Водный барон. Том 3

Суводь.

Я видел её как серую полосу на фоне чёрной стремнины. Узкую, слабую, но достаточную. Она шла вдоль правого края рифов, петляя между камнями, и выходила выше.

«Вот он, мой путь. Туда, где никто не пойдёт. Где все видят опасность камней, но не видят помощь обратного течения».

Боль усилилась.

Пульсирующая, раскалывающая череп изнутри. В висках колотило, словно забивали гвозди. Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным. Руки начали неметь — не от холода, от перегрузки.

«Хватит. Оборви контакт. Ты видел, что нужно».

Но я ещё подержал. Ещё пять секунд. Запомнил путь — каждый поворот, каждый камень, каждую струю. Впечатал карту в память.

Потом резко выдернул руки из воды.

Боль не ушла. Она пульсировала в висках, за глазами, в затылке. Звон в ушах был оглушающим. Я открыл глаза — мир поплыл, раздвоился, потом медленно сфокусировался.

Я тяжело дышал, держась за борт. Руки дрожали — мелкой дрожью, неконтролируемой. Во рту пересохло мгновенно — дикая жажда.

«Цена. Вот она, настоящая цена».

Но я получил то, что хотел. Карта была в голове. Я знал, где суводь. Знал, как к ней пройти.

Я посмотрел вправо — туда, где начиналась моя тропа.

Между двумя большими камнями — узкий проход, метра два шириной. Опасный. Течение било туда с боков, создавая завихрения. Любой нормальный кормчий обошёл бы стороной.

Но я видел, что за этим проходом начинается суводь. Обратное течение, которое понесёт меня вверх.

Я схватил вёсла — руки слушались плохо, пальцы дрожали, но я заставил их двигаться. Развернул карбас вправо.

Один гребок. Второй. Третий.

Карбас пошёл к камням.

С берега раздались крики:

— Куда он идёт?!

— Там камни! Он врежется!

Я не обращал внимания. Просто греб, держа курс.

Течение било в правый борт, пыталось развернуть лодку. Я компенсировал коротким гребком правым веслом. Карбас выровнялся.

Проход приближался. Два чёрных камня. Вода между ними бурлила, закручивалась в воронку. Опасно. Смертельно опасно для лёгкой лодки.

Но мой карбас был тяжёлым. Его масса, его инерция — то, что было проклятием на прямом течении, здесь становилось спасением. Тяжёлая лодка не боялась завихрений. Она проламывалась сквозь них.

Я вошёл в проход.

Вода ударила в борта с обеих сторон. Карбас дёрнуло, закрутило. Я вложил в гребки всю оставшуюся силу — левое весло, правое, оба вместе. Лодка выровнялась. Нос прошёл между камнями — в сантиметрах от каждого.

И вдруг я почувствовал.

Течение изменилось.

Вместо того чтобы бить навстречу, оно подхватило карбас и понесло вперёд. Не быстро — не так, как несло вниз. Медленно, мягко, но настойчиво.

Суводь.

Обратное течение, которое шло вверх, огибая рифы с края.

Я перестал грести. Просто держал вёсла в воде, подправляя курс. И лодка плыла. Река сама несла меня вверх.

Плечи горели огнём. Руки дрожали, едва держали вёсла. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне. Губы потрескались. Жажда была такой сильной, что я едва сдерживался.

Но я плыл. Вперёд. Вверх.

Я обогнал Данилу.

Он греб из последних сил. Лицо красное, мокрое от пота. Он увидел меня боковым зрением — увидел, как я плыву мимо, почти не работая вёслами. Уставился на меня, словно увидел призрак.

— Как... — начал он, но не хватило дыхания.

Я прошёл мимо, не ответив.

Потом обогнал купеческого сына.

Впереди показался Владимир Ржевский. Он шёл первым. Его струг продвигался быстрее других, но даже он выглядел измотанным. Владимир греб яростно, вкладывая в каждый гребок всю злость.

Я догнал его.

Он услышал плеск моих вёсел, обернулся. Увидел меня — на тяжёлом карбасе, без руля, идущего вровень с ним.

Лицо его исказилось. Сначала удивление. Потом непонимание. Потом ярость.

— Ты... — выдохнул он, но слова утонули в рёве воды.

Я не смотрел на него. Просто плыл дальше, держась своей тропы.

И обогнал его.

Медленно, но верно. Мой тяжёлый карбас прошёл мимо его быстрого струга.

Владимир взревел — от ярости, от унижения. Я слышал, как он начал грести ещё быстрее, пытаясь догнать меня. Но течение было против него. А суводь — со мной.

Рифы кончились.

Я вышел на открытую воду. Впереди, метрах в ста, виднелся причал. Я видел фигуры на берегу — учеников, наставников, Дьяка. Все смотрели сюда.

Суводь ослабла, исчезла. Здесь течение было слабее, но всё ещё шло навстречу.

Я схватил вёсла — последний рывок. Последнее усилие.

Боль в висках была невыносимой. Руки едва слушались. Плечи отказывались двигаться. Но я греб.

Один гребок. Ещё один. Ещё.

Карбас полз вперёд — медленно, упорно, неотвратимо.

Пятьдесят метров до причала. Сорок. Тридцать.

Я услышал за спиной всплеск вёсел. Владимир. Он греб как безумный.

Двадцать метров.

Я вложил в гребки последние крохи сил. Руки горели. Спина ныла. Голова раскалывалась.

Десять метров.

Владимир был в пяти метрах позади.

Пять метров.

Я вошёл в зону причала. Бросил вёсла, схватился за деревянные сваи.

Причалил.

Третьим.

Два других ученика — те, кто шёл на лёгких стругах и не попал в рифы — уже стояли на берегу. Они финишировали раньше, пройдя по внешней, безопасной стороне. Но все смотрели не на них.

Все смотрели на меня.

На тяжёлый карбас без руля. На обломок рулевого весла, болтающийся за кормой. На меня — мокрого, измученного, но живого.

Владимир Ржевский причалил следом — четвёртым. Его лицо было перекошенным от ярости и унижения. Он смотрел на меня так, словно хотел убить.

Но я был впереди.

И все это видели.

Я сидел на дне карбаса и не мог пошевелиться.

Руки лежали на коленях — бесполезные, чужие, дрожащие мелкой непрерывной дрожью. Ладони были ободраны до мяса — кожа висела лоскутами. Кровь смешалась с грязной водой на дне лодки.

Плечи горели, словно их жгли раскалённым железом. Спина была одним сплошным узлом боли.

Но хуже всего была голова.

Боль пульсировала в висках с такой силой, что каждый удар сердца отдавался в черепе, как удар молота. За глазами давило так, что я боялся открыть веки. В ушах звенело — высокий, пронзительный писк. Все звуки доходили приглушёнными, искажёнными, сквозь толстый слой ваты.

И жажда.

Во рту было так сухо, что язык прилип к нёбу. Губы потрескались, покрылись корками засохшей крови. Горло горело, каждый вдох царапал его изнутри.

«Цена. Вот настоящая цена Дара. Не просто неудобство. Это выжигание изнутри. Каждый раз я плачу куском себя».

Я заставил себя поднять голову.

Мир поплыл перед глазами, раздвоился, потом медленно сфокусировался. Я видел фигуры на берегу — размытые, нечёткие, как в тумане.

Кто-то подошёл к краю причала. Наклонился надо мной.

— Ты... ты цел? — Голос был знакомым. Кузьма.

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык не слушался.

Я кивнул вместо ответа. Один раз. Коротко.

Кузьма протянул руку. Я схватился за его ладонь — она была тёплой, сухой, живой. Оттолкнулся от дна карбаса.

Ноги подкосились.

Я рухнул бы обратно, но Кузьма удержал меня, перехватив под локоть.

— Давай, — сказал он тихо. — Вылезай. Тебе нужно на берег.

Я перевалился через борт карбаса, оперся о край причала. Дерево было мокрым, холодным, шершавым. Я подтянулся на руках — они кричали от боли, мышцы отказывались работать, но я заставил их. Перекинул одну ногу через край, потом другую.

Встал на причале.

Мир снова поплыл. Я зашатался, но Кузьма подхватил меня за плечо.

— Держись. Давай к бочке. Там вода.

Вода.

Это слово пробилось сквозь туман боли и звона. Я кивнул — резко, отчаянно.

Кузьма повёл меня вдоль причала. Я шёл как пьяный — ноги заплетались, равновесие плыло. Каждый шаг отдавался болью в голове. Но я шёл, потому что впереди была вода.

У края причала стояла большая деревянная бочка — для питья. Рядом висел ковш на цепи.

Кузьма зачерпнул воду, протянул мне ковш.

Я схватил его обеими руками — пальцы едва слушались, но я держал крепко, боясь уронить. Поднёс ко рту.

Вода была холодной, с привкусом дерева и чего-то затхлого. Но мне было всё равно.

Я пил жадно, захлёбываясь, давясь. Вода текла по подбородку, капала на рубаху. Я выпил весь ковш за три глотка.

Потом ещё один. И ещё.

Только после четвёртого ковша жажда начала отступать. Горло перестало гореть. Язык отлип от нёба.

Я вытер рот рукавом, оставив на ткани красный след от потрескавшихся губ.

— Спасибо, — выдавил я хрипло. Голос был чужим, осипшим, но он был.

Кузьма кивнул молча. Смотрел на меня так, словно видел что-то, чего не понимал. В его глазах был страх — не за себя, за меня. Страх, смешанный с чем-то ещё.

— Ты... ты использовал это, да? — спросил он тихо. — Тот самый Дар.

Я не ответил сразу. Посмотрел на свои руки — дрожащие, окровавленные, бесполезные. Потом на воду в бочке. Потом на Кузьму.

— Да, — сказал я честно. — Использовал.

— Это... это из-за него ты так выглядишь?

Я не знал, как я выглядел. Но судя по тому, как на меня смотрели другие ученики, которые начали собираться на причале, — плохо. Очень плохо.

— Цена, — ответил я коротко. — За всё нужно платить. Дар показывает мне путь. Но за это он берёт часть меня. Боль. Силы. Что-то ещё, чего я не понимаю до конца.

Кузьма молчал, переваривая. Потом кивнул медленно.

— Оно того стоило?

Я посмотрел на карбас, который покачивался у причала. На обломок руля. На мокрые доски палубы, на которые я только что ступил живым, когда все ждали, что я утону.

— Да, — ответил я. — Оно того стоило.

Потому что я был здесь. Живой. Третий из двенадцати. И я прошёл не потому, что мне повезло. Я прошёл, потому что знал то, чего не знали другие.

За моей спиной раздался плеск вёсел. Я обернулся — медленно, осторожно.

Владимир Ржевский причаливал. Его лёгкий струг ткнулся носом в сваю. Он выпрыгнул на берег — резко, яростно. Бросил вёсла в лодку с таким стуком, что все вздрогнули.

Лицо его было красным, мокрым от пота. Глаза горели — не усталостью, а яростью. Он шёл по причалу широкими шагами, расталкивая других учеников.

И остановился передо мной.

Мы стояли в двух шагах друг от друга. Он — рослый, широкоплечий, одетый в дорогой кафтан. Я — на голову ниже, худой, в потрёпанной рубахе, покрытой грязью и кровью.

Он смотрел на меня сверху вниз. Я смотрел на него снизу вверх.

— Ты... — начал он, и голос его дрожал от ярости. — Ты обманул. Схитрил. Ты не мог пройти честно. Ты...

— Я прошёл, — перебил я спокойно. — Это всё, что важно.

— У тебя не было руля! — Владимир ткнул пальцем в сторону карбаса. — Руль сломался! Ты должен был утонуть!

— Руль сломался, — согласился я. — Но лодка не утонула. И я не утонул. Я прошёл путь. Обогнул буй. Вернулся. Всё, что требовалось по правилам.

— Но ты шёл не той дорогой! — Владимир почти кричал теперь. — Ты пошёл через суводь! Это... это...

— Умно? — подсказал я.

Владимир сжал кулаки. На секунду мне показалось, что он сейчас ударит меня. Я видел, как напряглись его плечи, как дёрнулась рука.

Но он не ударил.

Может, потому что вокруг собралась толпа. Может, потому что он понял: ударить человека, который едва стоит на ногах после испытания — это трусость, не доблесть.

Он просто плюнул под ноги — демонстративно, презрительно — и отвернулся.

— Ты всё равно не пройдёшь дальше первого курса, смерд, — бросил он через плечо. — Школа тебя сломает. Ты ещё пожалеешь, что не утонул сегодня.

Он ушёл, растолкав толпу.

Толпа начала расступаться. Я услышал тяжёлые шаги — кто-то шёл через причал. Шаги были размеренными, уверенными.

Иван Васильевич.

Наставник по навигации шёл прямо ко мне. Лицо его было непроницаемым — ни гнева, ни одобрения, ничего. Просто холодная оценка.

Он остановился передо мной. Посмотрел на карбас, потом на меня.

— Покажи руки, — сказал он.

Я протянул руки — ладонями вверх. Они всё ещё дрожали, всё ещё были окровавленными.

Иван Васильевич взял мою правую руку в свои — его ладонь была большой, грубой, покрытой старыми мозолями. Он осмотрел мою ладонь, провёл пальцем по ободранной коже.

— Вёслами? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— Руль сломался на рифах?

— Да.

Он отпустил мою руку, прошёл к карбасу. Наклонился над бортом, вытащил обломок руля — лопасть с куском рукояти.

Осмотрел место слома. Провёл пальцем по краю.

— Чистый слом, — сказал он, глядя на дерево. — Поперёк волокон. Одним ударом. — Он повернулся ко мне. — Ты знал, что он сломается?

Я не ответил сразу. Все смотрели на меня — ученики, Кузьма, Дьяк, который стоял в стороне со скрещёнными руками.

Если я скажу «да», они решат, что я обвиняю их в саботаже. Начнётся разбирательство. Дьяк найдёт способ вывернуться. И в итоге меня вышвырнут за клевету.

Если я скажу «нет», все поверят, что мне просто повезло.

Я выбрал третий вариант.

— Я знал, что он может сломаться, — сказал я спокойно. — Лодка старая. Руль старый. В рифах нагрузка огромная. Любой кормчий должен быть готов к поломкам. — Я сделал паузу. — Плохой кормчий винит лодку, когда что-то ломается. Хороший кормчий готовится к поломке заранее.

Иван Васильевич смотрел на меня долго — секунд десять, пятнадцать. Изучал лицо, глаза, ища ложь.

Потом кивнул медленно.

— Правильные слова, — сказал он. — Но слова — это только слова. Ты показал делом, что можешь управлять лодкой без руля. В рифах. Против течения. На тяжёлом карбасе. — Он бросил обломок руля обратно в лодку. — Это умение. Редкое умение.

Он обернулся к толпе учеников.

— Результаты испытания! — объявил он громко. — Первые два места — Степан Волынский и Пётр Кожевников. Они прошли трассу по внешнему маршруту, избежав рифов. Разумное решение для новичков. Третье место — Мирон Заречный. Прошёл через рифы, потерял руль, вернулся без него. Четвёртое место — Владимир Ржевский. Пятое — Данила Строев.

Он перечислил ещё несколько имён, потом замолчал.

— Остальные либо не вернулись вовремя, либо отказались от испытания. Не прошли.

Он посмотрел на меня снова.

— Заречный. Ты принят в Школу. Первый год. Завтра получишь одежду и учебные принадлежности. Свободен.

Я кивнул.

Иван Васильевич развернулся и пошёл обратно к зданию Школы. Толпа начала расходиться. Кто-то поздравлял прошедших, кто-то утешал провалившихся.

Я остался стоять на причале, глядя на воду.

Боль в висках всё ещё пульсировала — слабее, чем раньше, но ощутимо. Руки всё ещё дрожали. Усталость навалилась тяжёлой волной.

Но я прошёл.

Вопреки всем их планам, всем их ловушкам, красному кресту в канцелярской книге — я прошёл.

Кузьма подошёл ко мне, встал рядом.

— Пошли, — сказал он тихо. — Тебе нужно отдохнуть. Поесть. И... и перевязать руки. А то они у тебя загниют.

Я посмотрел на свои ладони. Кровь начала запекаться, превращаясь в тёмные корки. Кожа висела лоскутами.

— Пошли, — согласился я.

Кузьма привёл меня в Общую Палату и усадил на нары — мои, крайние у стены.

— Сиди, — сказал он коротко. — Не двигайся.

Я сидел. У меня и не было сил двигаться.

Кузьма куда-то исчез. Я слышал его шаги, потом скрип двери, потом снова шаги — он вернулся с деревянным тазом, наполненным водой, и с узлом тряпок.

— Дай руки, — сказал он, ставя таз на пол.

Я протянул ему руки. Они всё ещё дрожали — мелкой, непрерывной дрожью.

Кузьма взял мою правую руку и опустил её в таз с водой.

Вода была холодной, боль немного смягчилась.

Кузьма осторожно смывал грязь, кровь, щепки, которые впились в кожу. Его движения были аккуратными, почти нежными.

— Откуда ты научился? — спросил я хрипло.

— Чему?

— Обрабатывать раны.

Кузьма усмехнулся — коротко, без радости.

— У меня руки всегда в порезах. Металл режет. Дерево даёт занозы. Стружка летит в глаза. Если не умеешь обрабатывать раны сам, здесь долго не проживёшь. — Он вытащил мою руку из воды, промокнул чистой тряпкой. — Лекаря в Школе есть, но они только для благородных. Мы, простые, — сами себе лекари.

Он взял другую тряпку и начал обматывать мою ладонь. Туго, но не слишком.

— Это продержится пару дней, — сказал он, завязывая узел. — Потом нужно будет сменить. Главное — не мочи руки. Не работай вёслами. Не делай ничего, что может разодрать раны снова.

— Завтра выдача одежды. Потом начнутся занятия. Думаешь, меня освободят от работы из-за ободранных рук?

Кузьма посмотрел на меня долгим взглядом.

— Нет. Не освободят. Они будут ждать, что ты не справишься. Что сломаешься. Что сбежишь.

— Тогда какой смысл в повязках?

— Смысл в том, — Кузьма взял мою левую руку, опустил её в таз, — что если ты будешь работать совсем без них, то к концу недели у тебя начнётся гниение. А если начнётся гниение, тебя выкинут из Школы не потому, что ты слабак, а потому что ты дохлый слабак. — Он начал смывать грязь. — Разница небольшая, но она есть.

Я усмехнулся — устало, криво.

— Ты всегда такой неунывающий?

— Всегда, — ответил Кузьма без тени улыбки.

Он закончил обрабатывать левую руку, замотал её такой же тряпкой. Отодвинул таз.

— Всё. Теперь тебе нужно поесть и поспать. Особенно поспать. Ты выглядишь так, словно тебя протащили под килем баржи.

— Примерно так я и чувствую себя.

Кузьма кивнул, встал, взял таз.

— Пойду вылью воду. А ты постарайся не умереть, пока меня нет. Мне не хочется объяснять, почему мой сосед по нарам сдох в первый же день.

Он ушёл.

Глава 6

Дверь Общей Палаты скрипнула. Вошли ученики — человек пять или шесть. Те, кто тоже прошёл испытание. Они были мокрыми, усталыми, но живыми.

Кто-то бросил свой узел на нары и рухнул рядом. Кто-то снял мокрую рубаху, повесил её сушиться. Кто-то просто сел на край нар и уставился в стену.

Никто не говорил. Все молчали — тяжёлым молчанием людей, которые только что прошли испытание и поняли, что это было только начало.

Потом вошёл купеческий сын — широкоплечий, с умными глазами, в добротном кафтане.

Он окинул взглядом палату, заметил меня, подошёл.

— Мирон Заречный? — спросил он.

Я кивнул.

— Гавриил Медведев, — представился он. — Мой отец торгует мехами на Волге. Я видел, как ты прошёл испытание. — Он сел на край моих нар. — Ты прошёл через суводь. Намеренно. Ты знал, что она там.

Это не был вопрос. Это было утверждение.

Я промолчал, изучая его. Гавриил смотрел на меня спокойно, оценивающе — так торговцы смотрят на товар, прикидывая его цену.

— Я не спрашиваю, как ты узнал. Это твоё дело. Но я хочу знать другое: ты будешь использовать это снова? Это умение видеть то, чего не видят другие?

— А тебе зачем это знать? — спросил я осторожно.

Гавриил усмехнулся.

— Потому что в этой Школе выживают не одиночки. Выживают те, кто умеет объединяться. Кто знает, с кем дружить, а с кем воевать. — Он кивнул в сторону других учеников. — Видишь их? Половина уже разбилась на группки. Боярчики держатся вместе. Купеческие сыновья держатся вместе. Простолюдины... — Он пожал плечами. — Простолюдины обычно держатся поодиночке и сдыхают первыми.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю не быть дураком. Ты умеешь то, чего не умеют другие. Это делает тебя ценным. И опасным. Ржевский уже ненавидит тебя. Дьяк тоже. Если ты будешь один, они раздавят тебя. Но если ты найдёшь союзников... — Он замолчал, давая мне дополнить мысль самому.

Я молчал, обдумывая его слова.

Глеб внутри меня говорил: «Он прав. На многих турнирах я тоже был не один, а с командой. Без них я бы не выиграл».

Но Мирон говорил: «Он торговец. Он видит во мне выгоду. Сегодня он мой друг, а завтра продаст, если цена будет правильной».

Оба голоса были правы.

— Я подумаю, — ответил я наконец.

Гавриил кивнул.

— Думай. Но не слишком долго. Здесь всё решается быстро. Сегодня ты герой, прошедший без руля. Завтра о тебе забудут. Послезавтра тебя найдут мёртвым в канаве, и никто не спросит, как это произошло.

Он ушёл к своим нарам.

Дверь снова скрипнула. Вошёл Кузьма с деревянной миской в руках — в ней дымилась похлебка.

— Вот, — сказал он, протягивая мне миску. — Ужин. Жидкая бурда, но лучше, чем ничего.

Я взял миску обеими руками — забинтованными, неловкими. Похлёбка была горячей, и тепло расходилось по пальцам, проникая сквозь тряпки повязок.

Я начал есть. Медленно, осторожно, черпая деревянной ложкой. Похлёбка была действительно жидкой, с редкими кусочками мяса сомнительного происхождения. Но она была горячей и заполняла пустоту в желудке.

Кузьма сел рядом со своей миской.

— Ты видел Гавриила? — спросил он между ложками.

— Видел. Он предлагал мне союз.

— И что ты ответил?

— Что подумаю.

Кузьма кивнул.

— Правильно. Гавриил не враг. Но он и не друг. Он... попутчик. Пока ему выгодно, он с тобой. Невыгодно — уйдёт. Не предаст — просто уйдёт.

— Опыт?

— Наблюдение. Я здесь уже второй год. Видел, как он действует. Он собирает вокруг себя полезных людей. Держит их, пока они ему нужны. Потом отпускает и находит новых.

— Но сейчас я ему полезен?

— Очень. Ты прошёл испытание так, как никто не ожидал. Ты показал умение, которого нет у других. Это делает тебя ценным. — Он зачерпнул ложку похлёбки. — Вопрос в том, как долго ты будешь ценным.

Я доел похлёбку, поставил миску на пол.

— Достаточно долго, — ответил я. — Если я выживу.

Кузьма посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты выживешь, — сказал он тихо. — Не знаю почему, но я верю, что ты выживешь.

Я хотел спросить, откуда такая уверенность, но слова застряли в горле. Усталость навалилась внезапно, тяжёлой волной, придавливая к нарам.

Я лёг, не снимая мокрой рубахи. Закрыл глаза.

Дерево под спиной было твёрдым, неудобным. Тонкая соломенная подстилка почти не смягчала его. Но мне было всё равно.

«Я прошёл. Первое испытание позади. Я в Школе. Я доказал, что могу справиться с их ловушками».

Но это была только первая ловушка.

Красный крест в канцелярской книге никуда не делся. Дьяк не забыл. Савва Авинов, этот Попечитель, тоже не забудет.

Они ждали, что я утону сегодня. Не дождались. Значит, будет вторая попытка. Третья. Четвёртая.

«Они не остановятся, пока не добьются своего. Или пока я не докажу, что трогать меня опаснее, чем оставить в покое».

Глеб внутри меня подсказывал: «На турнирах побеждает не тот, кто сильнее. Побеждает тот, кто умнее. Кто видит дальше. Кто планирует на шаг, на два, на три вперёд».

Я видел путь — смутно, неясно, как сквозь туман. Но видел.

Нужно выжить. Пройти первый курс. Стать настолько полезным, что меня будет дороже оставить в живых, чем убить.

Савва Авинов владеет торговлей. Контролирует Школу через Попечительство. Значит, ему нужны люди, которые умеют что-то делать. Строить корабли. Управлять ими. Торговать.

Если я докажу, что могу дать ему больше выгоды живым, чем мёртвым, он оставит меня в покое. Или даже возьмёт под защиту.

Но для этого мне нужно время. Нужно дожить до момента, когда я смогу предложить ему что-то ценное.

А пока мне нужно просто выживать. День за днём. Испытание за испытанием. Ловушка за ловушкой.

Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в сон, — это голос Кузьмы:

— Спи. Завтра будет новый день. Новые испытания. Но сегодня ты прошёл. И это уже победа.

И я провалился в темноту.

Я проснулся от колокола.

Звон был резким, пронзительным — три удара, которые разорвали утреннюю тишину.

Я открыл глаза. Голова болела — не так сильно, как вчера, но всё ещё ощутимо. Тупая пульсация в висках. Рот был сухим. Руки ныли под повязками.

Вокруг меня Общая Палата ожила. Ученики поднимались с нар — кто-то бодро, кто-то со стонами. Кузьма уже был на ногах, одевался.

— Вставай, — сказал он. — Большой Смотр. Через полчаса все должны быть на плацу перед главным зданием. Чистые, причёсанные, в порядке.

Я сел на нарах, пошевелил пальцами. Руки слушались плохо — повязки мешали, ободранные ладони отзывались острой болью при каждом движении. Но я мог двигать ими. Это было главное.

Я встал, подошёл к бочке с водой в углу палаты. Зачерпнул ковшом, выпил — медленно, жадно. Вода смывала сухость во рту, прогоняла остатки сна.

Потом осторожно снял повязки и умылся.

Я посмотрел на своё отражение в мутном куске полированного железа, который висел над бочкой вместо зеркала.

Лицо было бледным, измученным. Под глазами — тёмные круги. Губы потрескались, волосы спутались.

«Выглядишь как утопленник. Но ты жив. А это уже больше, чем ожидали твои враги».