Серебро твоих кошмаров

Я могла принять правила той новой ужасной игры. Превратить свой страх в объектив, а связь с Севером в своеобразный инструмент, чтобы окончательно не сойти с ума. Выдохнув, посмотрела в зеркало на его отражение.

— Хорошо, я в игре, но по моим правилам. Я не стану убегать от прошлого и не буду бояться воспоминаний, которые транслирует Санграаль. Я сниму это на плёнку, и может быть, тогда всё потеряет силу.

В лице Севера впервые промелькнуло что-то кроме скорби и отчаяния. Интерес, а потом слабая, ледяная тень того, что могло бы быть улыбкой.

«Смелый подход. Фотограф становится экзорцистом».

Отражение дрогнуло и погасло. Мастерская снова стала просто мастерской, но теперь всё было иначе. Медленно я подняла свой фотоаппарат, почувствовав знакомую тяжесть. Руки больше не дрожали. Передо мной появилась новая, почти невыполнимая задача — задокументировать страх чужого сознания, чтобы спасти свой. И моим единственным сопровождающим был тот, кто создал его.

Вот только я не понимала, как можно материализовать вещи из реального мира в Санграаль? Может, попробовать уснуть с портфелем в руках? Это должно сработать или нет? Ведь когда я проснулась в мире зимы, на мне была та же одежда, что и в реальности.

Снова открыв ноутбук, ввела в поисковик «Легенды о северном сиянии» и стала щёлкать по ссылкам, быстро читая информацию, пока не наткнулась на одну легенду саамов.

«Говорят, полярная ночь была живой. Давным-давно, когда мир был моложе, зима и тьма не приходили на землю, у них был хранитель. Дух, рождённый из первого льда и тьмы. Он не был злым и не был добрым. Равнодушный, как сама зима. Его задача — забирать тех, кто слишком любил холод и тьму. Саамы называли его „воафсхэсс“.

Когда мир был юн, и люди ещё не боялись тьмы, во чреве зимы родилась дева по имени Савнай. Её отцом был лунный луч, а матерью Госпожа Зима. Волосы у Савнай были белее снега, глаза сверкали, как осколки льда, отражая звёзды. Но сердце её было холодным и неприступным, как самая суровая стужа.

В одну из лунных ночей, скользя по небу на снежных санях, вплетая новые звёзды в ночное полотно, Савнай увидела охотника по имени Бейве. Он был сыном Солнца и последнего луча света, уходящего за горизонт. Кожа сияла золотом, а когда Бейве смеялся, от него веяло теплом, снег вокруг таял и распускались маленькие незабудки.

Когда их взгляды встретились, ледяной и солнечный, сама земля дрогнула. Холодное сердце Савнай оттаяло. Спустившись на землю там, где ступала её нога, земля покрывалась льдом, в воздухе слышался вой метели и треск льда. А там, где стоял Бейве, зеленела трава. Они полюбили друг друга вопреки воле Зимы и безжалостному гневу Солнца.

Желание быть вместе заставило их найти выход. Савнай и Бейве ушли в мир людей, но родители не одобрили их союз.

Солнце в гневе на сына за подобный выбор лишил его света.

„Ты выбрал ледяной холод, потому больше никогда не увидишь света“.

Тогда разгневанная Зима наложила на Савнай проклятие.

„Выбрав тепло и людей, ты лишилась дара странствовать по свету. Отныне ты навсегда принадлежишь небу“.

В тот же миг Савнай стала невесомой, как пушинка, и ветер унёс девушку высоко в чертоги неба. В отчаянии Бейве сорвал со своего тела последние одежды, которые несли в себе лучи света, и бросил Савнай. Те солнечные нити коснулись девушки и окружили, как сфера. Отразились от её ледяного платья и рассы́пались на миллионы разноцветных мерцающих частиц — так впервые в небе вспыхнуло северное сияние. А Бейве, лишившись света, остался на земле, не в силах спасти свою возлюбленную.

Он не мог коснуться её, превратившись в светящегося призрака.

Каждую зиму в самую длинную ночь дух Бейве бродит по земле, посылая в небо свою любовь. А Савнай танцуя в вышине, ловит её ледяным платьем, которое отражает цвета, разрывая небосвод красками сияния. Этот извечный диалог страдания и есть их любовь, за которую пришлось заплатить самую высокую цену.

Это история доказывает одно, настоящая любовь даже та, которую превратили в легенду, навсегда остаётся самым ярким светом во тьме».

Откинувшись на диван, я смотрела в потолок, смакуя ту легенду любви и понимая, что она закончилась настоящим провалом. Да, очень красиво, но как же больно и грустно. Те слова Лейфа не выходили из головы. Невеста — сказал он, как и тихие люди, встретившие меня на мосту. Что это значит?

Я ввела в строку новый поиск о невесте Владыки зимы, но не нашла ни одного упоминания. Подбирая другие слова, пытаясь ввести запрос так, чтобы найти ответ, искала глазами упоминания о северном сиянии и невесте, натыкаясь на очередные легенды, когда сверху всплыло окно с новым письмом. Я бы не стала его читать, если не заголовок «Пропавшие во льдах». По телу прокатилась волна беспокойства, рука дрогнула. Открыв письмо, увидела ссылку, кликнула и упала в старую статью об исчезновении девушки, пропавшей пятьдесят лет назад.

Специальный репортаж корреспондентки Хильды Сёренсен.

Долина Семи Озёр, расположенная в пятидесяти километрах к северу от Киркенеса, издавна пользуется дурной славой среди местных саамов. Её называют «Гуэттес-гуоппа» — «Сияющая пропасть». Старики говорят, что в ночи, когда северное сияние опускается особенно низко, в долине можно увидеть танцующие фигуры, и горе тому, кто приблизится к ним с нечистым сердцем.

Пятьдесят лет назад в этой долине исчезла девушка, чья история до сих пор заставляет леденеть кровь даже самых закоренелых скептиков.

Дочь смотрителя маяка Ингеборг Хёглунд двадцати одного года вышла из дома вечером восьмого марта и больше не вернулась. Её тело так и не нашли. Но дело не в самом исчезновении, а в том, что видели свидетели.

Что заставило меня, корреспондентку, усомниться в обычной трагедии? Почему эта история не канула в Лету, как сотни других?

Ответ нашёлся в старом полицейском отчёте, который мне удалось раздобыть благодаря помощи отставного констебля Эрика Ларсена.

— Я вёл это дело, — говорил Ларсен, ныне восьмидесятилетний старик, греющий руки у камина в своём доме. — И до сих пор вижу её лицо во сне. Не Ингеборг. Другой. Той, что нашлась.

Он протягивает мне пожелтевшую фотографию. На ней девушка с тёмными волосами и странными, словно выцветшими глазами. Она смотрит в объектив без страха, боли, вообще без эмоций.

— Эту девушку нашли через три недели после исчезновения Ингеборг, в трёхстах километрах, в Финляндии, — продолжал Ларсен. — Она сидела на крыльце заброшенной церкви и смотрела на север. Не говорила ни слова. Документов при ней не было. Одета в какое-то странное платье, расшитое узорами, похожими на северное сияние. Местные подумали, что она сбежала из психушки. Вызвали полицию.

И вот что странно: когда её сфотографировали для протокола, у девушки на левой скуле обнаружили родинку в форме полумесяца. Такую же родинку, по словам матери, имела Ингеборг Хёглунд. И рост, и цвет волос совпадали. Но лицо… лицо было другим. Чужим. Как будто кто-то надел маску, очень похожую, но не идеальную.

— Я спросил её: «Ты Ингеборг?» Она долго молчала, а потом ответила голосом, от которого у меня волосы встали дыбом, — вспоминал Ларсен. — Она сказала: «Ингеборг ушла танцевать. Я теперь буду за неё».

Девушку поместили в психиатрическую лечебницу. Через два дня она исчезла из запертой палаты. Окно закрыто, дверь заперта снаружи. Осталась только странная надпись, выцарапанная ногтем на стене:

«Шестая ждёт седьмую. Счёт продолжается».

Я встречалась с шаманом, последним нойдой тех мест, стариком по имени Аслак Пьелля. Он жил в одиночестве в горах. Аслак отказался говорить о деле Ингеборг, но рассказал легенду, которую хранят его предки.

— Семь сестёр, — сказал он, раскуривая трубку и глядя на догорающий костёр. — Их посылает земля небу, когда люди забывают про боль. Одну за одной. Они танцуют там, в холоде, и ждут, пока не найдётся та, кто сможет разорвать круг. Но круг не рвётся. Он только ширится.

— Что значит «ширится»? — спросила я.

— Раньше они приходили раз в сто лет. Потом — раз в пятьдесят. Теперь чаще. Каждые двадцать, десять лет. Им нужно всё больше, холодно там. Они хотят тепла. Но тепло, которое они забирают, не греет. Оно только продлевает танец.

Я спросила, можно ли спасти ту, кого выбрали. Аслак долго молчал. Потом поднял на меня глаза, и я увидела в них бездну.

— Спасти? — переспросил он. — А ты спроси их, хотят ли они, чтобы их спасали? Они уже танцуют, позабыв, что было в их реальной жизни. А та, что помнит, становится следующей.

Свен Хёглунд, отец Ингеборг, до самой своей смерти отказывался говорить о той ночи. После смерти отца осталась только Анна, девушка, которая прячется в доме, не желая выходить на улицу и встречаться с северным сиянием лицом к лицу.

Дело Ингеборг Хёглунд остаётся открытым до сих пор. Её тело не найдено. Объяснений нет. Есть только слухи, легенды и страх в глазах тех, кто видел то, что не должен был видеть.

Я, Хильда Сёренсен, не верю в мистику. Но когда покидала долину Семи Озёр, над скалами загорелось северное сияние. Оно было зеленее обычного, и в нём мне почудились очертания фигур. Они танцевали, и одна из них, самая новая, молодая, казалось, смотрела прямо на меня.

Я уехала на рассвете и больше никогда не возвращалась.

Ингеборг. Шестая. Она ждала седьмую. Меня.

«Счёт продолжается».

Ветер за окном усилился. Где-то вдалеке, над горами, загоралось знакомое зелёное свечение и в самой его глубине мне почудились семь танцующих фигур. Одна из них, самая новая, молодая, повернула голову в мою сторону и улыбнулась.

Моими губами.

Глава восьмая. Расследование

Желание разобраться во всём происходящем, больно жалило изнутри. Посмотрев на отправителя, я поняла, что не знаю, кто это. Неизвестный, приславший статью в самый подходящий момент, будто следил за мной. Вздрогнув от того зловещего предположения, закрыла ноутбук и встала, когда в дверь постучали.

— Кто там? — дрогнувшим от страха голосом спросила.

— Йёрген.

Грустно вздохнув, открыла дверь.

— Я хочу немного пройтись, составишь мне компанию? — Он нагло осмотрел меня, отмечая тёплый свитер и бледную кожу. — На улице очень тепло, возможно, это поможет согреться.

У меня был другой план найти Анну, сестру пропавшей без вести девушки и узнать её историю, но говорить об этом Йёргену не хотелось. Надев ветровку, взяла ключи и вышла. В полной тишине мы прошли несколько улиц, но я так и не почувствовала тепла солнца.

— Аврора, я хочу познакомить тебя кое с кем, — остановившись возле большого здания, махнул рукой Йёрген.

Сомнения роились в голове, но всё же я кивнула и последовала за ним.

Как только мы вошли в кабинет, в нос ударил запах дорогого дерева. Я крепко стиснула зубы, осознав, что Йёрген солгал. Увидев табличку на которой было написано «Доктор Джон Ламберт, ведущий специалист по психосоматическим расстройствам», почувствовала гнев, нарастающий внутри.

На столе лежала моя карта, которую так заботливо принёс Йёрген. Внутри заключение невролога, но самое худшее там были мои записи. Я заметила распечатанные статьи о синдроме полярной ночи и психозе в условиях изоляции.

Йёрген подтолкнул меня к креслу и сел рядом, скрестив руки на груди. Он выглядел виноватым, но даже не пытался извиниться за столь бесцеремонное вмешательство в мою жизнь.

— Она замирает, Джон. Смотрит в одну точку, будто находится в другой реальности, — как точно подмечено. — Потом отходит, говорит, что просто задумалась. И холод… Она всё время мёрзнет. В июле.

Я сидела прямо, как струна. В тёплом свитере, надетом поверх рубашки. Отвернулась и посмотрела в окно, за которым клубились обычные облака, пока Йёрген выдавал мою историю.

— Аврора, Йёрген очень обеспокоен. И, просмотрев эти материалы, должен сказать, я тоже. Расскажите, что происходит?

Я не отвела взгляда от окна, когда ответила:

— Со мной всё в порядке. Это просто усталость. Профессиональное выгорание. Йёрген преувеличивает.

— Преувеличиваю? Скорее преуменьшаю твою нездоровую попытку найти прошлое. Докопаться до истины, которую придумала в голове. Отправляясь на поиски северного сияния в самые отдалённые города, ты рискуешь не вернуться живой.

Я повернулась к Йёргену, чувствуя, как внутри разгорается не гнев.

— Ты ведь понимаешь, что вдали от городских огней, которые слепят, невозможно найти красивое сияние. К тому же у меня активное воображение. Я погружена в проект.

— Проект о северном сиянии, верно? — вклинился доктор, мягким успокаивающим тоном. — Я видел ваши последние работы. Они тревожные. Почти галлюцинаторные. Вы говорите, что «ловите истинную суть сияния». Не опасно ли так глубоко погружаться в тему, которая уже связана с семейной травмой?

— Фотография — это способ понять, чтобы понять, нужно подойти близко.

Доктор Джон прищурился, явно не разделяя моего мнения. Именно этого я и опасалась, что меня не поймут. Примут за ненормальную, которую следует изолировать.

«23 июля. Ледяной мост. Глаза стражей светятся голубыми огнями. Они пропускают только тех, кто не боится стать частью узора. Я прошла. На запястье остался холодный след».

Доктор Джон положил дневник на стол и внимательно посмотрел на меня, пока его взгляд не остановился на запястье. Там, на тонкой коже, виднелся странный синеватый узор не похожий на синяк или рану.

— Откуда это, Аврора?

— Не помню.

— Она никогда не помнит, — горестно добавил Йёрген. — Просто просыпается с синяками и царапинами.

Далее последовал тотальный осмотр до самого основания, который показал, что я в норме. Температура кожи оказалась аномально низкой, особенно на конечностях рук и ног. Термометр показал 34.8°C.

— Вегетативная дисфункция, — пробормотал доктор Джон.

Когнитивные тесты я прошла безупречно, но споткнулась на тесте Роршаха. На обычном пятне большинство людей видят бабочку или летучую мышь, а я замерла.

— Что вы здесь видите, Аврора?

— Зал. Колонны и чьё-то лицо в тени, — Йёрген фыркнул, но я не стала шипеть на его явное пренебрежение. — Оно собрано из осколков.

Снова внимание вернулось к окну, и я заметила особенно большое облако, неспешно плывущее по небу. Оно отбрасывало причудливую тень на стену кабинета, которая красиво легла на портрет какого-то неизвестного мне мужчины. Я почувствовала, как пульс подскочил, а после резко упал.

— Аврора, я исключаю шизофрению в классическом понимании, — это было прекрасным началом, но всё же имелись отклонения, я понимала это по суровому взгляду доктора. — Органических поражений мозга тоже нет, но у вас наблюдается комплекс определённых симптомов. Деперсонализация — это своеобразное ощущение нереальности окружающего мира. Тактильные и визуальные псевдогаллюцинации, тесно связанные с идеей северного сияния, и необъяснимая гипотермия. Всё это на фоне не пережитой травмы потери родителей и экстремальных условий работы, выражается в осознанных сновидениях и ощущении, что они реальны.

— Так каков ваш вердикт, доктор? — монотонным голосом спросила я.

— Я рекомендую срочную госпитализацию в специализированную клинику. Место, где лечат тяжёлые неврозы и посттравматические синдромы с помощью изоляции от триггеров, терапии и, возможно, мягкой медикаментозной коррекции, — это именно то, чего я боялась. — Вам нужно оторваться от этого севера. От холода и снимков.

— Вот видишь? Я же говорил. Это поможет.

Оторвав свой взгляд от окна, я по очереди посмотрела на обоих мужчин. В моих глазах они не прочли ни страха, ни протеста. Там царила тотальная ясность отказа.

— Вы хотите оторвать меня от единственной реальности, которая у меня осталась.

— Нет, Аврора. Мы хотим вернуть вас к настоящей реальности.

— А что, если та реальность, — я махнула рукой куда-то в пространство за окном, — лишь тонкая плёнка? А под ней океан. Тёмный, холодный и настоящий. И я теперь знаю, как эту плёнку прорвать. Вы предлагаете дать мне таблетку, чтобы забыла, что видела океан.

Я плавно встала, будто это ко мне пришли на приём.

— Спасибо за заботу, Йёрген. Спасибо за диагноз, доктор. Но я не поеду в вашу клинику, ведь если перестану видеть, то кто тогда будет замечать их? И кто предупредит вас, когда плёнка начнёт рваться уже не только подо мной?

Я направилась к двери понимая, что не следовало говорить того безумия, но теперь была чётко уверена в одном, если придётся, сбегу.

— Аврора, остановитесь, — строгим голосом, попросил доктор Джон. Обернувшись, я заметила, как он быстро пишет что-то на бумаге. — Это рецепт таблеток, которые помогут вам нормально спать. Минуя быструю фазу сна, они сразу же отправят ваше сознание в глубокий сон без сновидений. Возможно, это поможет отдохнуть и набраться сил.

Я прищурилась, пытаясь найти разумные доводы для подобного поступка и решила, что доктор Джон хоть и предложил клинику с медикаментозным лечением, не отправил туда насильно. Он предлагал альтернативу. Нечто вроде оливкой ветви, которую я приняла. Взяв рецепт, сложила и убрала в карман.

— Ари, подожди, — крикнул Йёрген подбегая ко мне. — Это же безумие! Ты слышишь себя?

Застыв у порога, я обернулась.

— Возможно, это безумие, но оно моё.

Решение пришло холодной, тяжёлой уверенностью, которая свинцом осела на дне желудка. Вернувшись домой, я перечитала статью, понимая, что Анна, может дать ответы. Она была единственной живой свидетельницей, не считая мёртвых и тех, кто танцует в небе.

Я стала искать местоположение Анны, но каждый раз вбивая в поисковой строке ту историю и имена, натыкалась на ошибку. В очередной раз перезагрузив страницу сеть выдала одно лишь название дом престарелых в Киркенесе. Схватив телефон, набрала номер. Три раза меня перенаправляли на голосовой автоответчик, но я не сдалась. Как только услышала тихий голос девушки на том конце провода вцепилась в трубку, будто отпусти я её и связь оборвётся.

— Здравствуйте. Я бы хотела узнать есть ли среди ваших подопечных Анна Хёглунд?

— Хёглунд? — повторила девушка будто, не веря. — Она у нас. Вы родственница?

— Да, — соврала, не моргнув глазом. — Очень дальняя.

— Конечно, приезжайте, она будет рада. Только предупреждаю: старушка не в себе. Говорит странные вещи.

Я положила трубку и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. За стеклом, как по расписанию, начинало разгораться сияние. Зелёное. Ждущее.

— Скоро, — прошептала я невидимым танцовщицам. — Я узнаю, что вы такое.

Дорога в Киркенес заняла пять часов. Ночной перелёт, в котором я не сомкнула глаз постоянно посматривая на таблетки, которые выписал доктор Джон, сопровождалась северным сиянием. Оно висело над горизонтом всю дорогу бледное, настойчивое, как незакрытая рана в небе.

Дом престарелых «Северный Покой» оказался трёхэтажным бетонным прямоугольником, воткнутым в скалу на самой окраине города. Ветер завывал так, что, казалось, стены вибрируют. Внутри пахло хлоркой, варёной рыбой и тем особенным запахом старости, который невозможно спутать ни с чем. Запахом уходящих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Горелка Бунзена — лабораторная газовая горелка (с атмосферным воздухом), созданная немецким химиком Робертом Бунзеном. Впервые описана в публикациях Бунзена в соавторстве с английским химиком Г. Э. Роско в 1857 году.