Итой. Искупление

С братом всё сложнее.

Саша казался мягким лишь на первый взгляд. В нём не чувствовалось ни воли воина, ни той опасной жёсткости, к которой Итой привык при дворе и на поле боя. Но имелось иное — внимательность. Такие не бросаются вперёд с открытыми клыками. Они смотрят. Сопоставляют. Запоминают. А потому нередко опаснее тех, кто привык шуметь и угрожать в лицо.

Он уже это заметил.

Саша смотрел не просто как брат. Он пытался понять.

Значит, действовать придётся тоньше.

Не отталкивать слишком резко. Не позволять презрению слишком явно проступать сквозь маску. Не ломать образ Даши больше, чем это можно списать на травму, страх и провалы памяти. Давать ровно столько тепла, сколько требуется, чтобы усыпить настороженность. Пусть сами объясняют его холодность последствиями аварии. Пусть сами ищут оправдания. Так даже удобнее.

Пусть думают, что он сломан.

Сломанных жалеют. А тех, кого жалеют, редко считают опасными.

Второе — их технологии.

Телефон.

Маленький артефакт, внутри которого, судя по всему, заключена целая часть этого мира. Связь. Сообщения. Образы. Возможно — знания. Возможно — даже память самой Даши. Если научиться пользоваться им свободно, можно узнать куда больше, чем через расспросы. Значит, придётся попросить помощи. Позже. Так, чтобы это выглядело естественно.

Третье — магия.

При одной только этой мысли Итой медленно сел на кровати, не обращая внимания на тупую тяжесть в теле.

Пока он не чувствовал здесь ничего. Ни знакомых потоков, ни дрожи силы в воздухе, ни следов древних чар, ни присутствия иных рас. Только люди. Только их тесный, шумный, ограниченный мир. Но поверить, что магия исчезла бесследно, он не мог. В мирах такого не бывает. Сила может исказиться. Может угаснуть. Может скрыться под толщей времени, страха или невежества. Но исчезнуть совсем — нет.

Значит, искать нужно там, где слабые прячут непонятое.

В легендах, суевериях или слухах. В рассказах о чудесах, которых, по мнению разумных, «не существует».

Даже в Элтаэ многие превращали магию в мистику просто потому, что не были способны понять её природу. Здесь, вероятно, происходило то же самое. Если сила когда-либо касалась этого мира, она непременно оставила после себя след — пусть и искажённый.

И, наконец, главное.

Она. Женщина из видения. Голубые глаза. Кровь на губах. Шёпот, который перевернул в нём всё.

— Люблю…

Это слово до сих пор отзывалось внутри чем-то болезненным, почти враждебным и вместе с тем неотвратимым. Всю жизнь он считал подобные чувства слабостью. Презирал тех, кто позволял сердцу лезть туда, где должен править разум. Считал это роскошью глупцов, слишком жалких, чтобы подчинить себя собственной воле.

А теперь сам оказался привязан к одному-единственному образу так крепко, словно в нём сосредоточилась вся ось его новой судьбы.

Это бесило. Раздражало до ярости. И не оставляло выбора.

— Ты здесь, — тихо произнёс он в пустоту. — И я найду тебя.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

Стук в дверь заставил его мгновенно сменить выражение лица.

Когда мать вошла в палату с подносом, Итой уже сидел прямо — внешне спокойный, чуть утомлённый, с тем самым выражением лица, которое люди охотно принимали за последствия пережитого. Взгляд он опустил вовремя, скрыв холодную собранность.

— Дашенька, я принесла твой любимый завтрак. Омлет с зеленью, тосты с джемом… тебе нужно набираться сил.

Запах еды ударил в нос резко. Непривычный. Слишком тяжёлый, слишком плотный, слишком человеческий.

Но Итой лишь слабо кивнул и взял вилку.

— Спасибо, мама.

Женщина улыбнулась с такой надеждой, что на миг стала почти жалкой в своей уязвимости.

— Ты выглядишь лучше, милая. Я так переживала… Ты была в коме четырее года. Доктора не знали, очнёшься ли ты вообще.

Кома.

Значит, тело пролежало неподвижно четыре года. Полезная деталь.

— Мне уже лучше, — ответил он спокойно, делая вид, будто сосредоточен на еде.

— Как я могу не беспокоиться? — голос женщины дрогнул. — Ты наша радость, Даша. А теперь смотришь так… будто не на нас. Будто тебя и нет рядом.

Слишком прямое замечание.

Итой внутренне напрягся, но внешне лишь медленно поднял взгляд.

Вот оно. Подозрение ещё не обрело форму, но уже дышало совсем близко.

— Я не всё помню, мама, — тихо произнёс он, позволив голосу чуть дрогнуть. — Всё кажется каким-то… чужим. Мне просто нужно время.

Женщина тут же смягчилась. Потянулась к нему и накрыла его руку своей.

Тепло. Мягкость. Это липкое человеческое участие. Ему пришлось приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руку сразу.

— Конечно, милая. Конечно. Мы подождём, сколько нужно. Главное — говори с нами. Не замыкайся в себе.

«Да, будете», — подумал он. — «И сами принесёте мне всё, что нужно».

Чуть позже пришёл Саша.

Сел у окна. Не слишком близко, не слишком далеко. Будто нарочно показывал: не давлю, но наблюдаю.

Умно.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— Лучше, — ответил Итой.

Саша кивнул, но взгляда не отвёл.

— Это хорошо. Только… ты всё равно говоришь как-то иначе.

Итой медленно поднял глаза.

Саша выдержал его взгляд, хотя на миг в лице мужчины мелькнуло напряжение.

— Будто мы тебе чужие, — продолжил он. — Я понимаю, авария, стресс и всё такое. Но ты раньше даже когда злилась, всё равно была… другой.

«Опасный», — холодно отметил Итой.

Не силой.

Наблюдательностью.

— Прости, — сказал он, опуская взгляд. — Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.

Хорошая ложь почти всегда содержит примесь правды.

Саша, кажется, поверил. Или захотел поверить.

— Врач сегодня тебя ещё раз посмотрит, — наконец сказал он. — И, Даш… если что-то вспомнишь об аварии, лучше сказать сразу.

Прохорова он не упомянул. Но Итой и без того помнил, как тело отозвалось на это имя.

Чужой страх, спрятанный где-то глубоко под кожей.

Это раздражало сильнее, чем ему хотелось признавать.

Врач пришёл ближе к полудню.

Высокий мужчина с аккуратной бородкой, ровным голосом и спокойным взглядом. Он смотрел на Итоя не так, как семья. Без привязанности. Без лишних эмоций. С оценкой. С привычкой замечать отклонения.

Это было неприятно.

— Ну что ж, Даша, — начал он, просматривая данные на планшете, — анализы хорошие. Восстановление идёт удивительно быстро. Для такой серьёзной аварии — даже слишком быстро.

Итой коротко кивнул.

— Через пару недель сможешь вернуться к обычной жизни. Но пока никаких перегрузок, никакого стресса и больше отдыха. Память не подводит?

Вот он.

Настоящий вопрос.

Итой выдержал паузу ровно настолько, чтобы не показаться ни слишком быстрым, ни слишком медленным.

— Подводит. Не всё вспоминается сразу. Лица… мелочи… какие-то слова. Всё будто стоит не на своих местах.

Врач посмотрел внимательнее. Слишком внимательно.

— После такой травмы это возможно, — спокойно ответил он. — Но если чувство отчуждения усилится, если начнутся перепады настроения, бессонница, тревога или резкие изменения в поведении — сразу обращайся.

Сказано было нейтрально. Слишком нейтрально.

Итой уловил, как Саша, стоявший у двери, едва заметно напрягся.

Значит, тему уже обсуждали. Без него.

— Разумеется, — ровно ответил Итой.

Врач протянул лист с рекомендациями, но у двери всё же остановился и добавил:

— Через несколько дней я бы хотел ещё раз проверить память и когнитивные реакции. На всякий случай.

Когда дверь закрылась, лицо Итоя осталось неподвижным. Только внутри всё неприятно сжалось. Значит, он где-то промахнулся. Или, что вероятнее, людишки оказались не так слепы, как ему бы хотелось.

Нелегко притворяться женщиной, не имея ни малейшего желания ею быть.

ГЛАВА 5. КОГДА ТЫ ГОСТЬ

Когда Итоя, наконец, выписали, он не испытал ни облегчения, ни радости, которых, очевидно, ждали от него окружающие. Напротив. Покидая стены больницы, он впервые по-настоящему ощутил, насколько глубоко увяз в чужом мире.

Едва переступив порог здания, он невольно замер.

Свет ударил в глаза резко и беспощадно. Воздух снаружи оказался совсем другим — не пропитанным лекарствами и мёртвой чистотой, а тяжёлым, насыщенным пылью, выхлопами, сыростью нагретого асфальта и сотнями иных запахов, слишком грубых, слишком плотных, слишком человеческих. Всё вокруг шумело. Гудели машины, хлопали двери, кто-то смеялся, кто-то говорил слишком громко, кто-то торопливо проходил мимо, даже не замечая ничего вокруг.

Мир был в движении. Беспорядочном. Резком. Почти агрессивном.

Итой медленно сузил глаза, привыкая к свету. Высокие дома поднимались вверх прямыми, безликими громадами. Ни следа той красоты, к которой привык его взгляд. Ни выверенного изящества живой архитектуры, ни дыхания древнего камня, ни магической гармонии, в которой каждая форма была продолжением силы. Здесь всё строилось ради пользы. Ради скорости. Ради выживания.

Какой ограниченный мир.

— Даш? — осторожно позвал Саша, подходя ближе. — Всё в порядке?

Итой заставил себя отвести взгляд от потока машин и чуть прикрыть глаза ладонью, изображая усталость.

— Свет слишком яркий, — произнёс он. — После больницы всё кажется… навязчивым.

Это объяснение удовлетворило Сашу лишь отчасти. Мужчина кивнул, но сомнение с его лица не исчезло. Он не стал спорить, не начал расспрашивать, однако продолжал наблюдать.

Слишком внимательно.

— Пойдём, — мягко сказал он. — Машина рядом.

Машина.

Ещё одно слово нового мира, за которым скрывалась сущность, пока не до конца ему понятная.

Итой пошёл следом, стараясь двигаться осторожнее. Это тело всё ещё подводило. Слабость пряталась в ногах, в спине, в неприятной лёгкости рук, в непривычной хрупкости. Даже походка требовала контроля. Он чувствовал, что тело Даши движется иначе, чем привыкло двигаться его собственное. Мягче. Уже. Осторожнее. И это раздражало.

Машина стояла у тротуара — блестящая, тёмная, с гладкими изгибами, напоминавшими скорее металлического жука, чем достойное средство передвижения. Ни рун. Ни впряжённых существ. Ни малейшего следа живой силы. И всё же этот мир каким-то образом заставлял свои бездушные повозки двигаться.

Саша открыл дверцу и выжидающе посмотрел на него.

Итой на миг замешкался.

Всего на миг.

Но и этого оказалось достаточно.

— Даш? — уже тише спросил Саша. — Ты чего?

— Ничего, — ровно ответил Итой и сел внутрь, внимательно повторив то, как действовал “брат”.

Салон встретил его замкнутым пространством, запахом ткани, пластика и чего-то резкого, химического. Перед ним была панель с множеством непонятных знаков и приборов, руль, зеркала, стекло, отделяющее их от внешнего мира. Всё это выглядело сложным, но не хаотичным. Напротив — устройство явно подчинялось системе.

А систему можно понять.

— Что заставляет её двигаться? — спросил он, разглядывая панель с неприкрытым интересом.

Саша повернул к нему голову и несколько долгих секунд просто смотрел.

— Машину? — уточнил он.

— М-м, — безразлично отозвался Итой, будто вопрос не имел особой важности.

— Двигатель. Бензин. Ты же знаешь, — ответил Саша, но в голосе уже слышалось напряжение. — Даш, ты меня начинаешь пугать.

Итой лениво повернул к нему голову.

— Какая чувствительная натура, — произнёс он почти ровно, а затем, будто спохватившись, чуть смягчил тон: — У меня в голове до сих пор каша. Иногда хочется переспросить даже очевидное. Смирись.

Саша не ответил сразу. Только завёл машину и бросил на него ещё один быстрый взгляд.

Итой это заметил.

Плохо.

Слишком много промахов для первых дней. Слишком много мелочей, которые приходилось прикрывать на ходу. Но теперь, по крайней мере, он видел одно: этот мир пусть и был убог в своей безмагической прямолинейности, однако устроен не хаотично. А значит — поддаётся изучению.

И, рано или поздно, подчинению.

Итой отвёл взгляд к окну.

«Пугать?»
Если бы ты знал, насколько ничтожно то, что тебе позволено сейчас понимать.

— После аварии у меня всё как в тумане, — тихо произнёс он. — Иногда приходится переспросить даже очевидное.

Ложь вышла удачной. Простой, правдоподобной и достаточно жалкой, чтобы смертный сам ухватился за неё как за удобное объяснение.

Саша шумно выдохнул и завёл машину. Та отозвалась низким урчанием — почти звериным, но при этом совершенно пустым, лишённым жизни. Итой чуть прищурился.

Значит, не магия. Не живое существо. Не артефакт в привычном смысле. И всё же какая-то сила внутри этой конструкции была. Иной природы, грубая, но вполне действенная.

По мере того как машина тронулась с места, Итой приник взглядом к окну.

Город тянулся мимо серыми улицами, перекрёстками, стеклянными витринами, рекламными щитами, потоками людей. Здесь всё спешило. Всё двигалось в одном лихорадочном ритме, словно каждый обитатель этого мира жил с ощущением постоянного опоздания. Они почти не смотрели друг на друга. Не чувствовали пространства. Не замечали неба. Их лица были сосредоточенными, утомлёнными, равнодушными. Каждый будто существовал в собственном тесном коконе из тревог, расчётов и мелких желаний.

Как странно.

В мире, лишённом магии, существа словно ещё сильнее замкнулись в себе.

Он вглядывался в прохожих, в их одежду, движения, жесты, лица. Ни одной иной расы. Ни намёка на драконов, змайсов, гоблинов, эльфов. Только люди. Только бесконечное однообразие.

Неужели магия действительно ушла из этого мира вместе с многообразием жизни?

Или скрылась так глубоко, что даже он пока не способен её уловить?

Эта мысль неприятно кольнула.

Саша, не отрывая взгляда от дороги, вдруг усмехнулся:

— Ты так смотришь в окно, будто видишь всё это впервые.

Итой чуть повернул голову.

Фраза была сказана легко. Почти шутливо.

Почти.

Но под ней чувствовалась проверка.

— Просто слишком много всего сразу, — спокойно ответил он. — После больницы всё воспринимается острее.

— Да, — отозвался Саша. — Но это наш мир. И он не такой плохой, если к нему привыкнуть.

Итой едва заметно усмехнулся.

«Наш».

Как быстро люди присваивают себе то, что лишь ненадолго переживают.

Красивым этот мир он бы точно не назвал. Полезным — возможно. Эффективным — местами. Но красивым? Нет. Для этого в нём было слишком мало тишины, слишком мало величия и слишком мало силы.

Дорога заняла не так много времени, но Итою хватило и этого, чтобы ощутить истинный масштаб своего положения. Он попал не просто в чужое тело. Он провалился в целую систему, где каждый звук, каждый предмет, каждое слово имели иной смысл. И пока эта система была сильнее его хотя бы потому, что он её не понимал.

Когда машина остановилась у дома, Итой впервые испытал не раздражение, а нечто ближе к настороженности.

Дом был двухэтажным, светлым, с небольшим участком земли перед входом. Сам по себе он казался вполне обыкновенным для этого мира, но именно это и вызывало напряжение. Здесь, в отличие от больницы, всё было слишком личным. Слишком пропитанным присутствием Даши. Здесь ему предстояло не просто находиться — здесь придётся жить её жизнью.

Саша вышел первым, обошёл машину и открыл ему дверцу.

— Добро пожаловать домой, — сказал он, и в этих простых словах было столько осторожной надежды, что Итою на миг захотелось рассмеяться.

Домой.

Какое нелепое слово.

Он вышел из машины и поднял взгляд на окна.

За ними его уже ждала чужая жизнь.

***

Стоило переступить порог, как на него обрушился новый вал ощущений.

Запах выпечки. Тёплый воздух. Ткань, дерево, бытовые мелочи, фотографии на стенах, мягкий свет ламп, вязаные покрывала, обувь у двери, какие-то баночки, рамки, сувениры. Всё здесь дышало привычкой. Памятью. Дом был не просто местом — он был слепком чужой жизни.

И это давило сильнее, чем больничная стерильность.

— Дашенька! — мать тут же появилась в прихожей и всплеснула руками. — Ну вот, наконец-то дома…

Она шагнула к нему слишком быстро, явно собираясь обнять, и Итой уже почти привычно приготовился терпеть очередное человеческое вторжение. Но на этот раз женщина остановилась на полпути — будто сама боялась спугнуть что-то хрупкое — и лишь осторожно коснулась его плеча.

— Пойдём, я всё приготовила, — сказала она с дрогнувшей улыбкой.

«Разумно», — отметил Итой.

Значит, после больницы она тоже стала осторожнее. Начала бояться не только потерять дочь, но и оттолкнуть её.

Полезное изменение.

За столом уже было накрыто.

Суп, хлеб, второе блюдо, салат, чай, сладости. Слишком много. Слишком старательно. Слишком очевидная попытка вернуть привычный порядок вещей, будто ужин способен склеить то, что уже дало трещину.

Итой сел молча, стараясь не выдать неприязни. Пока мать суетилась, а Саша занимал место напротив, он внимательно осматривал кухню, расположение предметов, повадки семьи, выражения их лиц.

Они оба наблюдали.

Мать — с тревогой и надеждой.

Саша — с настороженностью.

Вот кто действительно представлял опасность.

— Ешь, пока не остыло, — мягко сказала мать, ставя перед ним тарелку. — Я приготовила твой любимый суп.

Любимый.

Опять это слово.

Кажется, вся жизнь Даши состояла из привычек, которые теперь должны были стать его ловушкой.

Он взял ложку. Затем вилку. И в этот самый момент допустил ошибку. Небольшую. Почти незаметную. Но достаточную.

Он взял вилку слишком не так — не так, как это сделала бы женщина, державшая её с детства, а как существо, впервые столкнувшееся с чужим инструментом и решившее подчинить его усилием воли.

Мать заметила первой.

— Дашенька… — осторожно произнесла она. — Ты что?

Итой поднял на неё взгляд.

— Что?

— Ты… странно держишь вилку, — растерянно сказала женщина. — Как будто забыла.

На долю секунды в кухне повисла тишина. Саша не вмешался. Только посмотрел. Очень внимательно.Итой внутренне выругался, но внешне лишь медленно опустил взгляд на руку, будто сам только сейчас это заметил.

— Возможно, — тихо ответил он. — После больницы многое ощущается… чужим.

Слово было выбрано намеренно.

Чужим.

Мать тут же смягчилась, но Саша — нет. Он отвёл взгляд, однако Итой успел уловить главное: мужчина запомнил этот момент.

Пришлось поправить хватку и продолжить есть осторожнее.

Вкус супа был терпимым, хотя и слишком плотным. Здешняя пища вообще казалась ему чрезмерной — слишком жирной, слишком насыщенной, слишком грубой. Она не ласкала вкус, а наваливалась на него. Даже в простом бульоне ощущалась тяжесть, от которой эльфийская натура невольно протестовала.

Но он ел.

Потому что не есть было бы подозрительно.

После первого блюда мать поставила перед ним десерт.

Нечто дрожащее, сладкое, с липким карамельным слоем, от одного вида которого у Итоя возникло недоверие.

— Твой любимый пудинг, — с улыбкой сказала женщина. — Помнишь, как ты всегда просила добавки?

Ещё один крючок чужой личности.

Итой взял ложку с осторожностью, почти как оружие. Попробовал. Сладость ударила по рецепторам резко и бесцеремонно. Вкус оказался вязким, приторным, чрезмерным до неприличия.

Пришлось приложить усилие, чтобы не скривиться.

— Очень вкусно, — солгал он.

Мать сразу просияла.

А вот Саша, наоборот, чуть нахмурился.

— Странно, — заметил он. — Ты раньше ела его так, будто это лучшее, что существует в мире.

Итой поднял на него спокойный взгляд.

— Возможно, вкус изменился после аварии, — ответил он, позволив голосу звучать чуть более устало, чем обычно. — Такое ведь бывает?

Мать поспешно закивала.

— Да-да, конечно, бывает. Доктор же говорил, что после травмы многое может измениться.

Вот и хорошо.

Пусть сама ищет оправдания и трещины в его маске. После ужина мать принялась убирать со стола, а Саша, будто невзначай, предложил:

— Пройдёмся немного? Тебе полезно подышать воздухом.

Итой хотел отказаться. Он устал. Не телом даже — от необходимости следить за каждым словом, каждым движением, каждым взглядом. Но отказ тоже мог вызвать вопросы.

— Хорошо, — коротко произнёс он.

Они вышли во двор.

Ночь уже вступала в свои права. Воздух стал прохладнее, мягче. В темноте этот мир выглядел чуть менее отвратительно. Суета отступила, звуки приглушились, и хотя небо по-прежнему казалось ему блеклым и бедным по сравнению с тем, к которому он привык на Элтаэ, в ночной тишине было хотя бы подобие порядка.

Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

— Видишь? — сказал он, указывая наверх. — Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так возилась с ней, будто строила дворец для птиц.

Кормушка.

Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая, выкрашенная вручную деревянная конструкция. Ничего особенного. Но, судя по голосу Саши, для Даши это было важно.