Итой. Искупление

Дверь распахнулась снова — на этот раз почти с треском — и в палату ворвалась женщина средних лет. Её глаза были покрасневшими от слёз, в пальцах был зажат белый платок, а лицо искажено такой смесью ужаса, любви и облегчения, что Итой невольно напрягся.

— Дашенька! — вскрикнула она.

И прежде чем он успел отступить, женщина уже подлетела к нему и крепко обняла.

Итой замер.

Тело отреагировало раньше сознания. Неожиданное тепло. Запах духов, ткани, кожи. Прикосновение рук, в котором не было ни страсти, ни расчёта, ни власти — только страх за того, кого едва не потеряли.

Это было чуждо. Настолько чуждо, что на миг он просто не понял, что делать.

— Боже, ты жива… жива… — шептала женщина, гладя его по волосам. — Я так боялась… ты даже не представляешь, как я боялась…

Итой хотел оттолкнуть её. Немедленно. Жёстко. Чтобы прекратить это вторжение. Но в ту же секунду, против воли, перед внутренним взором мелькнул силуэт собственной матери. Старое, почти стёртое временем воспоминание.

От этого он разозлился ещё сильнее.

На женщину. На тело. На себя.

— Мне… хорошо, — выдавил он, стараясь высвободиться.

Голос вновь прозвучал мягко, и это резануло слух.

Женщина отстранилась, заглянула ему в лицо, и в её глазах опять блеснули слёзы.

— Хорошо? — почти с упрёком повторила она. — Ты чуть не погибла, Даша! Всё из-за своей беспечности. Зачем ты вообще поехала на это ралли? Зачем села за руль? Я места себе не находила!

«Ралли».

Новое слово. Неясное, но, судя по тону и сказанному, связанное с причиной, по которой прежняя хозяйка тела едва не рассталась с жизнью. Опасное увлечение? Состязание? Неважно. Пока достаточно и того, что это — полезная нить.

— Теперь ты должна быть паинькой, слышишь? — продолжила женщина. — Хватит с нас этих приключений.

Итой едва заметно прищурился.

«Паинькой».

Смысл слова он уловил без труда.

Послушной. Удобной. Покладистой.

Унизительно.

— Хорошо… мама, — с трудом выговорил он.

Слово легло на язык камнем. Саша, стоявший в дверях, кивнул, поддерживая женщину:

— Ты ведь понимаешь, что мама права, Даш?

Итой бросил на него короткий, холодный взгляд.

Эти люди уже пытались направлять его. Давить. Навязывать волю. Решать, каким ему быть и что делать. При иных обстоятельствах он поставил бы их на место одной фразой. Сейчас же приходилось терпеть и наблюдать.

— Я понимаю, — произнёс он ровно, позволив голосу стать чуть мягче, чем хотелось.

И почему-то именно это окончательно растрогало женщину.

— Ах, моя девочка… — всхлипнула она и снова потянулась к нему.

«Девочка». От этого слова внутри всё похолодело. Он выдержал и это. Молча.

Пока женщина сидела рядом, вытирая слёзы и вновь и вновь возвращаясь к пережитому ужасу, Итой делал вид, что слушает. На деле же его разум работал.

Ему нужно было как можно скорее понять, куда именно его забросило. Что за мир лежит за этими стенами. Какие силы им правят. Существует ли здесь магия хотя бы в искажённом виде. Кто владеет энергией, если она всё же есть. И главное — как выбраться из этого унизительного положения прежде, чем время окончательно обернётся против него.

Пока картина была удручающе проста. Одни люди. Шумные. Навязчивые. Чрезмерно эмоциональные. Это не нравилось ему всё больше.

Когда женщина, наконец, ненадолго вышла, а Саша остался, Итой позволил лицу чуть утратить напряжённую неподвижность. Мужчина сел на край кровати и посмотрел на него с усталой теплотой.

— Ты нас правда напугала, Даш, — тихо сказал он. — Мама иногда перегибает, я знаю. Но она любит тебя.

Любит.

Слово прозвучало не вовремя. Слишком близко к тому, что уже однажды разорвало его изнутри в видении. На краткий миг в груди шевельнулось странное тепло. Не его. Словно само тело отозвалось раньше, чем разум успел поставить заслон.

Итой резко отвернулся.

— Даш, — ещё тише позвал Саша. — Что случилось во время аварии? Ты не хочешь поговорить? Ты даже ни разу не спросила о Прохорове…

Прохоров.

Имя ударило в сознание резко, почти болезненно. И в тот же миг тело среагировало. Где-то под рёбрами кольнуло коротким, почти животным страхом.

Итой замер.

Вот оно.

Первая настоящая реакция. Не его. Чужая.

Ему потребовалось усилие, чтобы не выдать этого.

— Мне нужно отдохнуть, — отрезал он.

Саша посмотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Хорошо, — сказал он наконец и поднялся. — Отдыхай.

Когда дверь закрылась, Итой медленно выдохнул.

Прохоров.

Это имя явно что-то значило для прежней хозяйки тела. Что-то важное. И, судя по отклику, опасное.

Значит, он оказался здесь не случайно.

На следующий день стало только хуже.

Мать Даши не отходила от него почти ни на шаг: поправляла одеяло, предлагала воду, пыталась накормить, задавала бесконечные вопросы. Её тревога висела в воздухе, как назойливый запах, и мешала думать.

— Дашенька, ты точно ничего не хочешь? Может, воды? Или бульона? Или тебе холодно? Может, плед?

— Я в порядке, — холодно ответил Итой, даже не повернув головы.

Женщина замерла.

— Ты говоришь так странно… — осторожно произнесла она. — Совсем не как обычно.

Итой внутренне напрягся.

Он уже слишком сильно отличался от той, чьё место занял. Это было опасно. Если давить слишком открыто — его сочтут ненормальным. Если станет чересчур покорным — начнут ждать прежнего поведения. В любом случае за ним будут следить.

— Просто устала, — сказал он, заставив себя смягчить интонацию. — Можно мне немного побыть одной?

Женщина поколебалась.

— Конечно… конечно. Отдыхай. Я буду рядом, в коридоре.

Когда она вышла, Итой почувствовал облегчение. Но ненадолго.

Он медленно поднялся, подошёл к двери и слегка приоткрыл её.

— Она ведёт себя странно, Саша, — донёсся до него приглушённый голос матери. — Эта холодность… этот взгляд… будто это не она.

— После аварии всякое бывает, — тихо ответил мужчина. — Но да. Я тоже заметил.

— Мне страшно.

Итой прикрыл дверь и несколько секунд стоял неподвижно. Значит, подозрения уже появились. Плохо. Очень плохо. Он вернулся на кровать как раз в тот момент, когда дверь вновь открылась и в палату вошёл Саша.

На этот раз он не улыбался.

— Прости, если мы тебя беспокоим, — сказал он, садясь рядом. — Мама просто переживает. Мы все переживаем.

Итой молча посмотрел на него.

Саша выдержал взгляд, но что-то в его лице всё же дрогнуло. Он явно пытался увидеть в нём прежнюю Дашу — и не находил.

— Мне просто нужно время, — нейтрально произнёс Итой.

— Хорошо, — после паузы сказал Саша. — Но завтра с тобой ещё раз поговорит врач. Он хочет проверить память. После аварии это важно.

Сказано было мягко. Слишком мягко. Но смысл прозвучал предельно ясно. Проверка. Вопросы. Возможность быть раскрытым. А как этот мир поступает с теми, кто оказался не на своём месте, он пока не знал.

Итой едва заметно склонил голову, скрывая выражение глаз.

— Я понял... а.

Саша поднялся и направился к двери. Уже на пороге он обернулся.

— И ещё, Даш… если ты правда ничего не помнишь, тебе всё равно придётся вспомнить, кто такой Прохоров. Потому что он спрашивал о тебе утром.

Дверь закрылась.

Итой остался один.

Несколько долгих мгновений он сидел неподвижно, ощущая, как внутри медленно поднимается холодная, собранная злость.

Значит, у него не просто чужое тело. У этого тела была своя жизнь. Свои связи. Свои страхи. И, судя по реакции, свои враги.

Он медленно перевёл взгляд на окно, за которым шумел незнакомый город. Этот мир всё ещё был ему чужд. Но теперь он знал главное: времени у него меньше, чем казалось, а ошибка может стоить слишком дорого.

ГЛАВА 3 ОЧНУЛАСЬ НЕ ТА.

НАШИ ДНИ. СЕУЛ

ВИКА

По спине снова пробежал холодок. Я машинально посмотрела на чемодан. Потом на Сеичи. Потом снова на чемодан.

И очень некстати подумала, что мой великий план по красивой независимости, похоже, собирается сдохнуть, даже толком не начавшись.

Как назло, в этот самый момент завибрировал телефон.

— Ну конечно, — пробормотала я. — Кому я ещё срочно понадобилась в такую минуту?..

На экране высветилось: Мама.

Я нахмурилась. Она редко звонила вот так поздно и без предупреждения. Обычно сперва писала что-нибудь вроде: «Ты не спишь?», а потом уже, не дожидаясь ответа, всё равно звонила.

— Мам? — сказала я, поднося телефон к уху. — Что случилось?

Но голос у неё был не испуганный.

Наоборот.

Слишком живой. Слишком взволнованный.

— Вика! Ты только представь… Даша очнулась!

Я замерла.
Имя прозвучало знакомо, но не сразу легло на место.

— Какая Даша?

— Лидина! Ну Лиды, моей подруги! Господи, да та самая, после аварии! Четыре года… четыре года лежала — и сегодня пришла в себя! Ты понимаешь вообще?!

Я медленно села на край кровати. И только теперь в памяти шевельнулось что-то старое, давнее, почти выцветшее.

— Ничего себе… — выдохнула я. — Серьёзно?

— Абсолютно! Тут сейчас такой переполох, ты бы видела. Лида плачет, Саша сам не свой от счастья, врачи бегают, родственники звонят, дома проходной двор. Все на ушах стоят.

На заднем плане и правда слышались голоса, движение, чья-то торопливая речь, хлопнула дверь.

Обстановка была не тревожной.

Наоборот.

Слишком живой и счастливой. Слишком суетной.

— И как она? — спросила я уже тише.

Мама на секунду замолчала.

— Ну… очнулась. Говорит. Смотрит. Врачи вообще в восторге. Лида тоже. Все говорят — чудо.

Пауза.

— Но?

Я слишком хорошо знала этот мамин тон.

— Да не то чтобы “но”… — неохотно протянула она. — Просто всё это очень странно. Саша говорит, она как будто… другая. Не плохая. Не испуганная. Просто другая. Смотрит иначе. Говорит иначе. Мать родную сперва не узнала. Может, конечно, после такой комы это нормально, я не знаю. Но у всех ощущение, будто вернулся знакомый человек… и одновременно незнакомый.

Я медленно подняла взгляд.

Сеичи уже смотрел на меня.

И от этого взгляда у меня внутри всё неприятно подобралось.

— Лида просила, если сможешь, приехать, — продолжила мама. — Просто помочь. Поддержать. Ты же знаешь, я сама сейчас не вырвусь…

И вот тут меня накрыло.

Потому что, конечно, именно сейчас.

Именно когда я впервые за долгое время собралась сделать что-то только для себя. Именно когда всё начало более-менее складываться. Именно когда Каннам, новый проект, отдельная квартира и красивое ощущение, что я взрослая, самостоятельная и вообще молодец, были буквально у меня в руках.

Ну почему?

Почему все эти великие жизненные новости всегда происходят тогда, когда у тебя наконец появляются свои планы?

— Мам… — медленно сказала я. — А без меня совсем никак?

На том конце повисла короткая пауза.

И уже по этой паузе я поняла, что совесть сейчас вгрызётся мне в печень.

— Вика, ну формально, наверное, как-то можно, — осторожно сказала мама. — Но ты же понимаешь… Лида сейчас вообще не соображает. Саша держится, но там у него тоже всё через край. А Даша… сама не поймёт, что с ней. Я бы не просила, если бы могла сорваться сама.

Я прикрыла глаза.

Вот и всё.

Совесть уже вылезла, села напротив и смотрела на меня с лицом святой мученицы.

А я, между прочим, ничего такого ужасного не сказала. Я не отказалась. Я просто уточнила. Нормально же? У человека вообще-то жизнь. Работа. Обязательства. Чемодан. Каннам. В конце концов, красивая идея пожить отдельно и не чувствовать себя девочкой, которой всё принесли на блюдечке.

— Когда надо? — спросила я уже без прежнего напора.

— Чем скорее, тем лучше.

Ну конечно.

Не через неделю. Не «как освободишься». А чем скорее, тем лучше.

Я посмотрела на чемодан так, будто это он во всём виноват.

— Я подумаю, — сказала я.

И в ту же секунду поняла, как мерзко это прозвучало.

Потому что человек четыре года лежал в коме, очнулся, а я сижу и думаю, как бы поэлегантнее не испортить себе график.

— Вика, — мягко сказала мама, и вот это было хуже всего. Лучше бы давила. — Я понимаю, у тебя своя жизнь. Правда понимаю. Просто… если можешь, приезжай.

Всё. Контрольный в голову. Когда мама начинает говорить вот так спокойно, без упрёка, совесть не просто грызёт. Она начинает жрать живьём.

Я шумно выдохнула.

— Ладно. Хорошо. Приеду.

Мама выдохнула с таким облегчением, что мне стало совсем стыдно за свою секундную внутреннюю истерику.

— Спасибо, девочка. Я сейчас скину тебе адрес и всё, что знаю.

— Угу.

— И, Вика… там правда что-то странное.

— Я поняла, — уже тише сказала я. — Скинь всё.

Попрощавшись, я опустила телефон и несколько секунд просто сидела, уставившись в пол.

Потом очень честно подумала:

Вот ведь хас.

Не про маму. Не про Дашу. Не про Лиду.

Про ситуацию вообще.

Потому что да, я соглашусь. Уже согласилась. Но удовольствия это мне не добавляло ни на грамм. Только ощущение, что меня опять жизнь подловила на повороте и с мерзкой улыбочкой сказала: «А планы? Какие планы?»

— Ну? — спросила я наконец, поднимая взгляд на Сеичи. — Только не надо сейчас делать лицо в духе “я же говорил”.

Он подошёл ближе. Не быстро. Спокойно. Но это его спокойствие я уже научилась различать. Обычное спокойствие Сеичи — тёплое. С этим можно жить. А вот такое — ровное, почти ледяное — означало, что внутри у него уже всё решено.

— Я и не собирался, — сказал он.

— То есть?..

— Ты поедешь.

Я сощурилась.

— Вообще-то, да. Это я и без тебя уже решила. Практически героически. Через страдания и внутренние матюки.

— Верю.

— Не издевайся.

— Я не издеваюсь.

И вот это было особенно подозрительно.

Он остановился совсем близко, взял у меня телефон, мельком посмотрел на экран, где уже пришло сообщение от мамы, и вернул обратно.

— Ты не поедешь туда одна.

Я скрестила руки на груди.

— Сеичи…

— Нет.

Спокойно. Без нажима. Без повышения голоса.

И от этого почему-то сразу понятно: спорить можно. Выиграть — нет.

— Вообще-то у меня, может быть, есть право хотя бы изобразить самостоятельного взрослого человека, — пробормотала я.

— Есть, — так же ровно ответил он. — Изобразишь это в самолёте.

Я невольно фыркнула.

Вот засранец.

— Ты хоть иногда можешь не быть невыносимо логичным?

— Когда это безопасно — могу.

И всё.

Вот после таких фраз мне особенно хотелось чем-нибудь в него кинуть. Не сильно. Из любви, так сказать.

Я встала и отошла к чемодану, машинально поправила лежащий сверху свитер и только потом спросила:

— Ты думаешь, это связано с тем, что ты почувствовал?

Пауза вышла короткой. Слишком короткой.

— Да.

— И это… та самая “трещина”?

— Возможно.

— А если нет?

— Тогда ты просто навестишь близких. А я зря потрачу время и буду вынужден признать, что мир всё ещё способен иногда обходиться без неприятностей.

Я покосилась на него.

— О, смотри-ка, у нас даже почти шутка случилась.

Он ничего не ответил.

И именно это мне не понравилось сильнее всего.

— Ты сейчас специально говоришь так, будто это обычная поездка? — спросила я уже серьёзнее.

— А ты хочешь, чтобы я сказал иначе?

Я открыла рот.

И закрыла.

Потому что нет. Не хочу.

Если он сейчас скажет что-нибудь вроде: «это опасно», «что-то вошло в мир», «мне это не нравится» — я начну нервничать окончательно. А он, кажется, этого как раз и не хотел.

Вот же гад ползучий. Всё-то он понимает.

— Ладно, — пробурчала я. — Но я всё равно лечу не потому, что ты там что-то почувствовал, а потому что человек после четырёх лет комы очнулся, и если я не приеду, меня потом собственная совесть доест.

— Разумеется, — спокойно ответил он.

И почему мне кажется, что он надо мной сейчас внутренне издевается? Я снова посмотрела на чемодан. Каннам явно откладывался.

И, если уж совсем честно, меня это бесило.

Нет, не так. Бесило и царапало одновременно. Потому что одно дело — самой передумать. Другое — когда тебя снова выдёргивают из жизни, которую ты только-только начала складывать так, как хочется тебе.

— Только давай сразу договоримся, — сказала я, снова принимаясь перекладывать вещи. — Если окажется, что это всё просто кома, счастливые родственники и врачи, которые сами не верят в своё счастье, ты потом не будешь ходить с лицом “я же говорил”.

— Не буду.

— И смотреть вот так тоже не будешь.

— Как?

— Вот так, будто тебе заранее известно, насколько я сейчас ошибаюсь.

— Хорошо.

Я сощурилась.

— Ты мне слишком легко уступаешь. Это подозрительно.

На этот раз он всё-таки едва заметно улыбнулся.

— Просто в более важном ты всё равно уже уступила.

Я хотела возмутиться. Правда хотела. Но, если уж совсем честно, он был прав. Я уже решила ехать. А он уже решил ехать со мной.

И почему-то именно это, вместо раздражения, дало странное ощущение правильности происходящего. Очень нервной, очень неудобной, но правильности.

Сеичи тем временем взял со спинки кресла мой пиджак, аккуратно свернул и положил в чемодан.

Вот так. Без слов. Как будто мы собирались не в потенциально странную поездку на другой конец света, а просто в обычную дорогу.

Но я-то уже чувствовала: обычной она не будет. Потому что Сеичи в такие моменты становился слишком тихим. А слишком тихий Сеичи — это всегда дурной знак.

ГЛАВА 4: ЭЛЬФ НА ВЫДАНЬЕ

Когда дверь за Сашей закрылась, Итой наконец позволил себе перестать играть и медленно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Головокружение ещё не до конца отпустило, в висках время от времени неприятно стучало, а тело отвечало тупой слабостью на каждое движение. Но теперь это раздражало уже меньше.

Наконец-то можно было подумать. Палата была залита ровным белым светом. Чистые стены, металлические детали, гладкие поверхности, странные устройства, назначение которых он пока не понимал, — всё здесь подчинялось холодной, бездушной функциональности. Ни следа магии, даже целебных рун не наблюдалось. Ни мягкого эха артефактов, облегчающих боль.

Его взгляд упал на предмет, лежавший на прикроватной тумбочке. Тонкий, тёмный, с гладкой стеклянной поверхностью. Именно его Саша называл телефоном. Итой взял его в руку, и предмет тут же ожил — экран осветился от прикосновения.

Эльф замер.

На краткий миг ощущение показалось почти знакомым. Словно он держал в ладони уродливый артефакт, созданный существами, никогда не владевшими настоящей силой, но с завидным упрямством пытавшимися её заменить. Он прислушался — и не уловил ничего. Ни потока. Ни искры. Ни дыхания маны.

Пусто.

На экране появились слова.

Мама: Как ты, Дашенька? Надеюсь, ты ешь, что я принесла!

Итой нахмурился.

Значит, этот предмет не просто отвечал на прикосновения. Он хранил слова. Передавал их на расстоянии. Связывал людей друг с другом без магии, словно в нём был заключён жалкий, но рабочий аналог связующего артефакта.

Любопытно.

Он осторожно провёл пальцем по стеклу, и изображение на экране сменилось. Ещё одно движение — и перед ним открылся ряд символов, изображений и строк. Слишком много сведений для случайной вещи. Слишком много пользы для столь малого предмета.

— Значит, вот как вы храните знания… — едва слышно произнёс он.

Отвращение никуда не делось, но теперь в нём явственно примешивалось другое. Интерес.

Эти люди не владели магией — или, во всяком случае, не владели ею так, как он понимал это слово. И всё же они сумели создать замену. Грубую. Лишённую изящества. Почти варварскую. Но рабочую.

Без маны. Без благословения богов. Без понимания самой природы силы.

И всё же — рабочую.

Эта мысль одновременно раздражала и цепляла. Если их артефакты не питаются маной, значит, в основе лежит иной вид энергии. И если он разберётся в её природе, поймёт принципы, на которых строится этот мир, то сумеет подчинить себе и это.

Итой опустил телефон на одеяло и уставился в потолок. Мысли быстро начали выстраиваться в чёткий порядок.

Первое — наблюдать. Мать и брат.

Эти двое были его первым источником сведений и первой угрозой одновременно. Женщина слишком привязана, слишком суетлива, слишком охотно растворяется в собственных чувствах. Таких успокаивать проще всего: достаточно дать им то, чего они жаждут сильнее разума, — надежду. Иллюзию возвращения дочери. Немного покорности, чуть больше усталости во взгляде, несколько правильных слов — и она сама принесёт всё, что ему нужно, уверенная, будто помогает.