Серебро твоих кошмаров

О том, что он, без сомнения, читал статью Тома Ларсена, не было и речи. Йёрген прекрасно понимал мои чувства, но как истинный ценитель искусства просто не обращал внимания на чужие судьбы. В общих чертах Йёрген знал мою историю, но никогда не пытался выведать детали.

— Я устала и у меня мигрень.

— Мигрень лечат таблетками, а не риском замёрзнуть в какой-нибудь дыре на краю света, — в его голос примешалась нотка горечи. — Может, не надо тревожить прошлое?

В голове пронеслась шальная мысль и я была согласна с Йёргеном. Не надо. Но те духи уже давно тревожили меня. Каждую ночь. И каждый день. Зов не в Апатитах, он во мне.

— Это не духи, Йёрген, а незаконченное дело.

— Семейное? — в голосе прозвучала редкая для него осторожность.

— Да, — тихо выдохнула, крепко сжимая пальцы вокруг телефона. — В каком-то смысле.

— И всё же я настаиваю, чтобы ты ознакомилась с предложением шведов. Это не просто слова и цифры, Ари. Это хорошее будущее, а…

Он резко осёкся, явно понимая, что сболтнул лишнего. Сжав зубы, я тихо прорычала в трубку:

— А не что?

Секунда, вот сколько понадобилось Йёргену, чтобы переступить рубеж и выдать правду. Я ненавидела его за это и ценила. Ведь правда и доверие — две вещи, которых очень сложно добиться.

— А не рыскать, как сумасбродная девица в поисках прошлого. Ты будто пытаешься вернуться назад, но вот вопрос: что ты сделаешь, если получится? Встанешь на место своих родителей?

Я открыла рот, но знала, мне нечего ответить на провокационный вопрос Йёргена.

— Подумай об этом и прочти предложение от шведов.

Надрывные гудки ещё долго пульсировали в голове, пока я не отложила телефон. В квартире было тепло, но я его не чувствовала. Налив в чашку кипятка, укуталась в тёплый плед и села в кресло напротив панорамного окна. Как бы крепко ни сжимала кружку в руках, тепло не проникало внутрь. Оно оставалось на поверхности кожи, как нечто чужеродное.

Такое ощущение, будто я медленно превращалась в проводник. Тепло проходило сквозь меня, не задерживаясь внутри. Тогда возникал вполне логичный вопрос, куда оно уходит? В тот реальный сон?

Закрыв глаза, откинулась на спинку, чувствуя, как внутри всё леденеет. Прямо противоположный эффект, чем теплее я куталась и пила горячего чая, тем глубже в меня проникал арктический холод полярной ночи.

***

Сидя в ресторане, я держала в руках открытку от Лики, которую она прислала с Камчатки:

«Здесь повсюду дыры в земле, из которых валит пар, как будто предвещая пробуждение самого злобного монстра из сказок — Дракона. Жду тебя с камерой. Хватит уже смотреть на холодный свет, давай на горячий!»

Я улыбнулась, но та улыбка не дошла до глаз. Не коснулась моей замерзающей души. Горячий свет…

Здесь, среди людей, я чувствовала себя инопланетянкой. Всё казалось слишком радостным, тёплым и миролюбивым. В то время как внутри я чувствовала себя опустошённой.

— Вот она моя прекрасная ледяная королева, — просияла Лика, обнимая меня.

Вернувшись с экспедиции, она излучала ту самую энергию вулкана. Щёки горели румянцем, глаза сияли, а с губ не сходила радостная улыбка. Лика всегда была моей противоположностью. Я, как холодный айсберг, отчуждённая и потерянная. А она, как само солнце, яркая и непринуждённая.

— …и этот чудак-вулканолог всё пытался засунуть датчик прямо в лавовый поток. Я ему: «Джон, он расплавится через три секунды!», а он: «Но это будут самые ценные три секунды в моей жизни!», — её жесты были широкими, а смех таким заразительным, что я невольно улыбнулась. — Сумасшедшие, все мы сумасшедшие!

Я кивала, механически ковыряя вилкой тартар из тунца. Вкус еды… я забыла, что это такое. Так же, как забыла, каково испытывать счастье от погони за своей мечтой. Только в те моменты, когда в одиночку выходила на охоту за северным сиянием, всё казалось реальным. Мои чувства, когда замирала в предвкушении. Холод, что пробирался внутрь и не обжигал. А здесь, в этом переполненном ресторане, всё было наигранным. Очередная постановка в реалиях моей жизни.

— А ты, что такая тихая? — наконец, спросила Лика, пристально глядя на меня. — Похоже, тебя не столько северное сияние мотает по миру, сколько твои собственные мысли. Говори.

Пожав плечами, я бросила свой недоеденный ужин.

— Не знаю, о чём говорить. Всё, как всегда.

Лика не пропустила ни единой эмоции. Сощурив глаза, она склонилась ближе.

— Врёшь. У тебя круги под глазами в пол-лица. И ты мёрзнешь. В июле, — нахмурившись выдала резко Лика. — Что врач сказал?

— Врачи говорят стресс. Прописывают витамины и сон.

— А ты не спишь.

Это была констатация очевидного факта, потому я не стала отвечать. Опустила глаза, разглядывая свои руки с синими венами. Лика потянулась через стол и побарабанила пальцами, привлекая моё внимание.

— Дай мне руку.

Протянув ладони, я понимала, что сейчас произойдёт, но тянуться к свету, который излучала Лика, было так хорошо. Контраст температур нашей кожи шокировал. Её была сухой, тёплой и живой, в то время как моя веяла ледяным холодом.

— Слушай, — тихо сказала Лика. — Мы с тобой обе лезем в жерла, в буквальном и переносном смысле. Но есть разница между риском и саморазрушением. Твоё дело — свет. Свет даёт тепло. А ты выглядишь так, будто вся твоя внутренняя печка погасла.

Возможно, она права? Или, быть может, моё пламя стало другим? Холодным. Синим, как в горелке Бунзена1. Моё тепло не грело, оно испепеляло дотла.

— Может, тебе сделать перерыв, поехать со мной в Исландию? Гейзеры, горячие источники… — с горящими в предвкушении глазами, начала Лика. — Оттаять.

Я улыбнулась через силу, потому что не хотела тревожить подругу.

— Мне нужно сделать серию снимков для шведов, — на ходу выпалила я, хотя даже не взглянула на то предложение, о котором так настойчиво говорил Йёрген. — Поэтому придётся отложить солнечную поездку к жерлу вулкана.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я чувствовала, Лика не верит. Она мгновенно распознала мою ложь. Печально качнула головой и отстранилась, забрав с собой всё тепло. Казалось, на несколько долгих мгновений я ощутила жар её кожи на своих ладонях, но этого было недостаточно.

— Ари, они не вернутся, — тихим голосом сказала Лика, прикрыв глаза. — Ты не можешь сфотографировать призрака. Ты можешь поймать только свою тоску по ним и это уже не научная фотография. Это что-то другое.

«Что-то другое». Те слова повисли в воздухе. Именно это «другое» и заполнило сейчас мою жизнь, сны и тело.

— Мне пора, — поднявшись, выдавила я, чувствуя, как в горле застрял ком. — Спасибо за ужин.

На улице гулял лёгкий ветерок, но для меня он ощущался как ледяной пар. Будто не лето царило, а грубая зима. Закутавшись в тонкую куртку, я понимала, что холод идёт не снаружи, он исходил изнутри.

Меня одолевало одиночество, но не то, от которого тоскуют. Моё было другим, огромным, космических масштабов. Как будто я единственный человек на незнакомой планете, а все остальные лишь проекции, милые, но чужие голограммы. Только во сне… только там я не одна. И это самое страшное.

Вернувшись домой, включила кондиционер на тридцать градусов, задёрнула шторы и открыла ноутбук. Пролистав десятки сообщений с предложениями, нашла то, о котором говорил Йёрген и открыла файл.

Микаэль Линдстрём — мультимиллионер, который открывает очередей офис в центре Осло. Он хочет оформить его в стиле непокорной, ужасной природы «Холод и технологии». Мне действительно не нужно было гоняться за призраками из прошлого, можно просто сделать несколько снимков северного сияния, и вуаля проект готов. Но без той ужасной атмосферы приключений, которой была наполнена каждая выставка, всё теряло смысл.

Перейдя на другой сайт, я забронировала билеты в Стокгольм и закрыла ноутбук. Швеция — вот моя следующая остановка в поиске «призраков» северного сияния. Возможно, Йёрген прав и мне сто́ит отпустить то, что осталось в прошлом? Возможно, права и Лика, которая утверждает, что мне следует отогреться в тёплых источниках и поснимать не ледяные узоры природы, а вулканы с янтарной лавой.

В любом случае побег от реальности в другой город с новым проектом может стать перезагрузкой, в которой я отчаянно нуждалась.

Глава четвёртая. Парк Абиско

Национальный парк Абиско ещё одно чудо природы, расположенное в горах, на берегу озера Торнетреск. Я выбрала именно это место, потому что здесь были «ясные окна» — это особые климатические условия, которые обеспечивают чистое небо. Желание сфотографировать местный колорит сумасшедшей природы никогда не привлекало меня. Так же, как и вулканы, от которых фанатела Лика. На моей плёнке было место только для северного сияния.

Расположившись за барной стойкой, я выжидала, когда землю накроет ночь и явит мне поистине захватывающее зрелище. Осматривала многочисленные бутылки, расставленные на полках. Цвета, мне нравилось сканировать их. Та, что справа, была наполнена зелёной жидкостью, скорее всего, абсент. Рядом стояла бутылка с голубым цветом, наверняка какой-нибудь ликёр, который добавляют в коктейли. Эта гамма красок так сочеталась с северным сиянием…

Опустив взгляд, уставилась на переплёт старой книги местного фольклора. Свеча отбрасывала дрожащий свет на страницы, исписанные легендами о Скрелингах. Открыв, начала читать историю северного сияния. В каждом городе, который я посещала, изучала местные легенды о душе полярой ночи. Каждая из них отличалась от предыдущей, но всё же было какое-то звено, связывающее каждую легенду.

«В землях, где сосны носят снежные шапки, а озёра становятся чёрными зеркалами зимней ночи, старики у камина шепчут о Скрелингах.

Скрелинги — не духи и не боги. Они — Тени севера. Те, кто пришёл раньше людей, когда мир был молод и пуст. Сотканные изо льда, дыхания оленей и молчания, им недоставало тепла, чтобы чувствовать цвета. Предводителем скрелингов был чудовищно опасный Морс. Тело его представляло собой чёрный лед, а в глазах тлела вечная, неутолимая тоска.

Тени Севера позавидовали первой искре огня в руках человека. Тогда Морс приказал украсть его, но, коснувшись ледяных рук Скрелингов, огонь не обжёг, он растворился. Их холодные тела не выдержали подобного вторжения огненной стихии. Они стали прозрачными, как тончайший лёд. Через кожу заструился синий свет, похожий на ледник. Зелёный, как яд северного мха. Фиолетовый, как старый синяк на небе. Это был их первый крик немой, прекрасный и ужасный. Свет вырвался и взмыл в небо, окрасив его в цвета их муки. Так родилось первое сияние.

Но свет был лишь симптомом болезни. Скрелинги умирали не так, как живые, растворяясь в собственном свечении. Морс, видя гибель своего народа, совершил последнее воровство, украл память о самом тепле. Из снов самых нежных человеческих душ, из воспоминаний о первом летнем дне, из отголосков смеха у костра.

Теперь каждую ночь Скрелинги выходят на свой вечный танец увядающих. Они пляшут в небе, пытаясь ощутить украденное тепло, но их тела испускают лишь холодное сияние, которое с каждым новым свечением тускнеет. А Морс, самый большой и тёмный силуэт в сполохах, не танцует, он стоит и смотрит вниз. Ищет глазами тех, чьи сны украл. Ищет самую горячую, живую душу.

Если долго смотреть на сияние, можно услышать их шёпот. Тихий звук, похожий на скрип льда под тяжестью ног.

„Верни нам то, что мы забыли, или стань нашим воспоминанием“.

Когда Морс находит того, чьи сны пришлись ему по вкусу, он спускается на землю оглушительной тишиной. Густой, ватной, высасывающей все звуки. И в той тишине можно увидеть его поцелуй, сотканный из чистейшего, беззвёздного мрака. Морс замораживает душу навечно, оставляя тело живым, но пустым, с глазами, в которых навсегда застывают отражения блуждающих огней.

Поэтому в Швеции, глядя на Аврору, восхищаются её красотой, но никогда не зовут по имени. И уводят детей с улицы, когда сполохи становятся слишком яркими и низкими. Ведь это значит, Морс голоден и его танец ищет нового партнёра».

Каждое слово отзывалось во мне странным, ледяным эхом, будто я не читала те строки впервые, а вспоминала их.

— Сильное чтиво, да? — раздался спокойный, немного хриплый голос.

Я вздрогнула и медленно подняла глаза. Мужчина лет шестидесяти с лицом, вырезанным ветром и морозами, словно из морёного дуба, смотрел на меня с вопросом в глазах. Он вытирал бокал, но взгляд был прикован не к стеклу, а к моему лицу.

— Что?

— Эйнар, — указал он на себя. — А вы, я смотрю, любите местные легенды.

— Это…? — мой голос прозвучал глуше, чем хотелось.

— Самые старые истории, — кивнул Эйнар, убирая бокал. — Те, что не рассказывают туристам. Приехали посмотреть на северное сияние?

— Вообще-то, сфотографировать. Я Аврора, — мягко преставилась, закрывая книгу.

Эйнар скривил губы, когда я озвучила истинный мотив пребывания в парке Абиско.

— Вы верите в Скрелингов?

Эйнар поставил руки на деревянную стойку и тяжело вздохнул.

— Вера здесь не работает. Ты не веришь в метель, но она всё равно приходит. Ты веришь в солнце, но оно может не греть полгода. Они часть пейзажа, как тот холод, что пробирается ночью под дверь.

— Вы же не можете говорить всерьёз…

Эйнар прервал меня тихим голосом:

— А что твои сны, девушка? Они твои или кто-то уже поделился ими с тобой? Ты смотришь на сияние как фотограф или как зритель в театре, где для тебя зарезервирован первый ряд?

Прикрыв глаза на секунду, я позволила памяти воскресить те незабываемые сны: ледяные просторы севера, мрачные предзнаменования сияния, оленей с нечеловеческими глазами и слишком большими рогами. Открыв глаза, посмотрела на Эйнара. На его вопросы не ответила, но, казалось, бармен прочёл всё на моём лице. Он медленно кивнул, как будто получил нужное подтверждение.

— Морс ищет горячую, родственную душу ту, в которой живёт холод. А твоя камера как раз ловит взгляды тех, кто находится по ту сторону реальности.

Эйнар склонился, пытаясь что-то отыскать. Потом выпрямился и протянул через барную стойку небольшой предмет, закреплённый на кожаном шнурке.

Это был амулет простой, грубой работы. Из рога оленя вырезали круг, а в его центре, будто в янтаре, прозрачной смолой залили глазную бусину, похожую на оленью. Тёмно-коричневая, почти чёрная, с мёртвым, застывшим блеском.

— Что это?

— «Око Странника». Старая саамская штука. Говорят, олень видит миры и наш, и тот, что рядом. Этот глаз, видел много сияний. Видел, что за ними. Он не защищает, но может предупредить, когда смотришь на небо, смотри и на него, если око отразит свет, всё в порядке. Если останется тёмным, а вокруг будет гореть небо, значит, свет смотрит на тебя.

Я взяла амулет в ладонь. Смола была тёплой от рук Эйнара, но глазная бусина внутри казалась ледяной. Прикосновение к ней вызвало короткую, резкую вспышку в сознании, образ: «Я стояла на снегу, а с неба спускалась огромная, бесформенная тень. В её центре застыли две угольные ямы, полные немой мольбы».

Вздрогнув, я чуть не выронила амулет. Эйнар поджал губы, сканируя меня внимательным взглядом.

— Почему вы отдали его мне?

Его стальной взгляд на мгновение смягчился. В нём мелькнула странная глубокая печаль.

— Потому что моя дочь, Астрид, десять лет назад, тоже читала эту книгу. Она была геологом, как и ты, кажется, вся в походах и тоже задавала вопросы. Однажды Астрид ушла в тундру, когда светило «особенно красивое» сияние. Мы нашли её камеру. Плёнка была засвечена сплошным белым светом, а её… — он кашлянул, отводя взгляд. — Её не нашли. Возьми. И будь осторожнее со своими снами, девушка. Иногда они могут быть чьими-то воспоминаниями. Помни, за чужую память всегда приходится платить.

Эйнар отошёл, чтобы налить кому-то виски, разговор был окончен, а я надела кожаный шнурок на шею. Амулет упал на грудь, холодный, как капля полярной ночи, прижатая к коже. Бросив взгляд на слова о поцелуе Морса, замораживающем душу, осознала, что они не кажутся сказкой. Скорее было похоже на тщательно продуманную инструкцию.

Теперь у меня был компас — страшный и немой. Око, которое смотрело в оба мира и в его глубине мне виделось признание. Будто там, на другом конце вселенной, меня кто-то ждал всю свою долгую мёртвую жизнь.

Вернувшись в номер, я собрала оборудование. Взяла штатив, налила в термос горячего чая с травами и направилась к заветной локации. Ещё днём, прежде чем пойти в бар, я нашла идеальное место, с которого наверняка откроется самый лучший вид на северное сияние.

Пробраться по каменистой почве оказалось непросто с громоздким рюкзаком и штативом в руках. Шум водопадов в национальном парке заглушал всё вокруг. Чем выше я взбиралась, тем отчётливее слышала журчание реки, с которой вниз срывалась вода, разбиваясь о камни.

Расставив оборудование, я замерла возле фотоаппарата. Стояла и смотрела в ночное небо, на котором медленно загорались созвездия. Огни города не слепили, здесь была истинная чистота природы, свет исходил только от луны и звёзд. Правой рукой поглаживала амулет, когда над чёрными зубцами гор, где тьма срасталась с небом проступила бледная дымка, но потом небо вздохнуло, и из тьмы выползли щупальца света. Они извивались, будто что-то огромное по ту сторону облаков. Оно шевелилось, пытаясь просочиться в наш мир.

Затвор щёлкал, не переставая, в попытке уловить саму суть природы. Я смотрела в объектив, наблюдая за тем, как разгорается сияние. Но вот что странно, на стыке чёрных гор и неба, тени двигались неестественно. Подняв голову к этому мерцающему безумию, я застыла. Воздух звенел ледяным гулом, в котором слышался отдалённый шёпот:

«Они уже близко».

Быстро посмотрев на око, я застыла, понимая, что оно осталось тёмным и не отражало свет. Это не просто сияние, это чей-то взгляд. Бездонные холодные очи, взирали на меня из глубин космоса, где нет ни времени, ни милосердия, а потом тьма сомкнулась вновь.

Я уже не слышала, как щёлкает затвор, как шумит водопад и шелестит листьями ветер. Между всполохами заметила очертания чего-то слишком длинного и неправильного, чтобы быть человеком. Оно смотрело вниз, на меня. В тот миг поняла, почему Эйнар верил в силу северного сияния. Ведь то не просто сказки, а нечто древнее то, что было там тысячелетиями. Оно затаилось, но никогда не угасало, а сейчас, я разбудила это нечто своим вмешательством.

Не знаю, что именно произошло в тот момент, но я не смогла совладать с ледяным страхом, который пронзил душу, будто копьё, брошенное с небес. Развернувшись, побежала так быстро, что лёгкие горели, а сердце стучало, как молоток по наковальне. Но бежала я не к своему дому, а в густую чащу леса, чтобы скрыться от того, что смотрело на меня с небес. Даже зайдя глубоко в лес и спрятавшись за толстым стволом дерева, я всё ещё чувствовала ледяной взгляд. Будто он мог сканировать окружающую обстановку и видеть даже сквозь толстые стволы деревьев моё измученное лихорадочным ужасом тело.

Между деревьев просачивалось тонкое мерцание северного сияния. Оно падало на землю, будто кто-то позади меня светил прожектором. Зажмурив глаза, опустила голову между коленей и крепко обхватила их руками. Ни земля подо мной, ни дерево позади, я не чувствовала ничего, даже собственного тела. Голова кружилась, а перед глазами мерцали точки, так похожие на испорченные звёзды.

Время остановилось в том мгновении ужаса, ледяного страха и парализующей душу картины призрачных глаз, взирающих на меня сквозь толщу сияния. Не знаю, сколько я так просидела, в какой-то момент почувствовав, что проваливаюсь в пустоту. Был ли то обморок или потеря сознания, а может, я просто уснула, но тот вечер не закончился прекрасным пробуждением под лёгкое касание солнечных лучей.

Открыв глаза, казалось, спустя целую вечность, я увидела призрачные отблески северного сияния и снег. Он был повсюду. Тот же лес, то же большое дерево, в котором я нашла приют, но всё казалось ненастоящим. Провела руками по земле, зарываясь пальцами в снег, который не обжигал холодом. Подняв руку к лицу, посмотрела на маленький сугроб на ладони в ожидании, когда снег начнёт таять, но так и не дождалась.

Поднявшись, решила вернуться к камере и уйти с плато. Холод проникал под кожу тысячами жалящих иголок. Казалось, я выбрала правильное направление, но время шло, а я так и не смогла выбраться. Лес сковал меня в свою уникальную ловушку хитросплетённого лабиринта. Запыхавшись, остановилась и заметила между деревьев силуэт.

— Аврора, — прозвучало тихим шёпотом.

— Кто здесь? — испуганно спросила я. Изо рта вылетело облачко пара.

Вдали колыхнулось длинное пальто с серебристыми прожилками, словно в замедленной съёмке плохого фильма ужасов. Незнакомец сделал несколько шагов вперёд.

— Ты уже знаешь, — низкий голос врезался в меня, чуть не сбив с ног.

Он подошёл ближе, и я заметила, что незнакомец не оставляет следов на снежном покрове, укрывшем землю. Подняв голову, он явил моему взору совершенно ужасающее зрелище, его глаза были похожи на трещины во льду. Они как будто светились изнутри. В том мгновении мы застыли как два ледяных изваяния, что вылепил скульптор. Всё было до ужаса реальным. Холод, что пробирался под одежду, кусал кожу и оставлял ожоги.

— Это нереально, — я покачала головой, в немом ужасе от происходящего.

Вместо ответа мужчина поднял руку и коснулся своими пальцами моей щеки. Кожа под его прикосновением онемела от странного, почти наркотического притяжения. Я вздрогнула, но не смогла отстраниться. Меня ворожили те неземные глаза.

— Вы настоящий?

Незнакомец печально улыбнулся, будто вся скорбь мира навалилась на его плечи. Завладела душой и терзала веками напролёт.

— Ты проснёшься и решишь, что нет.

— Где мы? Что это за место?

— Ты знаешь. Видела его раньше, — голос напоминал треск льда под водой. Он эхом во мне отдавался и жалил, будто ледяное копьё.

Повернувшись вокруг своей оси, я попыталась найти разумное объяснение происходящему и не смогла. Единственная мысль, пришедшая в голову — это ожившая легенда. Морс, сотканный из чёрного льда, нашёл меня и спустился, чтобы забрать последние крохи тепла, что я носила в своей замёрзшей душе.

— Невозможно. Я никогда вас не встречала.

В тот миг, когда прозвучало моё утверждение, температура упала на десять градусов. Лютый холод обжёг голые участки кожи, хлестнул по лицу, впился в руки. Кожа потрескалась, когда я сжала кулак. Ранки тут же заполнились кровью.

— А сколько раз ты уже просыпалась?

Ветер резко усилился. Я прикрыла глаза, когда почувствовала нестерпимую боль от холода. В голове звучали слова папы: «Чем глубже падаешь в кроличью нору, тем сложнее потом выбраться, Аврора». Кроличья нора — проход, через который, погнавшись за кроликом, маленькая Алиса попала в страну чудес. Вот только я оказалась в ледяном царстве. Папа говорил, это аллегория перехода от обывательских мнений к состоянию недоумения, вплоть до всего бытия мира.

Открыв глаза с резким вздохом, будто до этого находилась в вакууме, я увидела прекрасный лес. Никакого зимнего ужаса. Незнакомец пропал, но оставил свой след, и это напугало меня до дрожи. Щека была мокрой, будто кто-то провёл по ней льдом.

— Если всё это было лишь сном, тогда почему у меня болят руки? — хриплым шёпотом спросила сама себя.

Облачко пара, будто я сидела не в национальном парке, вырвалось изо рта. Тот лёд, ужас и явное присутствие кого-то рядом, тяжёлым камнем засели внутри, за плетью из рёбер, рядом с сердцем.

Опираясь на ствол дерева, поднялась. Ноги дрожали, как и всё тело. Оглядевшись по сторонам, осознала, что нахожусь за больши́м стволом дерева, тем самым, которое должно было укрыть меня от северного сияния. Рассвет уже прорезал глухую ночь, но в глазах всё ещё плясали умершие звёзды, когда я пробиралась назад к своей камере.

Забрав штатив, с трудом осилила тот путь, который только вчера с таким энтузиазмом преодолела. Решив для начала выпить крепкий кофе и что-нибудь съесть, зашла в бар. Эйнар, увидев меня, грустно покачал головой.

— Долго же ты охотилась за своим сиянием.

— Мне нужно кофе и что-нибудь перекусить. Ночь была тяжёлая.

Он только хмыкнул, бросив взгляд на амулет с глазом оленя. Забрав с собой заказ, вернулась в комнату. Быстро прикончив сэндвич, задёрнула шторы, чтобы солнечные лучи не пробрались внутрь. Красный свет лампы беспощадно лизал стены, превращая их в кровоточащие пятна. Я села за стол перед ванночками с химикатами. Руки были в перчатках и казались каким-то чужими.

Плёнка провисла между пальцами мокрая, будто только что выловленная из озера рыба. Я поднесла её к свету, не в силах ждать, пока проявятся снимки, но вместо северного сияния увидела дыру. Чёрную, рваную, будто кто-то вырвал кусок неба. Края волокнистые, как обугленная плоть, а по границам снимка виднелись отпечатки пальцев. Вернее, их подобие: слишком длинные, с растянутыми суставами, будто кто-то пытался пролезть сквозь плёнку, но застрял.