку.

— Деньги — это не бумажки, девочка. Деньги — это возможность. Возможность стоит дороже, чем хлеб.

Анка слушала. Она запоминала каждое слово. Они просидели до отбоя. Грыз рассказывал. Анка спрашивала. Он говорил о процентах, о паях, о бирже, о плече. Слова были чужими, но она вгрызалась в них, как в мясо. Она не понимала половины, но переспрашивала, пока не начинала понимать.

— Ты странная, — сказал Грыз, когда прозвучал сигнал отбоя. — Обычно соискатели приходят за деньгами. Ты пришла за знаниями. Зачем?

— Деньги кончаются. Знания — нет.

Грыз хмыкнул и покачал головой.

— Ты далеко пойдёшь, чешуйка. Если не сдохнешь.

— Я не сдохну.

— Знаю. — Он снял очки и потёр глаза. — У меня была дочь. Она тоже так говорила.

Анка молчала. Грыз смотрел в стену, и его лицо — обычно непроницаемое — вдруг стало старым и усталым.

— Её забрали, — сказал он тихо. — В другую Вертикаль. По программе обмена. Я коплю, чтобы выкупить её. Поэтому держу кабалу. Поэтому тридцать процентов. Я не злой, чешуйка. Я просто... отец.

Анка сжала амулет-гайку под робой.

— Я понимаю.

Грыз посмотрел на неё. И впервые за весь вечер в его глазах не было расчёта.

— Да, — сказал он. — Мне кажется, ты действительно понимаешь.

6

Ночью Анка лежала на своей койке и смотрела в ржавый потолок. Вокруг дышал, кашлял и стонал барак. Где-то далеко билось сердце реактора. Где-то плакал ребёнок. Где-то шептались двое — может быть, договаривались о сделке.

Она думала о Грызе. О его дочери. О тридцати процентах. О том, что даже ростовщик может быть отцом, а отец — ростовщиком. И то, и другое — правда. Мир не делился на хороших и плохих. Он делился на тех, кто выжил, и тех, кто нет.

Она думала о человеке в раздевалке. О его кастете. О его злых глазах. О том, как он опустил кулак. Она не знала, придёт ли он снова. Но знала: если придёт — она будет готова. Она всегда была готова.

Она достала дневник и записала — в темноте, на ощупь:

«Грыз учит меня считать. Проценты, паи, плечо. Это сложнее, чем читать следы. Но интереснее. Он сказал: "Ты далеко пойдёшь, чешуйка. Если не сдохнешь". Я не сдохну. Я обещала Лёньке. Я обещала себе».

Она закрыла тетрадь. Прижала амулет-гайку к груди. И уснула.

Ей снился Лёнька. Он сидел у ржавого листа и считал жестянки.

— Смотри, Анка, — говорил он. — Эта целая. И эта. И эта.

— Я научусь считать, — отвечала она. — И однажды выкуплю всех.

— Кого — всех?

— Тех, кто не может сам.

Лёнька улыбнулся.

— Я знаю. Ты всегда платишь.

КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 5. ВЫБОР

1

Вербовщик пришёл на третий месяц.

Анка к тому времени уже знала всё об утиле. Знала, что норма в пятьдесят кило — это не предел, а проклятье: тот, кто делает больше, получает не благодарность, а зависть. Знала, что пластиковая пыль оседает в лёгких и через пять лет начинается кашель — не споровый, другой, медленный, но такой же смертельный. Знала, что из десяти соискателей, прибывших с ней в одном караване, трое уже уволились (ушли в другие цеха, может быть, на фермы), один умер (споровая лихорадка), а один пропал (говорили — сбежал в Запретку, говорили — списали за долги). Из тех, кто остался, никто не смотрел в будущее. Все жили днём. Все ждали чуда. Анка в чудо не верила. Она верила в расчёт.

Поэтому, когда в барак вошёл вербовщик, она слушала.

Он был из Регулярного Корпуса — молодой, но уже с нашивкой сержанта. Выправка, громкий голос, шрам через левую бровь — белый, старый. От него пахло оружейной смазкой и потом. Он встал посреди барака, расставив ноги, и заговорил — звонко, как на плацу:

— Соискатели! Слушай приказ Совета Операторов! Экспедиционный корпус объявляет дополнительный набор! Гражданство через два года! Полный паёк! Оружие! Трофейная доля! Риск — смерть! Кто готов — записываться у меня!

Барак загудел. Кто-то кричал: «Куда идти?» Кто-то качал головой: «Самоубийство». Кто-то просто молчал, прикидывая шансы.

Анка прикидывала.

Она вспомнила слова Грыза: «СВ сгорают. Марки работают». В утиле она зарабатывала четыре СВ в день. Это был потолок. Даже если перевыполнять норму каждый день — больше не дадут. За два года она накопит около трёх тысяч СВ. Это много. Но гражданство за СВ не купишь. Гражданство дают только через армию. Или через цеховой стаж — десять лет. Десять лет в утиле. Десять лет дышать пластиковой пылью, считать копейки и ждать, пока лёгкие откажут. Нет. Это не для неё.

Она встала и подошла к вербовщику.

— Что нужно?

— Имя, номер соискателя. Медкомиссия — отдельно. Если пройдёшь — зачисление в учебный лагерь. Три месяца подготовки — и в рейды.

— Какая плата?

Вербовщик усмехнулся.

— Жизнь. Это достаточная плата?

— Нет. — Анка смотрела ему прямо в глаза. — Я спрашиваю про деньги. Сколько Марок за рейд?

Вербовщик перестал улыбаться.

— Ты первая, кто спрашивает про деньги. Обычно спрашивают про паёк. Или про оружие. Или про шансы выжить.

— Я не обычная.

— Вижу. — Он помолчал. — Базовая ставка — тридцать Марок в месяц. Плюс премия за трофеи. Плюс боевые. Если повезёт — до ста Марок за рейд.

Сто Марок. Анка мысленно перевела в СВ. Даже с дисконтом Грыза это было целое состояние. За один рейд можно заработать больше, чем за год в утиле. За два года службы можно накопить на пай, на гражданство, на будущее. На то, чтобы выкупить Грыза. На то, чтобы стать кем-то.

Она кивнула.

— Записывай.

2

Вечером она пришла к Грызу.

Он сидел за своим столом, как всегда, но сегодня перед ним было пусто. Никто не занимал. Никто не просил в долг. Он пересчитывал свои кругляши — медленно, почти медитативно.