Водный барон. Том 3

Александр (Колючий)

Водный барон. Том 3

Глава 1

Каменный Остров встретил меня запахом сырости, ржавого железа и страха.

Я стоял на причале, где только что швартовалась попутная баржа, и смотрел на то, что называлось Волостной школой речного мастерства. Передо мной высилась крепость. Серые стены, толстые, как у острога. Узкие бойницы вместо окон. Массивные ворота, окованные железом, с цепями для подъёмного моста. Над воротами — герб: две скрещённые цепи и якорь. Символ не учения, а власти над рекой.

«Это не место, где учат, — подумал я, оглядывая стены. — Это место, где ломают».

Ветер дул с воды — холодный, влажный, пахнущий тиной и чем-то затхлым, застоявшимся. Волны били о каменные устои причала с монотонным плеском. Вокруг суетились грузчики, таская тюки и бочки. Деревянный ворот на пристани, грубое подобие крана, скрипел, поднимая груз медленно, с перебоями. Причал был узким, люди толкались, мешали друг другу, ругались.

Я машинально оценил логистику порта взглядом Глеба-управленца: «Один кран на весь остров. Очередь из барж. Грузчики работают вразнобой, без системы. Здесь нет хозяина. Здесь есть только пафос каменных стен и хаос у их подножия».

Рядом со мной швартовался струг — лакированный, с золочёной резьбой на носу и кормовым навесом из расшитого полотна. Трап опустили, и на берег сошли трое — парни моего возраста, одетые так, словно собрались на царский пир. Бархатные кафтаны с меховой оторочкой. Сапоги из мягкой кожи. Перстни на пальцах. За ними слуги тащили сундуки — тяжёлые, окованные медью.

Один из парней — высокий, русоволосый, с надменным лицом — брезгливо поморщился, глядя на грязь у причала:

— Федька, неси сундук сам. Я эту мерзость на сапоги не хочу.

Слуга молча взвалил сундук на спину и поплёлся к воротам, сгибаясь под тяжестью.

Я посмотрел на свой мешок — единственный, который висел у меня за плечом. В нём были смена белья, отцовский нож, записи Анфима о глубинах порогов и кошель с деньгами — остаток моих скромных средств. Всё остальное осталось дома: Артель, причал, коптильни, люди, которые теперь зависели от того, что я здесь сделаю.

«Я выгляжу как батрак на фоне этих боярчиков, — констатировал я без обиды, просто как факт. — Но мне не нужны сундуки. Мне нужны знания. И Печать Ловца».

Я перекинул мешок через плечо и двинулся к воротам.

Молодые бояре прошли мимо меня, даже не взглянув — для них я был пустым местом, частью фона. Я не обиделся. В офисе я научился не обращать внимания на тех, кто измеряет людей ценой пиджака. Здесь принцип был тот же, просто вместо Hugo Boss — бархат с собольей опушкой.

Ворота Школы были открыты настежь, но перед ними стояла стража — двое рослых детин в кольчугах, с алебардами. Они просто стояли и смотрели — тяжёлым, оценивающим взглядом.

Я прошёл мимо них, держа спину прямо, не опуская глаз. Не вызывающе, но и не робко.

За воротами открылся двор — широкий, вымощенный серым камнем, мокрым от недавнего дождя. Посередине — колодец с массивным журавлём. Слева — длинное приземистое здание с маленькими окнами. Справа — высокое строение с башней и колоколом. Прямо впереди — здание поменьше, но с резными наличниками и крыльцом о трёх ступенях. Табличка над дверью: «Приемная».

Я направился туда.

Внутри пахло чернилами, сургучом и затхлой бумагой. За длинным столом, заваленным свитками и книгами, сидел дьяк — мужчина лет сорока, в чёрном кафтане. Лицо было бледным, как будто он не видел солнца годами. Глаза — серые, холодные.

Передо мной уже стояла очередь — человек пять. Боярчики, которых я видел на причале, прошли без очереди, просто кивнув дьяку. Тот что-то записал в книгу и махнул им рукой. Они ушли, даже не оглянувшись.

Очередь двигалась медленно. Дьяк неторопливо расспрашивал каждого: имя, откуда, кто отец, есть ли рекомендации.

Наконец дошла моя очередь.

Я подошёл к столу и положил перед дьяком свёрнутое письмо. Печать воеводской канцелярии — красный воск с двуглавым орлом — была цела.

Дьяк взял письмо, взвесил в руке, словно оценивая. Сломал печать. Развернул. Пробежал глазами текст. Лицо его не изменилось, но я заметил, как чуть дёрнулся уголок рта.

Он читал долго — дольше, чем нужно. Наконец поднял глаза.

— Мирон... Заречный, — произнёс он. — Поручительство от Воеводы.

— Да, — сказал я спокойно.

Дьяк откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Изучал меня молча — секунд десять, пятнадцать. Я выдержал взгляд, не моргая. Научился этому на переговорах с норвежцами: кто первый отведёт глаза — тот проиграл.

— Воевода может просить, — наконец сказал дьяк, и в его голосе была ледяная вежливость. — Но Устав Школы утверждает Попечитель. А Попечитель считает, что мест в Благородном крыле достаточно только для тех, кто имеет соответствующее происхождение.

«Савва, — понял я мгновенно. — Попечитель — это Савва Авинов или его человек. Конечно. Он контролирует не только Слободу, но и Школу».

Я не показал ни удивления, ни разочарования. Просто кивнул:

— Понимаю. Воевода просил передать, что он высоко ценит строгое соблюдение Устава. — Я сделал паузу, глядя дьяку прямо в глаза. — Надеюсь, этот Устав одинаков для всех поступающих? Независимо от того, кто выступает поручителем?

Дьяк вздёрнул бровь. Понял намёк. Я не просил поблажек. Я напоминал, что за мной следят.

Молчание затянулось. Где-то в глубине здания скрипнула дверь. За окном прокричала чайка.

— Определю тебя в Общую Палату, — наконец сказал дьяк, доставая перо. — Учебный год обычный. Распорядок строгий. — Он начал писать в толстой книге, не глядя на меня. — И смотри не опаздывай. Завтра на рассвете — Большой Смотр перед Главным Мастером. Все ученики обязаны явиться в чистой одежде и вовремя. Кто выйдет в грязном или опоздает — будет отчислен без права восстановления.

Он произнёс это буднично, но я уловил нотку злорадства.

Я кивнул:

— Понял. Спасибо за наставление.

— Общая Палата — здание слева от колодца. Найдёшь сам. — Он махнул рукой к двери. — Свободен.

Дьяк склонился над книгой, что-то дописывая.

И тут я увидел.

Напротив моей фамилии в списке, в графе справа, стоял жирный красный крест. Нарисован заранее — ещё до того, как я вошёл.

Я взял жетон, развернулся и пошёл к выходу.

«Меня уже вычеркнули, — пронеслась холодная мысль. — Ещё до экзамена, до учёбы. Я — помеченный».

Красный крест в канцелярских книгах означал одно: «отчислен», «мёртв для системы».

Но я был жив.

«Значит, — подумал я, выходя на мокрые камни двора, — они думают, что я не дойду до конца этой недели. Несчастный случай. Провал на экзамене. Что угодно, что можно списать на обстоятельства».

Я сжал жетон в кулаке и пошёл к Общей Палате, чувствуя, как ярость — холодная, контролируемая ярость Глеба-логиста — начинает разливаться по жилам.

«Хорошо, — думал я. — Пусть думают, что я уже вычеркнут. Пусть готовят свои ловушки. Я не просто пройду через них. Я заставлю их пожалеть, что они вообще попытались».

Глава 2

Общая Палата оказалась длинным, приземистым зданием с низким потолком и маленькими окнами. Внутри пахло сыростью, немытыми телами и чадом от печи, которая дымила в углу.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса — без перин, только голые доски с тонкими соломенными тюфяками. Кое-где висели мешки и свёртки. У одной из стен стоял длинный стол с лавками, весь в пятнах и зарубках. На столе валялись деревянные миски, ложки, кувшин с водой.

Народу внутри было человек двадцать. Кто-то сидел на нарах, чиня одежду. Кто-то дремал. Двое играли в кости у стола. Ещё один — парень с всклокоченными волосами и чумазым лицом — возился с какой-то деревянной штуковиной в углу.

Когда я вошёл, несколько голов повернулись в мою сторону. Оценили взглядом — быстро, без интереса. Новенький. Большинство тут же потеряло интерес и вернулось к своим делам.

Я выбрал свободные нары у дальней стены — верхний ярус, подальше от печи и от двери. Забросил мешок наверх, проверил доски — крепкие. Сел на край, спустив ноги.

«Спартанские условия, — подумал я. — Но я видел и хуже. На турнирах приходилось спать в лодке под дождём. Здесь хотя бы крыша есть».

Я достал из мешка отцовский нож — проверить, цел ли после дороги. Лезвие было чистым, рукоять крепко сидела. Я провёл пальцем вдоль обуха, вспоминая, как отец учил меня точить его.

Память Мирона была яркой, тёплой. Глеб внутри меня отстранённо наблюдал за ней. Две жизни в одной голове.

Я спрятал нож обратно и собрался было лечь, когда услышал голоса — громкие, нарочито развязные.

— ...не слушай ты его, Кузьма! Иван Васильевич — мастер с именем, а ты кто? Деревенский самоучка!

Я поднял голову.

У дальней стены, возле того самого парня с деревяшкой, стояли трое. Я их сразу узнал — боярчики с причала. Высокий русоволосый в бархатном кафтане. Рядом — приземистый, широкоплечий. Третий — тощий, с длинным носом.

Парень, которого они окружили — Кузьма — сидел на корточках и прижимал к груди деревянное колесо с лопастями, торчащими под странным углом.

— Дай сюда, Кузьма, — говорил русоволосый. — Хорошая игрушка. Вечером будет с чем у костра поиграться. Жарко гореть будет!

Кузьма сжал колесо крепче:

— Не дам. Это не игрушка. Я три года её делал.

— Три года палки строгал! — Тощий присвистнул насмешливо.

Широкоплечий — Данила — шагнул ближе:

— Не упрямься, механик. — Он выговорил услышанное от кого-то слово с нарочитой язвительностью. — Мы по-хорошему просим. А то ведь можно и не по-хорошему. Здесь тесно, ночью всякое бывает — упал с нар, ушибся...

Угроза была открытой. Кузьма побледнел, но колесо не отдал.

Я сидел на нарах и наблюдал.

«Классическая дедовщина, — констатировал Глеб внутри меня. — Сильные давят на слабых. Вопрос: моё ли это дело?»

Но память Мирона подсказывала другое. Мирон помнил, как Касьян и его дружки точно так же прижимали его у сарая. Помнил страх. Помнил, как никто не заступился.

«Моё дело, — решил я и встал с нар. — Потому что если я промолчу сейчас, завтра они придут ко мне. А ещё потому, что этот Кузьма — механик. А мне нужен механик».

Я подошёл ближе — не спеша, не агрессивно. Просто встал в двух шагах от них, скрестив руки на груди.

Русоволосый обернулся, оглядел меня брезгливо:

— Ты кто такой, смерд?

— Осторожнее, — сказал я спокойно, кивнув на колесо. — На его колесе — деготь.

Русоволосый моргнул:

— Какой ещё деготь?

Я посмотрел на него так, как смотрел на клиентов в офисе, когда они задавали глупые вопросы:

— Деревянное колесо с лопастями. Оно для воды делалось — видишь, обод мокрый? Чтобы дерево не гнило в воде, его мажут дегтём. Горячим. Въедается в волокна намертво. — Я сделал паузу, глядя на его бархатный кафтан. — Если ты сейчас схватишь это колесо голыми руками, деготь размажется по твоим пальцам. Потом ты случайно проведёшь рукой по кафтану. Деготь не отмывается.

Русоволосый инстинктивно отдёрнул руку.

Я продолжил:

— Дьяк сказал — завтра на рассвете Смотр перед Главным Мастером. Все должны явиться в чистой одежде. Кто выйдет в грязном — вылетит. — Я кивнул на кафтан. — Этот бархат стоит, наверное, рублей двадцать. Батюшка твой заплатил за него хорошие деньги. Вопрос: ты хочешь объяснять ему, почему вернулся домой в первую же неделю?

Тишина.

Данила нахмурился:

— Ты кто вообще такой, чтобы нам указывать?

— Никто, — ответил я честно. —Мне плевать, кто вы. Но если вы сейчас устроите здесь драку, то завтра наставники найдут виноватых. И спросят: «Кто начал?» Свидетелей здесь человек двадцать. — Я обвёл взглядом палату. — Как думаешь, кого они назовут? Троих боярских сынков в дорогих кафтанах или деревенского бедняка?

Русоволосый стиснул зубы. Лицо его покраснело — не от стыда, а от ярости. Он понял, что я прав. Что они загнаны в угол не силой, а логикой.

— Ты умный, да? — процедил он. — Любишь языком чесать?

— Люблю думать головой, — ответил я. — Попробуй как-нибудь. Полезная привычка.

Данила сделал шаг ко мне — угрожающе, сжав кулаки. Я не отступил. Просто смотрел ему в глаза спокойно, без вызова, но и без страха. Я был на голову ниже его и вдвое худее. Но я был взрослым мужиком в теле подростка, а он — избалованным мальчишкой.

— Данила, — окликнул его русоволосый. — Оставь. Не стоит он того.

Данила ещё секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и отступил.

Трое развернулись и пошли к выходу. У двери русоволосый обернулся:

— Запомним тебя, смерд. Школа большая. Всякое случается.

— Запоминайте, — ответил я равнодушно. — Только без дёгтя, пожалуйста.

Дверь хлопнула за ними.

Я повернулся к окружающим.

Полпалаты смотрели на меня. Один из парней — купеческий сын — негромко присвистнул:

— Ловко. Без драки — и они ушли.

Другой, постарше, со шрамом на щеке, покачал головой:

— Глупо. Теперь они тебя запомнят. А у них — отцы в Думе.

Я пожал плечами:

— Драться с ними — глупее. Синяк заживёт. А память о том, что тебя побил «смерд» — останется.

Я посмотрел на Кузьму. Тот всё ещё сидел на корточках, прижимая колесо к груди. Смотрел на меня снизу вверх — с недоверием, с осторожностью. Лицо худое, скулы выпирают. Руки в мозолях. Глаза умные, настороженные.

«В офисе я бы просто пожаловался HR, — подумал я. — Здесь HR нет. Здесь — или бей первым, или будь умнее. Они меня запомнили. Хорошо. Пусть запомнят как того, кто не даёт повода для жалоб наверх, но всегда найдёт формальную причину их уничтожить».

— Зачем помог? — спросил Кузьма тихо. — Все здесь или бьют, или хотят что-то взамен.

Я присел на корточки рядом с ним:

— Потому что мне нужен механик. Умный. Которого здесь считают дураком.

Кузьма усмехнулся — горько:

— Тогда ты нашёл. Только я никому не нужен. У меня нет денег, связей, имени. Даже отца нет — умер три года назад. Меня дразнят Механиком, а я даже толком не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты мастер. Ты можешь создавать устройства — их называют механизмы. У тебя есть руки, которые могут делать то, чего не могут другие, — сказал я, глядя на колесо. — Этого достаточно.

Кузьма моргнул, словно не ожидал такого ответа. Потом медленно протянул мне колесо:

— Хочешь посмотреть?

Я взял его осторожно.

Колесо было лёгким, но крепким. Дерево гладко отполировано. Обод идеально круглый. Лопасти стояли не перпендикулярно, а под углом — градусов тридцать. Словно их нарочно скосили.

— Зачем криво прибил? — спросил я. — Ошибка?

Кузьма оживился:

— Да не ошибка! Я три года образцы ломал, пока дошёл. Смотрел, как рыба в заводях ходит — она хвостом не бьёт, а вильнет слегка — и скользит. Плавно. Без рывков. Потом у старика-колесника подсмотрел, как он спицы в обод вгоняет: не прямо, а с уклоном, чтоб колесо крепче было. Сложил одно с другим. Иван Васильевич сказал: бред, против законов. А оно работает!

Он запустил колесо — крутнул пальцами.

Колесо завертелось.

Бесшумно. Ровно. Без вибрации. Лопасти резали воздух мягко, плавно.

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то щёлкает в голове — память Глеба, инженерное образование.

«Винт переменного шага, — подумал Глеб. — Он интуитивно нашёл способ убрать кавитацию и вибрацию. Без формул, просто наблюдая за природой. Это гениально».

— Равномерный ход, — сказал я вслух. — Без ударов. Без тряски. Это умно, механик. Очень умно.

Кузьма замер:

— Ты... ты правда так думаешь? Ты не смеёшься?

— Не смеюсь, — сказал я. — Я видел достаточно устройств, чтобы понять: то, что ты сделал — это не игрушка. Это решение, над которым бьются лучшие мастера.

Кузьма шумно выдохнул. Плечи его расслабились.

— Вот только... — Он коснулся колеса. — Это колесо работает тихо. А когда я делаю настоящую величину — всё равно трясется. Слабо, но трясется. Я не знаю, как убрать тряску до конца.

— Все дело не в основах, — перебил я. — а в размере. Когда увеличиваешь размер, увеличиваются силы. Нагрузки. То, что работает в малом, не всегда работает в большом. Нужно попробовать сделать из чего-то другого. Или по-другому крепить.

Я замолчал. Кузьма смотрел на меня широко раскрытыми глазами:

— Ты... ты тоже механик? Откуда ты это знаешь?

«Из другой жизни, — хотел ответить я. — Из мира, где такие колёса называются винтами, и их делают из стали».

Но вслух сказал:

— Мой отец был кормчим. Я вырос на реке. Видел много механизмов — мельницы, водяные колёса, шлюзы.

Кузьма медленно кивнул. Потом протянул руку:

— Кузьма. Кузьма Шестопёр. Второй год здесь мучаюсь.

Я пожал его руку — жилистую, в мозолях, сильную:

— Мирон Заречный. Первый день.

— Плохое место выбрал, — сказал Кузьма. — Волостная школа — это яма. Кто сильнее, умнее или богаче — тот выживает. Остальных ломают.

— Знаю, — ответил я. — Видел красный крест напротив моей фамилии. Меня уже вычеркнули.

Кузьма побледнел:

— Красный крест? Ты уверен?

— Уверен.

Кузьма покачал головой:

— Тогда... тогда тебя попытаются срезать на Испытании Водой. Дадут гнилую лодку, отправят на самый тяжёлый участок реки.

— Когда? — спросил я.

— Завтра. На рассвете. Сразу после Смотра.

Я кивнул.

«Значит, у меня есть ночь, — подумал я. — Ночь, чтобы подготовиться».

Я встал:

— Спасибо за предупреждение, Кузьма.

— Ты... ты правда думаешь попробовать? — В голосе Кузьмы было недоверие.

— Попробую, — ответил я. — У меня нет выбора. Если я сейчас уйду, я вернусь домой с пустыми руками. А дома меня ждут люди, которые рассчитывают на меня.

Кузьма молчал, разглядывая меня. Потом кивнул:

— Ладно. Тогда... тогда я покажу тебе место испытания. Хотя бы издалека. Чтобы ты знал, что там.

— Покажешь? — Я посмотрел на него удивлённо. — Зачем?

Кузьма пожал плечами:

— Ты первый за два года, кто не назвал меня дураком. Кто посмотрел на моё колесо и понял, что я делаю. Это дорогого стоит.

Я протянул ему руку — как жест благодарности:

— Тогда пошли. Времени мало.

Глава 3

Кузьма спрятал колесо под нары и встал.

Мы вышли из Общей Палаты вдвоём.

За окнами уже начинало темнеть. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в тревожный медный цвет.

Кузьма привёл меня на дальний край Острова — туда, где каменная стена обрывалась, переходя в деревянный частокол. Здесь было тихо. Только плеск волн о сваи причала да скрип цепей, на которых покачивались учебные лодки.

Место завтрашних испытаний располагалось в протоке между Каменным Островом и материковым берегом — узкой, но быстрой. Течение здесь было злым: вода шла тёмными упругими валами, сбиваясь в водовороты у свай и камней. Посреди протоки торчали столбы с красными флажками — маркеры водного пути.

— Вот здесь, — Кузьма кивнул на ближайшую лодку, привязанную к причалу. — Тебе дадут такую. Или похуже.

Я присмотрелся.

Лодка была старая — борта почерневшие, днище покрыто наростами водорослей. Вёсла короткие, с трещинами. Уключины ржавые. Но главное — она сидела в воде слишком низко, явно набирая воду через щели.

— Течь? — спросил я.

— Да, — подтвердил Кузьма. — Для тех, от кого хотят избавиться, они выбирают самые гнилые. Говорят — чтобы испытать умение. На самом деле — чтобы ты не прошёл. Два года назад один парень перевернулся. Чуть не утонул. Его вытащили, но отчислили в тот же день.

Я смотрел на воду, на флажки, на изгиб протоки. Прикидывал расстояние, скорость течения, точки маневрирования.

«Классическая река-убийца, — подумал Глеб. — Узкая протока, сильное течение, препятствия. Если грести против течения в лоб — выдохнешься за пять минут. Если пытаться держать центр — вынесет на сваи. Нужен другой подход».

Я обернулся к Кузьме:

— А правила? Что именно нужно сделать?

Кузьма почесал затылок:

— Пройти путь от начала до конца. Начало — здесь, у причала. Конец — там, за поворотом, у красного столба с колоколом. Расстояние — может, полверсты. Время не ограничено, но... Если будешь грести слишком долго, они скажут, что ты слабак. А если слишком быстро попрёшь — сядешь на мель или врежешься в сваи.

— Понятно, — сказал я. — А проверяют что-то ещё?

— Проверяют умение грести, держать направление. Прохождение препятствий. — Кузьма пожал плечами. — Но это всё отговорки. Настоящее испытание — выжить. Если выжил и дошёл — значит, годен. Если утонул или сдался — значит, место не для тебя.

Я кивнул.

«Значит, главное — не скорость, а результат. Дойти. Любой ценой».

Я прошёл ближе к воде, присел на корточки у самого края причала. Деревянные доски были мокрыми, скользкими. Вода плескалась внизу — чёрная, холодная.

— Что делаешь? — спросил Кузьма настороженно.

— Слушаю реку, — ответил я. — Помолчи.

Кузьма замолчал.

Я погрузил руку в воду. Холод обжёг кожу мгновенно — острый, пронзительный. Пальцы онемели за секунду. Вода была ледяной.

Я закрыл глаза.

Заглушил звуки вокруг. Сфокусировался только на ощущениях от руки.

Сначала был только холод. Пульсирующий, нарастающий. Потом — давление. Вода била в ладонь, толкала её. Течение было сильным, упругим, живым.

Я углубился дальше.

«Покажи мне, — подумал я, обращаясь к Дару. — Покажи мне путь».

Боль пришла мгновенно.

Острая, как раскалённая спица, вонзившаяся в основание черепа. Пульсирующая, расходящаяся волнами к вискам. Я стиснул зубы, не давая себе вскрикнуть. Дышал через нос — глубоко, медленно.

И мир изменился.

Вода перестала быть просто водой.

Она стала звуком — низким, гулким, тянущим. Чёрным шёлком стали, который резал, тянул, вёл куда-то вниз.

Я не видел карту дна — контакт был слишком локальным. Но я чувствовал главную струю. Чувствовал её направление, силу, характер. Она шла по центру протоки, разгоняясь к повороту, потом резко сбиваясь влево, к материковому берегу. Там был водоворот — я чувствовал его как тёмное, засасывающее пятно.

А ещё я чувствовал боковые течения. Вдоль правого берега, у стены Острова, вода шла медленнее. Там течение было слабым. Это была мёртвая зона — место, где можно было передохнуть.

«Вот оно, — понял я. — Все гребут против главной струи, пытаясь пройти центром. Но главная струя слишком сильная. Она выматывает. Она убивает. А вдоль берега... вдоль берега можно идти медленно, но верно. Используя слабое течение. Экономя силы».

Боль в голове взорвалась с новой силой. В ушах зазвенело. Я почувствовал, как начинает кружиться голова.

«Хватит, — приказал я себе. — Ещё секунда — и я упаду в воду».

Я резко выдернул руку из воды.

Холодный воздух обжёг мокрую кожу. Я тяжело дышал, растирая онемевшие пальцы. Они были белыми, бескровными. Чувствительность возвращалась медленно, болезненно — сначала покалывание, потом жжение.

Боль в голове не ушла. Пульсировала где-то глубоко, за глазами. В висках давило. Звон в ушах стих, но не исчез совсем.

И жажда.

Внезапная, дикая жажда. Горло пересохло мгновенно.

«Цена, — констатировал я, массируя виски. — Каждый раз, когда я использую Дар, я плачу за это. Боль. Жажда. Истощение».

— Ты... ты чего там делал? — Голос Кузьмы был встревоженным. — У тебя лицо белое, как у покойника.

Я поднял голову. Кузьма стоял в двух шагах, глядя на меня с опаской.

— Изучал воду, — ответил я, поднимаясь на ноги. Ноги были ватными, но держали. — Нужно знать, куда она течёт, где сильнее, где слабее.

— И что, это можно понять рукой в воде? — В голосе Кузьмы был скептицизм, но не насмешка.

— Можно, — сказал я уклончиво. — Если умеешь слушать.

Кузьма нахмурился, но спорить не стал.

Я потер руки. Пальцы всё ещё побаливали, но это было терпимо.

— Слушай, — сказал Кузьма после паузы. — Ты правда думаешь, что пройдёшь завтра? Они дадут тебе лодку с дырой. Я смотрю, они руль подпилили, видишь?

Я осмотрел руль и увидел тонкую линию спила.

— Руль мне не нужен, — ответил я, глядя на воду.

— Как это не нужен?! — Кузьма уставился на меня. — Он же сломается. Ты на вёслах пойдёшь?

— Нет, — сказал я. — Я пойду по течению. Не против него, а вместе с ним.

— По течению? — Кузьма покачал головой. — Но тогда тебя вынесет на камни. Ты ж не удержишь направление без руля.

— Удержу, — сказал я. — Есть боковое течение вдоль правого берега. Слабое. Оно меня понесёт мимо камней. Мне нужно только попасть в него и держаться там.

Кузьма молчал. Потом медленно кивнул:

— Ты... ты и правда видел это? Боковое течение?

— Видел, — подтвердил я. — Точнее, почувствовал. У меня есть такой Дар.