Водный барон. Том 3

Кузьма присвистнул тихо:

— Дар? Тогда, может, у тебя и правда есть надежда.

Мы постояли ещё немного. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в тревожный красно-серый цвет. Вода потемнела, стала почти чёрной. Флажки на столбах трепались на ветру.

— Пошли, — сказал Кузьма. — Скоро ужин. Если опоздаем — останемся голодными.

Я кивнул и пошёл за ним.

Но у самого выхода с причала я обернулся ещё раз — последний взгляд на протоку, на флажки, на воду.

«Завтра, — подумал я. — Завтра ты поможешь мне».

Боль в висках пульсировала, напоминая о цене, которую я уже заплатил.

«И заплачу ещё, — добавил я мысленно. — Если придётся. Потому что у меня нет пути назад».

Мы вернулись в Общую Палату как раз к ужину. Стол был накрыт — деревянные миски с жидкой похлёбкой, ломти чёрного хлеба, кувшин с квасом. Запах был скудным, но голод взял своё.

Я сел на лавку рядом с Кузьмой, взял миску. Похлёбка была пресной, почти безвкусной — вода с крупой и какими-то овощами. Но она была горячей.

Ел молча. Вокруг шумели — кто-то рассказывал байку, кто-то ругался. Я не вмешивался. Просто ел, восполняя силы.

Кузьма сидел рядом, ковыряя ложкой в миске. Ел мало, больше думал.

— Слушай, — сказал он тихо. — Если завтра... если что-то пойдёт не так... беги. Просто беги. Школа — не место, за которое стоит умирать.

Я посмотрел на него:

— А ты? Ты здесь второй год. Почему не убежал?

Кузьма усмехнулся горько:

— Мне некуда бежать. Дома нет. Отец умер, мать следом. Остался только дядя, который отдал меня сюда, чтобы не кормить лишний рот. Если я вернусь — он меня не примет. Здесь хоть кормят. И хоть что-то можно делать руками. — Он посмотрел на свои ладони, покрытые мозолями. — А у тебя, я так понимаю, есть куда возвращаться?

— Есть, — подтвердил я. — Мать. Артель. Люди, которые рассчитывают на меня.

— Тогда беги, если что, — повторил Кузьма. — Живой нужнее, чем мёртвый герой.

Я допил похлёбку:

— Не собираюсь умирать. И бежать тоже. Я пройду их испытание. А потом получу Печать Ловца. И тогда вернусь домой не с пустыми руками. А с Печатью, которая изменит всё.

Кузьма посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул:

— Верю. Не знаю почему, но верю.

После ужина народ начал расползаться по нарам. Кто-то сразу завалился спать — завтра подъём на рассвете. Кто-то ещё сидел у стола, играя в кости или болтая вполголоса.

Я забрался на свои нары — верхний ярус, у дальней стены. Мешок использовал как подушку, укрылся кафтаном. Было прохладно. Через маленькое окошко пробивался лунный свет — бледный, серебристый.

Я лежал и смотрел в потолок — на закопчённые балки, на паутину в углах.

Думал о завтрашнем дне.

О воде, которая попытается меня убить.

О дьяке, который поставил красный крест напротив моего имени.

О Савве Авинове.

«Они думают, что я слабак, — думал я, чувствуя, как усталость начинает одолевать. — Деревенский парень, который не справится. Который утонет или сдастся».

Я закрыл глаза.

«Но они не знают, кто я на самом деле. Они видят Мирона — шестнадцатилетнего рыбака. Но внутри меня — Глеб. Тридцатилетний мужик, который выиграл турнир Сутки на воде. Который провёл АН-124 через три часа. Который обыграл норвежцев».

Боль в висках всё ещё пульсировала — слабо, но настойчиво.

«Завтра я заплачу эту цену снова, — подумал я, проваливаясь в сон. — И снова. Столько раз, сколько потребуется. Потому что у меня нет выбора».

Последняя мысль перед сном была чёткой, холодной:

«Руль мне не нужен. Бороться с этой струёй — всё равно что голыми руками останавливать жернов. Её нельзя победить. Её можно использовать. Пусть Савва готовит свои ловушки. Я буду не плыть против реки. Я буду плыть вместе с ней».

Боль в висках всё ещё была, но уже терпимой. Руки ныли, но слушались. Усталость накрывала волной — тяжёлой, тёплой, убаюкивающей.

«Завтра, — думал я, проваливаясь в сон. — Завтра я покажу им. Покажу, что красный крест в книге — это не приговор. Это вызов. И я его принимаю».

Последнее, что я увидел перед тем, как уснуть — лунный свет, пробивающийся через маленькое окошко. Он падал на пол длинной серебристой полосой, как путь на воде.

Как путь, который я увижу завтра.

Путь, который приведёт меня к победе.

Или к смерти.

Но я уже сделал выбор.

И пути назад не было.

Глава 4

Колокол ударил на рассвете — один раз, протяжно, разбудив Школу.

Я открыл глаза и обнаружил, что не спал последние полчаса. Просто лежал на нарах и смотрел в потолок, слушая, как вокруг начинают просыпаться другие ученики. Кто-то ругался, кто-то кашлял, кто-то возился со своими вещами в темноте.

Голова всё ещё побаливала — тупая, ноющая боль в висках, остаток вчерашней ночи на причале. Но терпимо. Я растёр лицо ладонями, согнал остатки сна и спустился с нар.

Кузьма уже не спал — сидел на краю своих нар, смотрел на меня снизу вверх.

— Готов? — спросил он тихо.

— Готов, — ответил я, хотя не был уверен, что это правда.

Мы вышли из Общей Палаты вместе с потоком других учеников. Двор Школы был залит холодным утренним светом — солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Воздух был свежим, влажным, пахнущим рекой и туманом, который стелился над водой белой пеленой.

Народу на причале было человек тридцать, может, больше. Кто-то из учеников пришёл просто посмотреть — таких было мало, в основном второгодники, которым было интересно, кто из новеньких выживет. Остальные были поступающими, как и я, — парни моего возраста или чуть старше, одетые в разное: кто в добротные кафтаны, кто в потёртые рубахи. Все нервничали, переминались с ноги на ногу, о чём-то шептались.

Я стоял в стороне, прислонившись к ограде причала, и наблюдал.

У самой воды стояли лодки — штук двенадцать, выстроенные в ряд. Они были разными, и даже не будучи специалистом, можно было разделить их на два типа.

Первый тип — лёгкие струги. Изящные, узкие, с высокими бортами и свежей покраской. Вёсла новые, ровные. Руль — крепкий, с металлическими креплениями. Таких было семь штук. Они стояли ближе к началу причала, на самых удобных местах.

Второй тип — тяжёлые карбасы. Широкие, приземистые, с низкими бортами. Краска облупилась, дерево потемнело от времени и воды. Борта покрыты наростами водорослей. Таких было пять. Они стояли в конце причала, у самой воды, и даже на расстоянии было видно, что они сидят низко — явно набирая воду через щели.

«Гробы и ласточки, — подумал я, вспоминая жаргон рыбаков. — Одни созданы для скорости, другие — для груза. Но здесь нет груза. Здесь есть только испытание. И гробы здесь не для того, чтобы кто-то на них прошёл».

К причалу вышел наставник — мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с седой бородой и лицом, обветренным до коричневого цвета. На нём был длинный кафтан с нашивкой Школы — скрещённые цепи и якорь. Он окинул нас взглядом — тяжёлым, оценивающим, как смотрят на скот перед покупкой.

— Я — Иван Васильевич, наставник по навигации, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Вступительное Испытание Водой начинается сейчас. Правила простые. Задача — пройти путь от начала до конца. Начнете здесь, у причала. Путь идёт через Волчью Пасть — рифы, которые вы видите там, впереди. — Он указал рукой на протоку, где из воды торчали чёрные камни, окружённые белой пеной бурлящей воды. — Обогнуть буй за рифами и вернуться обратно к причалу. Кто первым вернётся — тот и лучший. Но главное — вернуться. Живым.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Каждому будет выдана лодка. Какая именно — решаю я. Вопросы?

Никто не задал вопросов. Все молчали, глядя на воду, на рифы, на лодки.

Иван Васильевич кивнул и достал из кармана свиток — список имён.

— Начинаю распределение. Подходите, когда назову.

Он начал читать.

Первыми называли тех, кто пришёл с рекомендательными письмами от бояр и купцов. Я узнал русоволосого из Общей Палаты — того самого, который вчера пытался отобрать колесо у Кузьмы. Его назвали третьим.

— Владимир Ржевский, — объявил Иван Васильевич. — Лодка номер два.

Русоволосый Владимир довольно усмехнулся и направился ко второй лодке. Это был лёгкий струг, один из лучших. Борта свежевыкрашенные, вёсла новые, руль крепкий.

Следом назвали Данилу — того самого, широкоплечего. Ему досталась лодка номер три — тоже струг.

Один за другим боярские сынки и купеческие дети получали лёгкие лодки. Я стоял и смотрел, как список сокращается, как исчезают «ласточки», а «гробы» остаются нетронутыми.

«Всё по плану, — подумал я без удивления. — Своим — преимущество. Чужим — испытание на выживание».

Наконец Иван Васильевич добрался до конца списка.

— Мирон Заречный, — объявил он, и в его голосе не было ничего — ни сочувствия, ни злорадства, просто констатация факта. — Лодка номер двенадцать.

Я посмотрел на двенадцатую лодку.

Она стояла в самом конце причала, у самой воды. Самый большой и самый тяжёлый карбас из всех. Борта почерневшие, покрытые толстым слоем водорослей и ила. Днище сидело в воде так низко, что казалось, ещё немного — и она пойдёт ко дну прямо у причала. Вёсла короткие, потрескавшие. А руль...

Руль был массивным, грубо вырезанным из цельного куска дерева. Рукоять толстая, неудобная. Но главное — в том месте, где рукоять крепилась к лопасти, я увидел тонкую линию. Едва заметную. Спил. Подпилен на три четверти. Выглядит целым, но достаточно хорошего рывка — и он сломается, как гнилая ветка.

Я почувствовал, как несколько пар глаз устремились на меня. Владимир Ржевский стоял у своего струга и смотрел на меня с ухмылкой — довольной, злорадной. Данила рядом с ним что-то шептал, и оба усмехались.

Где-то в толпе я увидел Дьяка — того самого, который вчера ставил красный крест напротив моего имени. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. Лицо его было спокойным, но в глазах читалось ожидание.

«Они ждут, — понял я. — Ждут, что я начну возмущаться. Просить другую лодку. Жаловаться на несправедливость. Или паниковать. Или отказываться от испытания. Они хотят, чтобы я дал им повод отчислить меня прямо здесь, не пачкая рук».

Я не дал им этого повода.

Молча взял свой мешок, перекинул через плечо и пошёл к двенадцатой лодке.

Шаги мои были размеренными, спокойными. Я не спешил, но и не тянул. Просто шёл, как ходил на работу в офис — с тем же выражением лица, с той же невозмутимостью.

Подошёл к лодке. Бросил мешок на дно — он упал с глухим стуком, подняв брызги воды, которая уже хлюпала внутри.

Потом провёл рукой по борту — медленно, будто проверяя. Дерево было шершавым, холодным, влажным. Я обошёл лодку, осматривая её, и наконец дошёл до руля.

Взялся за рукоять. Покачал её — легко, без усилия. Руль двигался свободно, без скрипа. На первый взгляд — исправный. Но я провёл пальцами по тому месту, где была тонкая линия спила. Нащупал её — едва заметную ложбинку, скрытую под слоем грязи.

«Всё на месте, — подумал я без эмоций. — Ловушка заряжена. Они думают, что я не знаю. Они думают, что в самый критический момент руль сломается, и я растеряюсь. Потеряю управление. Меня вынесет на камни».

Я поднял голову и посмотрел на Дьяка.

Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня выжидающе, с лёгким прищуром, словно пытался прочитать мои мысли.

Я ничего не сказал. Просто кивнул ему — один раз, коротко. Не благодарно, не вызывающе. Просто признавая его присутствие.

Потом развернулся и забрался в лодку.

Сел на корму, устроился поудобнее. Проверил вёсла — они были тяжёлыми, неудобными, но рабочими. Проверил уключины — ржавые, скрипучие, но держали. Взял руль в руки — почувствовал его вес, его баланс, его обречённость.

«Хорошо, — думал я, глядя на воду впереди, на рифы, на буй за ними. — Ты хочешь посмотреть, как я утону? Тогда смотри. Но ты увидишь совсем не то, что ожидаешь».

Я услышал шаги рядом с лодкой — лёгкие, быстрые. Обернулся.

Кузьма стоял на краю причала, глядя на меня сверху вниз. Лицо его было бледным. Руки сжаты в кулаки. В глазах — страх. Не за себя. За меня.

— Это... это та самая лодка, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Которую мы вчера смотрели. Та, на которой два года назад парень перевернулся.

— Помню, — ответил я спокойно.

— Но руль... — Кузьма кивнул на рукоять, которую я держал.

— Знаю, — повторил я.

Кузьма моргнул:

— Тогда почему ты не... не отказался?

— Потому что если я откажусь, они найдут другой способ меня выгнать, — сказал я тихо. — Единственный способ пройти — это пройти на том, что дали.

— Но как? Руль сломается, мы же видели подпил.

— Именно поэтому я пройду, — я понизил голос. — Я сломаю его сам. В том месте, где мне нужно. Потому что тяжёлая лодка без руля управляется иначе. — Я похлопал по борту. — У неё есть вес. И разгон. Если знать, как использовать этот разгон, можно проходить повороты, где лёгкая лодка перевернётся.

Кузьма молчал, переваривая.

— Ты... уверен?

— Нет, — честно ответил я. — Но у меня нет другого выбора.

Кузьма кивнул медленно. Потом протянул руку — просто так, как жест поддержки.

Я пожал его руку. Она была тёплой, крепкой.

— Удачи, — сказал Кузьма.

— Постараюсь, — ответил я.

Иван Васильевич обошёл все лодки, проверяя готовность. Потом вернулся к началу причала, где висел большой медный колокол.

— Приготовиться! — крикнул он.

Я взял вёсла в руки. Проверил хват. Посмотрел на воду впереди — на протоку, на рифы, на буй вдали.

Карта из вчерашнего ночного видения всплыла в памяти — серые линии дна, чёрная главная струя, серое боковое течение, суводь за рифами.

«Руль мне не нужен. Бороться с рекой — бесполезно. Но если знать, куда она течёт, можно использовать её силу».

Иван Васильевич поднял молот над колоколом.

Все замерли.

— Начали! — крикнул он и ударил в колокол.

Звон разлился над водой — громкий, протяжный, разрывающий тишину рассвета.

И я оттолкнулся от причала.

Глава 5

Вода встретила меня холодом и сопротивлением.

Я налёг на вёсла — оба разом, синхронно. Карбас дёрнулся, нехотя сдвинулся с места. Тяжёлый. Неповоротливый. Как гружёная баржа.

Вокруг меня остальные лодки уже ринулись вперёд. Лёгкие струги резали воду, набирая скорость. Владимир Ржевский вырвался первым — его струг летел, скользил, оставляя пенный след. Данила шёл вторым. За ними ещё пятеро — все гребли яростно.

Я не спешил.

Налегал на вёсла размеренно, методично. Не пытался угнаться. Просто греб, набирая ход постепенно, экономя силы.

На турнирах я научился одному — кто быстрее стартует, тот не всегда быстрее финиширует. Двадцать четыре часа на воде научили терпению. Беречь силы в начале, чтобы их хватило в конце.

Карбас медленно набирал скорость. Инерция. Тяжёлая масса сопротивлялась ускорению, но когда начала двигаться, лодка ожила. Поплыла.

Впереди — Волчья Пасть.

Рифы были в двухстах метрах. Чёрные клыки, торчащие из протоки. Вода вокруг них бурлила белой пеной. Течение ускорялось, сжатое узким проходом. Рёв воды — глухой, непрерывный, угрожающий.

Протока сужалась перед рифами — с пятидесяти метров до двадцати. Все лодки должны были пройти через узкое горлышко между двумя большими камнями. А за воротами — лабиринт. Десятки камней, разбросанных хаотично.

Карта из ночного видения всплыла в памяти. Главная струя по центру — быстрая, опасная. Боковая струя справа — медленная, безопасная.

Я посмотрел налево — туда, где берег выступал скалистым мысом. Вдоль берега вода была спокойнее. Там, где все видели опасность мелководья, я видел безопасность слабого течения.

Но пока мне нужно было держаться центра. Потому что руль ещё не сломан. А сломать его нужно в правильном месте.

Впереди первая группа лодок приближалась к входу в рифы. Владимир шёл первым. Его струг летел на полной скорости, он работал рулём — резко, уверенно.

Он проскочил. Чисто. Быстро. Данила за ним. Потом третий, четвёртый.

Я продолжал грести. Течение под карбасом становилось быстрее — вёсла стали легче входить в воду, но труднее вытаскивать. Течение подхватывало лодку, тянуло вперёд.

Пятьдесят метров до входа. Сорок. Тридцать.

Рёв воды нарастал. Удары волн о камни, шипение пены, треск и грохот.

Двадцать метров.

Я увидел створ — два огромных камня, чёрных и мокрых. Расстояние между ними — метров десять. Широко для одной лодки. Узко для двух.

Десять метров.

Течение усилилось. Карбас начало тянуть вперёд сам по себе. Я перестал грести и взялся за руль.

Рукоять была толстой, неудобной. Я почувствовал под пальцами тонкую линию — спил, скрытый под грязью. Покачал руль — он двигался свободно. Но я знал: внутри дерево подпилено почти насквозь. Один сильный рывок — и он лопнет.

Пять метров до входа.

Я направил нос карбаса точно в центр створа.

Створ приблизился. Вода между камнями неслась с бешеной скоростью. Белая пена летела брызгами.

Я вошёл в створ.

Карбас дёрнуло — резко. Течение подхватило тяжёлую лодку и понесло вперёд с удвоенной скоростью. Вода ревела по бортам. Камни проплыли мимо — близко, в метре справа и слева. Днище чиркнуло обо что-то — лёгкий скрежет.

«Камень под водой. Но прошёл».

И вот я внутри.

Рифы окружили меня со всех сторон. Чёрные камни торчали повсюду — острые, мокрые, покрытые водорослями. Вода металась хаотично, разбиваясь на десятки потоков. Рёв был оглушающим. Брызги летели во все стороны.

Впереди я увидел Владимира. Его лёгкий струг метался между камнями, как испуганная рыба. Он работал вёслами яростно, но течение било его из стороны в сторону.

Данила шёл за ним — его лодку развернуло боком, он пытался выровнять её, гребя одним веслом. Лицо красное от напряжения.

«Они борются с водой. Пытаются идти против течения, контролировать каждое движение. Но здесь это не сработает. Здесь нужно слушать воду, а не приказывать ей».

Меня понесло вперёд. Карбас шёл тяжело, медленнее стругов, но стабильно. Его не швыряло из стороны в сторону. Масса играла на меня — тяжёлая лодка не реагировала на мелкие завихрения, она прорубалась сквозь них.

Я работал рулём, подправляя курс. Держал нос лодки прямо.

Слишком хорошо.

«Скоро. Скоро нужно будет ломать».

Карта из вчерашнего видения всплыла в памяти. Место, где главная струя резко сбивалась вправо, огибая большой подводный камень. Место, где течение становилось непредсказуемым. Место, где руль должен был сломаться «случайно».

«Там. Прямо перед тем местом я сломаю руль сам. В контролируемой точке».

Сто метров до того места. Восемьдесят. Шестьдесят.

Впереди показался большой чёрный камень — массивный, размером с избу. Течение било в него так, что вода взлетала белыми фонтанами. Справа от камня — узкий проход, метра три шириной. Слева — более широкий, но там вода закручивалась в воронку.

Память подсказала: именно здесь. Там течение сбивается так резко, что руль лопнет от нагрузки.

«Но я не дойду до этого места с целым рулём. Я сломаю его раньше. Здесь. Сейчас».

Тридцать метров до большого камня. Двадцать. Десять.

Я взял руль обеими руками — крепко, до побелевших костяшек. Почувствовал под пальцами тонкую линию спила. Вдохнул. Задержал дыхание.

И резко навалился всем весом на рукоять — вправо, против течения.

Хруст.

Сухой, резкий, как выстрел.

Руль подался под моими руками, лопнул точно в месте спила. Рукоять отделилась от лопасти, стала лёгкой, бесполезной.

Я выбросил обломок за борт.

Он упал в воду с глухим всплеском и исчез.

Карбас дёрнулся. Нос начало сносить вправо, к узкому проходу. Течение подхватило лодку и понесло.

«Теперь начинается настоящее испытание».

С берега раздался крик:

— У него руль!

— Его несёт на камни!

Я не слышал их отчётливо — звуки терялись в грохоте рифов. Но я чувствовал их взгляды. Чувствовал, как Дьяк напрягся, ожидая, что я ударюсь и перевернусь.

Но я не собирался переворачиваться.

Я схватил вёсла — оба, крепко. Вставил их в уключины. И начал грести.

Не хаотично. Не в панике. Методично.

Правое весло — короткий гребок. Левое — длинный. Нос карбаса начал разворачиваться влево, уходя от камня.

Карбас слушался. Медленно, неохотно, но слушался.

Инерция. Карбас не метался, как лёгкие струги. Он шёл ровно, устойчиво. Я задавал направление вёслами, а масса лодки держала курс.

Узкий проход приближался. Три метра между камнями. Течение било в правый камень, создавало завихрение. Опасное место. Место, где руль должен был сломаться, и я должен был потерять управление.

Но руль уже был сломан. И я уже управлял без него.

Я прошёл в узкий проход — чисто, точно, борта в сантиметрах от камней. Течение дёрнуло карбас вправо, но я компенсировал длинным гребком левым веслом. Лодка выровнялась.

Я выдохнул.

«Первый этап пройден. Руль сломан в контролируемой точке. Теперь нужно дойти до буя и вернуться. И вот на обратном пути я покажу им, на что способен».

Впереди виднелся красный буй. До него метров сто.

Владимир уже огибал буй, разворачивая струг для обратного пути. Данила подходил следом.

Я налёг на вёсла, игнорируя боль в руках.

«Половина пути пройдена. Впереди — самое сложное. Обратный путь против течения. Там, где все будут грести из последних сил, я найду суводь. Река сама меня понесёт».

Но для этого мне нужно будет снова активировать Дар.

И заплатить цену.

Буй показался впереди — красное пятно, качающееся на волнах.

Я греб к нему методично. Карбас шёл послушно. Без руля управление было сложнее, но я справлялся. Память Глеба подсказывала: управлял катером одними моторами, когда штурвал отказывал. Принцип тот же. Дифференциальная тяга.

Владимир уже развернулся и шёл обратно. Его струг резал воду, но скорость упала. Он греб из последних сил, лицо красное. Течение било ему навстречу.

Данила за ним — его струг буквально полз против течения.

Я обогнул буй широкой дугой — плавно. Развернул карбас носом обратно, к рифам, к причалу.

И впереди увидел стену.

Стену из воды. Течение, которое несло меня сюда, теперь било навстречу. Я видел, как Владимир и Данила борются с ней, вкладывая в каждый гребок всю силу, продвигаясь мучительно медленно.

«Если я пойду их путём, я проиграю. Карбас тяжелее. Я выдохнусь раньше, чем дойду до середины».

Но я и не собирался идти их путём.

Я вспомнил карту из ночного видения. Там, справа от основного русла, у края рифов, была суводь — место, где вода закручивалась обратно, создавая течение вверх. Слабое, незаметное с берега, но достаточное.

«Но для этого мне нужно увидеть её. Увидеть не глазами, а Даром. Почувствовать воду. Найти ту струю, которая пойдёт со мной».

Я посмотрел на свои руки. Они были мокрыми — брызги от вёсел, вода через борт. Ладони красные, ободранные. Но контакта было мало. Слишком мало.

«Нужен прямой контакт. Долгий контакт».

Я посмотрел на дно карбаса. Вода хлюпала по щиколотку — холодная, грязная, просачивающаяся через щели. Та самая течь, которую они заложили.

«Но эта вода — мой контакт с рекой».

Я глубоко вдохнул. Задержал дыхание.

И опустил обе руки в воду на дне карбаса.

Холод ударил мгновенно — острый, пронзительный. Пальцы онемели за секунду. Но я не убрал руки. Держал их в воде, растопырив пальцы, давая холоду проникнуть глубже.

Я закрыл глаза.

Заглушил всё вокруг — рёв рифов, крики чаек, скрип вёсел. Сфокусировался только на воде. На холоде. На давлении течения.

«Покажи мне. Покажи мне суводь. Покажи, где вода идёт обратно».

Боль пришла мгновенно.

Не постепенно. Она обрушилась сразу — острая, как удар молотом по затылку.

Я стиснул зубы так, что челюсти заскрежетали. В висках взорвалась пульсирующая боль, расходящаяся волнами к глазам, к ушам, к основанию черепа. За веками вспыхнули красные искры. В ушах зазвенело — высокий, пронзительный писк.

«Держи. Держи контакт. Мне нужно увидеть».

И мир изменился.

Вода перестала быть просто водой.

Она стала партитурой — сложной, многослойной, живой. Я не видел её глазами. Я чувствовал её всем телом, всем сознанием. Как будто сам стал частью реки.

Главное течение шло прямо на меня — чёрный шёлк стали, режущий, безжалостный. Оно неслось через центр русла с такой силой, что любая лодка должна была бороться из последних сил.

Но это было не единственное течение.

Справа, у края рифов, где камни создавали завихрения, я почувствовал другое движение. Не прямое. Круговое. Вода ударялась о камни, закручивалась, шла обратно — вверх по течению.