Серебро твоих кошмаров

В тот вечер над плато снова вспыхнуло северное сияние. Оно было ядовитым и живым. Те, кто осмеливался смотреть на него, замечали, как в волнах мелькают силуэты. Высокие, костяные фигуры с рогами. Они смотрели на людей и пытались запечатлеть их образ в своих глазах.

Глава вторая. Выставка в Осло

Атмосфера в зале была густой, как старое вино: приторное, вязкое и слегка горьковатое. Воздух вибрировал от низкого гула приглушённых голосов, звона хрустальных фужеров и шелеста шёлка. Всё здесь было проявлением безупречного, отполированного до блеска богатства, начиная от геометрических складок на платьях дам, до холодного блеска часов на запястьях, отсчитывающих время, ценность которого все понимали слишком хорошо.

Взгляды гостей скользили по лицам друг друга, но неизменно возвращались к стенам. Мне всегда было любопытно наблюдать за тем, как люди оценивают фотографии. Ведь на тех стенах висели мои снимки северного сияния. Перешёптывания, разговоры, желание прикоснуться рукой к полотну, вот что интриговало. И сегодня я наблюдала такую картину не раз. Люди протягивали руку, пытаясь коснуться того мистического и волшебного мира, хотя сами были не готовы к суровой реальности холода.

Северное сияние, застывшее в рамках из чёрного базальта, было единственной дерзостью. Единственной неподконтрольной силой. Оно не вписывалось в эту геометрию из стекла, стали и улыбок. Оно жило. Дышало. Пульсировало и каждый чувствовал всеобъемлющую силу природы.

На снимке «Дыхание Ночи» малахитовые сполохи клубились, как ядовитый туман над фьордом, затягивая взгляд в глубину. На другом «Танец Хель» кроваво-багровые струи рвали сиреневый небесный шёлк, напоминая о какой-то древней, нечеловеческой ярости.

Разговоры текли вокруг, как вода.

— Поразительная игра света, дорогой. Чувствуется почти… физически. Как будто от снимков исходит холод, — произнесла дама в платье цвета платины, едва касаясь локтем своего спутника. Её голос был сладок, но в глазах застыл острый, аналитический блеск коллекционера, оценивающего новый актив.

— Скандально дорого, — небрежно обмолвился другой мужчина, делая глоток шампанского, пузырьки которого взлетели, как микроскопические звёзды. — Но в этом и заключён гений. Они продают не снимок, а саму идею того, что у природы есть душа. И для каждого она открывается по-своему.

Его собеседница, хрупкая блондинка с лицом фарфоровой куклы, задумчиво провела пальцем по контуру стекла, не касаясь снимка.

— Мне кажется, или вот здесь угадывается силуэт? — её шёпот был еле слышен, но полон настоящего трепета.

Именно такие нотки в голосах и были главной музыкой вечера. Под слоем гламура и коммерческих расчётов пробивалось смутное узнавание. Люди, привыкшие покупать всё, инстинктивно чувствовали, что это купить нельзя. Можно приобрести бумагу и краску, но не ту первобытную тишину, тот ледяной ужас и восторг, что струился из каждой фотографии. Снимки были не украшением, а окном. И сквозь них в этот стерильный рай медленно просачивался иной, дикий воздух, пахнущий озоном после бури, ледяным воем метели и холодом.

Ко мне подошёл пожилой коллекционер. Его глаза, будто отшлифованные годами оценок, пристально изучали не полотно, а меня.

— Арвид, приятно познакомиться, — я хотела представиться, но он перебил. — Вы Аврора. Я знаю.

Не понимаю, польстило ли мне подобное отношение или разозлило, но я не позволила сумбуру негодования разрастись смертельным вихрем внутри.

— Вы ведь там были. Стояли внутри этого смертельного холода. Скажите честно… — он наклонился ближе, и его дорогой парфюм не смог перебить запах снега, гонимого ветром с вершин. — Оно смотрело на вас в ответ?

В тот миг на другом конце зала кто-то тихо засмеялся. Тот пронизывающий звук рассыпался хрустальной россыпью веселья. Но в моих ушах на мгновение отозвалось иное видение: далёкий, ледяной шепот, которого не могло здесь быть. И я поняла, выставка удалась не тогда, когда пришёл первый чек, а сейчас. Когда самое циничное общество в мире замерло, заворожённое видением той бездны, где правили иные законы. Где холод — это объятие, а тишина самый громкий из голосов.

— Именно это вы чувствуете, когда смотрите на снимки северного сияния? — любопытство распирало меня с неистовой силой. Хотелось понять, что испытывает человек, который не охотился несколько часов во льдах за шедеврами природы. — Будто северное сияние наблюдает за вами?

Он обернулся к снимкам и внимательно осмотрел каждую фотографию. Если бы не я распечатывала в проявочной все эти картины, то подумала, что их нарисовал художник. Краски идеально легли на полотно. Каждый снимок, словно взломал эту реальность, став чёрной дырой в ткани мироздания, затягивая взгляд в бездонную геометрию иного мира. Словно не камера запечатлела те моменты, а тот, кто понимал язык линий и цвета, недоступный обычным смертным.

— Сияние на ваших снимках будто строится. Резкие, почти архитектурные линии ультрамарина и фиалки, рассекают небосвод, будто лезвия, — задумчиво ответил Арвид. — Они пересекаются под невозможными углами, образуя замысловатые решетки из хрусталя и фрактальные лабиринты.

— Хотите сказать мои снимки способны загипнотизировать? — удивленно спросила я.

Цвета имели чёткие грани, как у драгоценных камней. Там, где синий сталкивался с зелёным, рождалась безжалостная трещина света. Природа являла безупречный, холодный интеллект, текучей колыбели жизни.

— Определённо да. Ведь в каждом снимке виднеется уникальная природа. «Хорал теней», — вскинул он руку указывая на северную стену. — Похож на застывшую музыку. Я будто вижу те длинные, тягучие мазки, которые тянутся через камеру, застывают в кадре, как струны невидимой арфы. Каждая из них имеет объём, бархатистую глубину и сквозь ту толщу угадывается прозрачный силуэт горного массива.

Его глубокое объяснение тронуло ту маленькую часть моей души, которая ещё теплилась светом. Всё остальное уже давно покрыла холодная, безжалостная вьюга. И я привыкла ко льду, что царил внутри. Иногда, казалось, я и была тем самым неуловимым сиянием, спрятанным в вечных зимних льдах.

— Мой ответ да, — выдохнула еле слышно. Арвид повернулся и приподнял брови, явно потеряв нить нашего разговора. — Ваш вопрос. Ответ да. Я ощущала туманный взгляд сквозь всполохи сияния.

В самый разгар вечера, когда гости, уже одурманенные шампанским и восторгом, погрузились в более оживлённые дискуссии, ко мне подошёл мужчина.

Одет он был безукоризненно, впрочем, как и все присутствующие, но с каким-то налётом небрежности. В руках держал блокнот с ручкой, но был без камеры. «Том Ларсен, Nordic Arts Review», — было написано на прикреплённом к карману бейджике. Встретив его взгляд, я заметила обычную профессиональную улыбку, но в уголках глаз скользили острые вопросы, которые он намеревался задать.

— Ваши работы, не просто фиксация явления. В них есть личный нарратив, — начал он, делая паузу, чтобы оценить мою реакцию. — Почти исповедальный. Особенно в контексте вашей истории.

В тот миг, когда он подошёл, я поняла, это не светская беседа, как было с Арвидом. Это экзекуция, к которой Том Ларсен отлично подготовился. Под моим идеальным чёрным платьем, по спине пробежала холодная дрожь.

— Истории? — голос прозвучал ровно, как лёд на озере, но я уловила в нём микроскопическую трещину.

— Ваши работы полны одиночества. Это осознанный выбор?

— Нет, — остро уколола я. — Это диагноз.

— А что вдохновляет вас?

Понимая, что он не оценит и доли тех чувств, которые я испытываю, выходя на охоту за северным сиянием, ответила иначе.

— Я снимаю природу, Том Ларсен. А природа безлика.

— Возможно. Но фотограф — нет, — он подошёл ближе, понизив голос до конфиденциального тона, который был хуже любого крика. — Мои коллеги из архива проделали большую работу. Ваш отец тоже был фотографом-натуралистом, а мать геологом. Вы потеряли сразу обоих родителей в ужасной лавине снега в Мурманске. Это вдохновило вас стать охотницей за северным сиянием?

Воздух вокруг нас сгустился. Напряжение витало вокруг, но я не показывала своих эмоций. Я глыба льда, та, что может треснуть, но не сломаться. Звон бокалов, смех людей, всё отступило на второй план. Я смотрела на блокнот Тома Ларсена, он сжимал его в нетерпении записать все откровенные ответы. И, как правило, исказить большинство из них.

— Не касайтесь моей семьи, — слова прозвучали тихо, но с такой силой, что улыбка на лице журналиста дрогнула.

— Я не пытаюсь причинить вам боль. Я хочу понять. Ваш отец умер в экспедиции, когда отправился в Мурманск. Возможно ли что вы тоже одержимы феноменом поймать в объектив своей камеры пульсирующее сердце Авроры Бореалис? Ваши снимки — это поиск. Или может даже обещание? — он наклонился ближе. — Что вы надеетесь там увидеть? Его призрак?

В тот миг, когда Том Ларсен произнёс свой заключительный вопрос, лёд внутри меня взорвался.

— Думаете, вы первый, кто копается в тех архивах? — голос звучал низко и опасно. Я больше не пыталась его контролировать. Злость поднималась внутри, жгучая и ясная, как спирт. — Думаете, ваши дешёвые намёки могут объяснить хоть что-то? Вы видите, на этих стенах «поиск»?

Я нагло шагнула к нему, нарушая личные границы, и заставляя журналиста отступить к одной из фотографий, той, где сияние напоминало зубчатую пасть.

— Это не крик в пустоту, Том Ларсен, а ответ. Тот, которого вы так боитесь. Ночами ворочаетесь в своих безопасных кроватях, потому что инстинкт подсказывает: мир не ограничивается тем, что можно потрогать и описать в вашей газете. Вы спрашиваете про мать? Про отца? Ищите. Копайтесь в бумагах, а я буду смотреть туда, — моя рука резко, почти яростно рванула в сторону гигантского отпечатка, где свет был похож на застывший крик. — Где кончаются ваши архивы и начинается правда. Поверьте, она не для блокнотов. Она сжигает душу. И память.

В его глазах промелькнул испуг. За ним появился лихорадочный блеск. Он готов был записать каждое слово, что так легко вырвал из меня, закидав своими вопросами. Единственная тема, которую я никогда не обсуждала и не упоминала, мои родители. Это моя ахиллесова пята и я с такой лёгкостью позволила этому надутому болвану вызвать мои эмоции.

Резко выдохнув, отступила в сторону. Злость яркая и ослепляющая, медленно осела внутри, оставляя пустоту и горечь. Поставив бокал шампанского на поднос проходящего мимо официанта, злобно посмотрела на Тома Ларсена.

— На этом наше общение закончено. И если в вашей статье появится хоть намёк на мои ответы, вы поймёте, что значит иметь дело не с той темой для репортажа.

Развернувшись, я ушла, оставив его созерцать мои фотографии. Я надеялась, в той атмосфере под пристальным взглядом ледяных яростных сияний он ощутит себя — ничтожно маленьким, а свои вопросы невероятно бестактными. Том Ларсен искал скандальную историю о боли, а в итоге столкнулся с гораздо большим — тишиной, которая только что говорила с ним голосом ледяной бури.

Мне потребовалось несколько долгих минут, чтобы прийти в себя и вернуться в зал. Каждый гость хотел поговорить о снимках, выразить своё восхищение или же раскритиковать мои труды. Все те слова лились через меня. Я не запомнила ни одного лица. И только стоя у фотографии «Предел Холода» осознала, насколько разрушительна может быть ярость, если противник знает нужные болевые точки.

Этот кадр получился почти целиком чёрно-белым, за исключением нескольких штрихов. Сияние здесь казалось рельефным. Оно выглядело, как гигантская ледяная стена, вздыбленная тектоническим сдвигом плит. Холодные глыбы света, выстроенные в хаотичном порядке, отбрасывали идеально чёрные колючие тени. И лишь в самой глубине тлел единственный отблеск цвета, тусклое умирающее золото, словно последний уголёк в пепле. Этот снимок завораживал и подавлял. Напоминал, что за всей той красотой, стоит абсолютный гнев природы.

Усталость навалилась на меня внезапно, как лавина. Я ощущала себя безмолвным снеговиком, закутанным плотным коконом снега.

— Это красота заката, которую невозможно приручить взглядом, — тихо сказал Леон, мой неизменный спутник в погоне за сиянием. — Это красота формулы, столь же совершенная и бездушная, как уравнение.

Я улыбнулась, измученная и предельно уставшая. Леон прижал меня к себе и повёл через зал. Так он делал всегда, когда заканчивалась выставка. Именно это шествие, когда гостей уже не осталось и нас окружала тишина, а со стен взирали пугающе-завораживающие снимки, была для него апогеем всей выставки.

— Каждый, кто сегодня присутствовал здесь, почувствовал себя не зрителем, а исследуемым объектом.

Я была с ним согласна. Казалось, каждая фотография наблюдала за залом холодным, аналитическим взглядом, фиксируя мельчайшие оттенки нашего восхищения, страха и непонимания. Они словно ждали, когда кто-нибудь осмелится сделать шаг вглубь той ледяной геометрии, откуда невозможно вернуться.

— Ты как всегда весьма красноречив, — прошептала я.

— Прости, что не успел.

— Ты не должен, — понимая, что Леон имеет ввиду бестактный допрос журналиста, ответила я.

— Но я чувствую свою вину, Ари. Вижу отголоски боли в твоих глазах и не могу никак повлиять на это. Повернуть время вспять и спасти тебя от этого монстра.

Тихо рассмеявшись, я позволила Леону толкнуть дверь и вывести нас на свежий ночной воздух.

— Ты ведь знаешь, что не мой рыцарь, правда?

— Я знаю, ты ищешь ледяного принца, который будет недоступен, как крепость. И даже твоя очаровательная улыбка не сможет разбить ту холодную броню, — шутливо ответил Леон. — А вот и наше такси.

***

Мёртвые девушки не дрожат. Это первое, что я поняла, когда оказалась в кромешной тьме.

— Ты проснёшься, когда он захочет, — в тот же миг мягко шепнул ветер.

Я открыла глаза и сразу поняла, что сплю, ведь в реальности не бывает такого холода. Ледяные иглы впивались в кожу. Тело было скованно настолько всепоглощающим холодом, что даже лёгкие кристаллизовались при каждом вдохе. Я лежала на чём-то твёрдом и гладком, не снег, не земля. Гробовой лёд.

Снег кружил в бешеном танце, а где-то в чёрной вышине переливалось северное сияние, словно кто-то разорвал небо и сквозь ту рану сочился свет.

Кровь в моих жилах застыла, но сердце… сердце билось, словно его сжали в ледяном кулаке. Надо мной плясали мёртвые огни северного сияния, которое выглядело больным. Фиолетовые прожилки пульсировали в чёрном небе, как вены в глазах умирающего.

— Где я? — потрескавшимися от холода губами шепнула, но в ответ услышала только вой метели.

Всполохи сияли ярко, но в них будто не хватало красок. Из снежной пелены вышли олени, но не те, которых я привыкла видеть в ледяной пустоши городов. Эти были большими, с рогами, напоминающими ледяные кинжалы, а в глазах горели чужие звёзды.

— Аврора, — голос пришёл изнутри меня. — Ты проснулась.

Я попыталась подняться, когда осознала, что ладони прилипли ко льду. Отдёрнув руки, услышала влажный хруст. Поднявшись, посмотрела вниз, заметив на земле кровавые следы. Боли не было, только странное оцепенение, медленно поднимающееся по рукам.

Я осознавала, что это сон, но почему всё казалось настолько реальным, будто это тот мир, в котором я живу? Я чувствовала эмоции: страх бродил по крови, как будто я выпила слишком много шампанского. Пытаясь проснуться, ощутила тот самый укол ледяного страха, когда из тьмы выступил высокий силуэт.

— Кто вы? — прохрипела скованно. — Где я?

Тени медленно расступились, будто после сильной бури, оседая на землю. Я вглядывалась в тот силуэт, пока не поняла, что смотрю на мужское лицо. Оно было прекрасно и ужасно одновременно, будто высечено из чёрного льда. Глаза голубые, как самые чистые ледники в Арктике. Позади мерцал плащ, сотканный из морозного тумана.

— Аврора, — произнёс он моё имя, и его дыхание превратилось в кристаллы, зависшие в воздухе. Голос пришёл со всех сторон сразу, своеобразной вибрацией, заставляющей зубы ныть от холода. — Ты наконец вернулась.

Я хотела спросить: «Куда? Когда? Почему?», но язык примёрз к нёбу.

Мужчина подошёл ближе и протянул руку. Его пальцы сжали моё запястье, и кожа от того прикосновения покрылась инеем.

— Семь веков я ждал. Семь веков твоя душа блуждала во тьме, — его губы, синие от холода, почти коснулись моих. — Но теперь ты снова моя.

Когда его поцелуй коснулся моих губ, я вспомнила.

Первую смерть.

Первую боль.

Первое предательство.

Звон будильника, такой далекий и надрывный, прорвался сквозь полотно реальности. Открыв глаза, поняла, что лежу в своей кровати накрывшись одеялом и дрожу от холода. Ноги ледяные, зубы стучат, а на руке в том месте, где меня коснулся ледяной владыка тьмы, был ожог.

Пришлось принять долгий горячий душ, прежде чем я смогла спокойно вдохнуть. Выйдя из ванной, присела за столик, на котором уже стояла дымящаяся чашка кофе и лежала утренняя газета. Конечно, вышла новая статья от Тома Ларсена.

На главной странице моя фотография, и, должна признаться, довольно ужасная. Я стояла в пол оборота и внимательно наблюдала за людьми, которые оценивали снимки северного сияния.

«Призраки в объективе. Искусство, как невроз».

Том Ларсен, Nordic Arts Review

«Вчера вечером в Осло состоялось событие, которое светская хроника поспешила назвать „триумфальным возвращением“. Фотограф, Аврора Бореалис, представила серию работ „Неистовый Покой“, снимки северного сияния, которые уже окрестили „гипнотическими“ и „глубинными“. И они действительно гипнотизируют. Но вопрос в том, чем именно. Искусством или откровенной демонстрацией незаживающей психической раны?

За каждым гением стоит его демон. За Авророй Бореалис их целых два.

Её отец, талантливый фотограф Георг Бореалис, вместе с женой Элис и их дочерью Авророй отправились в экспедицию. Апатиты, весьма специфический и грозный город. Его непредсказуемая природа льда не напугала молодую семью, ведь там открывалось поистине невероятное зрелище, называемое „сердцем полярной ночи“, которую ещё никому не удалось заснять на камеру. Семейная охота за северным сиянием оставила шестнадцатилетнюю Аврору сиротой.

Но что делает девочка, оставшаяся одна? Она не отворачивается от места, которое забрало её родителей. Напротив, одержимо возвращается к нему. Не с цветами на могилу, а с камерой. Её биография — это маршрут по всем точкам, где можно поймать северное сияние. На её официальном сайте нет ни слова о семье, только лёд, небо и этот зловещий, пульсирующий свет.

И вот мы видим плоды той одержимости на стенах престижной галереи. Да, технически безупречно. Да, цвета завораживают. Но присмотритесь повнимательнее к этим снимкам. Разве это пейзажи? Нет. Это портреты внутреннего состояния. На снимке „Хорал Теней“ кровавые прожилки света, похожи на разрывы на холсте неба или на душе самой Авроры? А в „Анатомии сияния“ центральная воронка света слепа и ненасытна. Она напоминает незаживающую рану, зияющую пустотой утраты.

После выставки, Аврора Бореалис любезно согласилась на краткую беседу. На вопрос о связи её искусства с личной трагедией, она отреагировала вспышкой неоправданной агрессии.

„Не касайтесь моей семьи“, — прошипела Аврора Бореалис.

Её обычно спокойное лицо исказила гримаса настоящей ярости. Когда же я осторожно намекнул на возможный „поиск“ или даже надежду на „общение“ через эти аномалии в небе, реакция была истеричной. Аврора начала говорить о каких-то „ответах“, которые она получила, и „правде“, что сжигает душу.

Звучит романтично? Или как симптом похожий на шизофрению?

Мы привыкли, что искусство рождается из боли, но есть тонкая грань между сублимацией и фиксацией на травме. Аврора Бореалис, как загипнотизированная, смотрит в ту самую бездну, что поглотила её мать, с наивной и пугающей верой в то, что бездна может ей ответить. Она проецирует свою невысказанную боль, гнев и, будем откровенны, детскую надежду на чудо, на холодную плазму атмосферных явлений.

Её работы покупают за десятки тысяч долларов. Их называют „провокационными“ и „глубокими“. Но давайте называть вещи своими именами. Перед нами дорогостоящая, красиво оформленная арт-терапия. Трагедия, упакованная в багет из чёрного дерева и проданная с аукциона, как экзистенциальное высказывание.

Талант? Несомненно. Но какой ценой? И когда эта молодая женщина наконец снимет „последний кадр“, который даст ей иллюзию ответа от призраков прошлого? Что будет с ней, если этого ответа не последует?

Её искусство кричит о потере. Жаль, что его слышат только кошельки коллекционеров, а не психотерапевты».

Дочитав ту биографию, показалось, не я была её главной героиней. Будто не мою жизнь описали и выставили на всеобщее обозрение. Та ядовитая статья, построенная на полуправде, жалила куда сильнее откровенной правды. От злости я сжала в руках газету, а после порвала на мелкие клочки, но этого мало было. Выйдя на балкон, я сожгла бумагу и смотрела, как огонь пожирает чёрные буквы.

Глубокая, язвящая обида плескалась внутри, как нарастающая буря. Чувство предательства, обуяло изнутри. Мою боль вывернули наизнанку, назвав шизофренией, а искренний поиск — истерикой, и выставили на всеобщее обозрение только для того, чтобы побить тиражи и получить прибыль.

Несомненно, та спекулятивная статья оттолкнет некоторых ценителей моего таланта. Других же привлечёт, ведь скандал всегда подогревает интерес публики. Кто-то начнёт видеть в моих работах именно то, о чём так красноречиво написал Том Ларсен — убитую горем девушку, отчаянно желающую найти призрак своих родителей.

Глава третья. Химия тьмы

За окном моей квартиры в Осло медленно гасли огни ночного города, поглощаемые туманной дымкой. В обычные безоблачные дни в фьорде виднелась карта неба. Маленькие созвездия и луна, что сияла ярче солнца.

Внутри царил стерильный порядок, нарушаемый лишь одним островком творческого хаоса, широким столом, заваленным снимками северного сияния. Как одна из охотников за «сердцем полярной ночи» я побывала во многих странах, но так и не смогла поймать нужный кадр. Радовало то, что и другим это было не под силу. Я стояла перед пробковой доской и прикалывала на неё фотографии. На левой руке, от запястья до локтя протянулась линия из седых шрамов — это память о падении в ледовую трещину в Гренландии, три года назад.

Пёстрое разнообразие цветов северного сияния, будто неоновая вывеска, били по глазам. Десять снимков и на каждом было слишком много зелёного. Зелёный — это тоска. Почему они тосковали? По теплу? По людям, которые забредали в те края крайне редко? Или же тоскую я, а эти фотографии, просто зеркало?

Я прищурилась, отступая на шаг назад. На одном из снимков в левом нижнем углу, уловила едва заметную аномалию или то был световой блик. Открепив фотографию, подошла к столу, включила лампу с увеличительным стеклом и присмотрелась. Та тень напоминала очертания разветвлённых рогов. Даже для самого старого самца-оленя они казались огромными. Реальность ли это или дефект плёнки? А может просто галлюцинация?

После той откровенно-выдуманной статьи Тома Ларсена я не спала несколько ночей, вглядываясь в снимки северного сияния, сделанные в Норвегии. Думала о тех сказках, которые так много раз рассказывал папа и не могла найти ответ. Да, я объездила много городов, но вот куда не могла вернуться — это Апатиты. Место, в котором потеряла своих родителей. И каждый раз, когда слышала о местонахождении других фотографов, именно там, замирала, ведь поймать снимок «сердца полярной ночи» можно было именно в Апатитах.

Чем больше всматривалась в то мнимое отражение, тем глубже погружалась в транс. Будто эти снимки могли загипнотизировать и ошеломить своей откровенно-кровавой тайной.

Зазвонил телефон, но я не сразу услышала его тихую трель. Вынырнув из омута прошлого, бросила взгляд на экран и тихо вздохнула. Галерист Йёрген, устраивал для меня самые масштабные выставки.

Его приветствие грубоватое и спокойное, пробудило во мне чувство вины.

— Ари, привет. Ты посмотрела контракт от шведов? Телефонный гигант хочет серию «Холод и технологии» для своего нового офиса. Хорошие деньги без риска для жизни.

Я провела рукой по лицу, чувствуя знакомую тяжесть в висках. Без риска для жизни? Серьёзно? Тогда в чём вся суть охоты? Йёрген прекрасно понимал, что, отправляясь на очередную вылазку за фотографиями, я могла не вернуться.

— Йёрген, я ещё не готова, — взгляд вновь вернулся к тем гипнотическим снимкам, в которых было так много зелёного. — У меня проект.

Тишина, как тонкая паутинка, протянулась между нами. Я буквально чувствовала, о чём думает Йёрген.

— Проект, который не продаётся, — мягко упрекнул он. — Я верю в тебя, но вера не оплачивает аренду лаборатории. И твои поездки. Что происходит? После выставки в Осло ты, как в воду опущенная.