Шоу бизнес. Книга пятая

– В семьдесят седьмом – первый привод Сергея. Пятнадцать лет, хулиганка, условный срок, – малолетка. Там, в детской комнате милиции, он и познакомился с Олегом и Мишей.

– Это которые потом Центровых возглавят? – Генерал знал ответ, но ритуал требовал вопросов.

– Они самые, товарищ генерал. Олегу тогда семнадцать, Миша постарше – отмотал первый срок, с наколками, уже с репутацией. А Серый – пацан пятнадцати лет, но соображал быстро. Сошлись на картах.

– На картах?

– Олег с Мишей студентов катали в общаге политеха – снимали по двести рублей за вечер, хорошие деньги по тем временам. А у Серого голова работала лучше, чем руки – считал неплохо, запоминал расклады. Не гений, но толковый. Пригодился.

– И через них вышел на Тарланова?

– Именно так, товарищ генерал. Тарланов Игорь Павлович – фигура легендарная.

– Тарланов… – генерал прищурился, вспоминая. – Цеховик?

– Цеховик союзного значения. В семидесятых – подпольные цеха по всему Уралу: трикотаж, обувь, джинсы, всё, чего не было в магазинах. Миллионные обороты. Мы его разрабатывали три года – не посадили, обком прикрывал. Так вот, Тарланов курировал Олега и Мишу – они были его люди, его кадры. Когда Серый начал с ними играть, они его заметили – голова работает, соображает, руками махать не лезет. Порекомендовали Тарланову. Тот присмотрелся, оценил – и взял под крыло. Не сосед, не земляк – чистый расчёт. Увидел, что парень думать умеет, а таких мало.

* * *

В Союзе карты – не развлечение, не хобби, не способ убить время. Это теневая экономика, способ перераспределения социалистической собственности от тех, кто не умеет её защищать, к тем, кто умеет её брать. Кто умеет играть – при деньгах. Кто умеет считать – при власти. Кто умеет и то, и другое – при жизни, что в те времена было уже немало.

Советская власть, сама того не желая, вырастила поколение гениальных комбинаторов – людей, способных из воздуха сделать деньги, из мусора – товар, из ничего – всё. Семьдесят лет запретов научили обходить любые запреты, семьдесят лет дефицита научили добывать что угодно, семьдесят лет плановой экономики научили планировать так, как Госплану и не снилось. Когда империя рухнула и выяснилось, что новому миру нужны именно эти навыки – оказалось, что лучших специалистов по капитализму воспитала страна, которая капитализм ненавидела. Ирония, достойная русской литературы, – да и русская литература уже давно не поспевала за русской действительностью.

– Поэтому он в экономическом блоке, – продолжал Петров, водя пальцем по схеме. – Не силовик, не боец, не тот, кого посылают разбираться с должниками. Голова. Считает деньги, строит схемы, видит возможности там, где другие видят стены.

Генерал встал, прошёлся по кабинету – три шага к окну, три обратно, привычка, выработанная годами сидения в кабинетах, где нельзя выйти на перекур, когда хочется, где даже в туалет ходишь по расписанию. Паркет скрипел под ногами – старый, дореволюционный, который помнил шаги чекистов в кожанках, энкавэдэшников в синих фуражках, гэбистов в серых костюмах. Паркет помнил всё – и молчал, как положено паркету на Лубянке.

– Значит, имеем свердловского с корневыми связями, – генерал подвёл итог, как подводят итог бухгалтерской ведомости. – Друг детства – при Дедушке, правая рука. Первые контакты – будущие лидеры Центровых, через них вышел на Тарланова, цеховика союзного значения. Люди, которые через пять лет будут контролировать половину уральского бизнеса. Это не биография, Петров. Это приговор.

– Так точно, товарищ генерал. Такие не соскакивают, такие не уходят на пенсию, такие не становятся добропорядочными гражданами. Связи – они как татуировки: один раз набил – на всю жизнь, не сведёшь, не спрячешь, не объяснишь, что это было по молодости и по глупости.

– Что по текущим раскладам? – Генерал вернулся к столу, сел, сцепил руки перед собой – поза того, кто готов слушать долго и внимательно.

– Расклад сложный, товарищ генерал. Многоуровневый. Сергей – человек Дедушки, через Казаряна, через старые связи, через ту самую песочницу. Это одна сторона. Но есть Хиппи.

– Таганские?

– Другой лагерь, другая структура, другая философия. Вор в законе, коронован Япончиком в этом году – значит, признан на самом верху, значит, имеет право голоса на сходках, значит, за ним сила, с которой считаются. Молодой, дерзкий, амбициозный – из тех, кто не хочет ждать своей очереди, а хочет всё и сразу. А Дедушка – курд-езид, Казарян – армянин. Для Хиппи они чужие, пришлые, те, кого нужно либо подчинить, либо убрать.

– Война?

– Пока холодная, товарищ генерал. Обмен любезностями, демонстрация силы, проверка границ. Но Хиппи давит на «Серебряный диск» через Андрея – начальника отдела продаж, который думает, что умнее всех. Андрей платит таганским долю с левых тиражей, думает, что втихую, думает, что никто не знает.

– А Сергей?

– Между молотом и наковальней, товарищ генерал. Хиппи требует подчинения – или подписывай договор, или закопает. А Серый не может переметнуться – он человек Дедушки с детства, это как группа крови, не меняется. Это как если бы вы, товарищ генерал, перешли служить в Лэнгли. Технически возможно. Практически – один раз. И недолго – свои не простят, а чужие не поверят.

Генерал хмыкнул – впервые за весь разговор, коротко, как человек, ценящий хорошее сравнение.

* * *

– Что с прослушкой?

– Работает исправно, товарищ генерал. Три точки: телефон в приёмной, переговорная комната, кабинет Положенцева. Качество записи отличное – немецкая техника, ещё ГДР поставляла, до того как стену сломали. Вчерашний разговор особенно интересный.

– Докладывай.

– Команда двенадцать дней думала, что Сергей их кинул. Исчез, деньги из сейфа пропали – почти шестьсот тысяч долларов, всё, что было. Все решили: сбежал с общаком, как последняя сволочь. Готовились к банкротству, документы раскладывали, речи репетировали. А он по заводам мотался, сделку проворачивал, из воздуха деньги делал. Вернулся героем – бумаги на стол, полтора миллиона оборота, пятьсот восемьдесят чистыми. А ему вместо «спасибо» – предатель, в лицо, при всех. Уехал, хлопнув дверью так, что стёкла звенели.

– Трещина?

– Трещина, товарищ генерал. Пока маленькая, почти незаметная. Но такие трещины имеют свойство расти – особенно когда их поливают обидой.

Генерал качнул подбородком – он умел работать с трещинами, сорок лет опыта научили находить слабые места там, где другие видели монолит. Найти слабое место, надавить осторожно, расширить незаметно, использовать в нужный момент – технология, отработанная поколениями, проверенная на тысячах судеб.

– Что предлагаешь?

– Работаем через Положенцева, товарищ генерал. Москвич, интеллигент до мозга костей, хорошая семья, правильные связи. Бродского читает в оригинале, на английском, – переводы искажают ритм. С такими проще – они боятся скандалов больше, чем тюрьмы, боятся огласки больше, чем смерти. Репутация для них – как жизнь, а иногда и дороже.

– Кофе ему предложишь? О поэзии побеседуешь?

Старая шутка, передающаяся от поколения к поколению. «Кофе с Бродским» – вербовочный подход к интеллигенту. Мягкий, культурный, с цитатами из любимых авторов и намёками на неприятности, которые могут случиться, если не договориться по-хорошему.

– Именно так, товарищ генерал. Объясним расклад: партнёр связан с ворами союзного значения, сам того не ведая участвует в отмывании денег, которые пахнут кровью. Это статья – не условная, реальная, с этапом и сроком. Можем помочь – если поможет нам. Взаимовыгодное сотрудничество, как говорят в новые времена.

– А если откажется? Бывают принципиальные.

– План Б. Невыездной. Для таких – как пожизненное, только хуже. Им же хочется в Париж, на Елисейские поля, кофе пить на Монмартре. Хочется в Зальцбург на фестиваль, в Вену на оперу, в Лондон на аукцион. А если нельзя? Если границу закрыли и непонятно, когда откроют? Задумается. Такие всегда задумываются, когда мир сужается до размеров Садового кольца.

– Хорошо. С Положенцевым работай. Мягко, без нажима, без угроз, которые можно записать на диктофон. Не пережми – такие ломаются внезапно, как хрустальные вазы, и собрать потом невозможно.

– Понял, товарищ генерал.

* * *

Вербовка интеллигента – отдельный жанр в искусстве спецслужб, отточенный веками и не изменившийся по сути со времён Третьего отделения. Грубую силу – для мужика, деньги – для купца, компромат – для чиновника. Для интеллигента – разговор. Задушевный, долгий, с цитатами, с пониманием, с чашечкой хорошего кофе и намёком на то, что мы ведь оба люди культурные, оба понимаем, как устроен мир, и не проще ли договориться, чем воевать. Русский интеллигент тщеславен – ему льстит, что государство обращается к нему лично, что его считают важным, что его мнение кого-то интересует. Сначала – гордость, потом – привычка, потом – зависимость, потом – невозможность выйти. Ловушка, обитая бархатом, – но от этого не менее ловушка.

– Что по остальным?

– Елизавета. Секретарь, правая рука Положенцева, его глаза и уши в офисе. Двадцать четыре года, Саратов, литературное образование – литературное – не формальность, а способ мышления. Умная – всё записывает в чёрную книжку, всё помнит, всё анализирует. Опасная порода: провинциалка с амбициями, с голодом в глазах, с желанием доказать, что она не хуже столичных, а лучше.

– Связи?

– Была одна ночь с Сергеем. «Метелица», блины на завтрак, «давай забудем» вместо прощания. Потом – глухая стена, ни взгляда, ни слова, только работа и холод.

Генерал сделал пометку в блокноте – карандашом, по старой привычке, – карандаш можно стереть, а ручку – нет. Женщины – фактор непредсказуемый, как погода в горах, как настроение начальства, как курс рубля. А непредсказуемость можно использовать – это он знал точно.

– А что по Орлову?

– Аркадий Орлов. Бывший комсомол, секретарь по идеологии, теперь – телевидение, новая идеология для новых времён. Эфирное время, реклама, западные сериалы, которые смотрит вся страна. Строит вертикаль: от производства контента до экрана, замкнутый цикл, в котором каждое звено приносит прибыль.

– Связь с объектами?

– Положенцев у него с восемьдесят третьего, до «Серебряного диска». Знакомы по комсомольской линии, вместе на семинарах сидели, вместе водку пили на загородных базах. «Серебряный диск» поставляет артистов, Орлов даёт эфиры – симбиоз, взаимовыгодное партнёрство.

– Пока симбиоз, – уточнил генерал, и в этом «пока» было всё, что нужно было знать.

– Так точно. Орлов – акула, товарищ генерал. Ему не нужны партнёры – ему нужны структурные единицы, которые работают на него и выполняют его команды. «Серебряный диск» – лакомый кусок: артисты, каталог, связи, инфраструктура. Всё это можно взять – вопрос только в цене и в методе.

– А Сергей?

– Сергей не в курсе. Положенцев работает с Орловым за его спиной, с самого начала. Встречаются отдельно, договариваются отдельно, планы строят отдельно. Для Орлова Сергей – помеха, камень в ботинке. Упрямый, независимый, с принципами, которые не продаются. Таких не покупают – таких обходят. Или убирают.

Генерал приподнял бровь – единственное выражение удивления, которое позволял себе:

– Интересно. Партнёры, значит, а один другого втёмную сдаёт. Классика жанра.

– Именно так. Когда Орлов решит, что время пришло, – Положенцев сдаст партнёра, не моргнув глазом. Это вопрос не «если», а «когда».

– Орлова не трогать, – генерал вернулся к столу, сел, сцепил руки.

– У него свои покровители, на которых у нас нет выхода. Но фиксировать всё. Когда Положенцев начнёт сдавать партнёра – я хочу знать первым. До того, как он сам поймёт, что уже начал.

* * *

Мы узнали обо всём этом много лет спустя – из рассекреченных архивов, из мемуаров перебежчиков, из пьяных откровений отставников. Узнали, что нас слушали с первого дня, что каждый наш разговор ложился на стол человеку в погонах, что наши ссоры, наши планы, наши глупости становились строчками в папках, подшитых к делам, которые росли, как тесто на дрожжах. И самое удивительное – это не потрясло. Не возмутило. Не удивило. В стране, где государство подслушивало граждан три четверти века, слежка воспринимается как погода: неприятно, но привычно, и бессмысленно жаловаться. Жалобу всё равно прочитают те, на кого жалуешься.

Он подошёл к окну – тому самому, из которого открывался вид на площадь, где когда-то стоял Железный Феликс, а теперь было пустое место, которое никак не могли решить, чем заполнить. Москва внизу жила своей жизнью – равнодушная к тем, кто за ней наблюдал из этих окон, равнодушная к тем, кого наблюдали, равнодушная ко всему, кроме денег и власти. Никто не смотрел на окна Лубянки – рефлекс, выработанный за семьдесят лет: не смотри на Лубянку, и, может быть, Лубянка не посмотрит на тебя. Детская вера, наивная надежда – Лубянка смотрела на всех, просто не всем об этом сообщала.

– Знаешь, что говорил Юрий Владимирович? – голос генерала стал другим, мягче, почти мечтательным.

– Никак нет, товарищ генерал.

– «Мы должны знать всё обо всех. Не для того, что их сажать. А чтобы никого не нужно было наказывать». Умный был человек. Единственный из наших, кто понимал, что страх работает лучше, когда его не применяют, когда он просто висит в воздухе, как запах, как тень, как возможность.

Он помолчал, глядя на город, который был его вотчиной, его ответственностью, его крестом.

– Конфликт между Дедушкой и Хиппи – наблюдай внимательно. Не вмешивайся, не провоцируй, не помогай ни одной стороне. Пусть грызутся. Divide et impera – разделяй и властвуй. Римляне знали толк в империях.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

– И помни главное. – Генерал повернулся, посмотрел в глаза, и взгляд его был холодным, как зимняя Москва за окном. – Нам не нужны мёртвые герои. Мёртвый герой – статья в газете, некролог, венок на могилу и забвение через год. Живой информатор – годы работы, тонны информации, возможности, которые открываются одна за другой. Чувствуешь разницу?

– Так точно, товарищ генерал.

– Через месяц – доклад. С конкретикой по Положенцеву. С планом работы, с запасными вариантами, с оценкой рисков. Свободен.

Петров козырнул и вышел – чётким строевым шагом, как положено, как учили. Шаги его затихли в коридоре, который помнил миллионы таких шагов и забыл миллионы таких людей.

* * *

Генерал остался один в кабинете, который был его домом больше, чем квартира на Кутузовском, больше, чем дача в Переделкино, больше, чем любое место, где он бывал за шестьдесят два года жизни.

Достал из сейфа «Арарат» пятнадцатилетний – подарок от друзей по Закавказскому округу, с тех времён, когда округ был наш, когда Союз был един, когда казалось, что так будет всегда. Налил в гранёный стакан, по-фронтовому – до краёв, без церемоний. Выпил молча, не чокаясь. Мёртвые не чокаются. А тех у него было много – больше, чем живых друзей, больше, чем хотелось помнить.

Разложил фотографии из папки на зелёном сукне стола – три лица, три жизни, три фигуры на доске, которые он расставлял уже год и которые должны были сыграть свою роль, когда придёт время.

Валерий Положенцев – интеллигентное лицо, очки в тонкой оправе, взгляд верящего в добро и справедливость. Наивный. Опасный своей наивностью, – такие непредсказуемы – не знаешь, когда проснутся, когда поймут, во что вляпались.

Сергей – глаза жёсткие, оценивающие, взгляд, который никому не верит и правильно делает. Этот не наивный. Этот опасный по-настоящему, потому что умный, и связи у него – те, что не рвутся.

Елизавета – молодая, красивая, провинциалка, которая знает себе цену и не собирается её снижать. Дикая карта в колоде, джокер, который может сыграть за любую сторону – или за себя.

Три человека. Три судьбы. Три карты в колоде, которую тасует время, – и никогда не знаешь, какая выпадет.

Генерал убрал фотографии в сейф – аккуратно, по одной, в том порядке, в каком они лежали. Посмотрел на портрет Андропова – тот смотрел в ответ холодными глазами знавшего всё про всех и молчал, – знание – сила, а сила – это всё.

Завтра Петров начнёт работу с Положенцевым. Чай, печенье, Бродский, разговоры об участи интеллигенции в новой России. А потом – крючок. Маленький, незаметный, но прочный. Такой, с которого не соскочишь.

Так вербовали всегда. При царе, при Ленине, при Сталине, при Хрущёве, при Брежневе, при всех, кто был после. Так будут вербовать, пока существует государство, – государство есть насилие, а насилие нуждается в информации. Кто владеет информацией – владеет миром. Остальные только думают, что живут – на самом деле они играют роли в спектакле, сценарий которого написан здесь, в этих кабинетах, людьми в погонах.

Генерал выключил настольную лампу. Кабинет погрузился в темноту – только отсвет уличных фонарей на портрете Андропова, только шум города за окном, только тиканье часов на стене, отмеряющих время, которого у всех – ограниченное количество.

Где-то внизу, в подвалах, которые официально не существовали, крутились бобины магнитофонов, записывая тысячи разговоров – любовные признания, деловые переговоры, пьяные откровения, тихие заговоры. Кто-то шептал любовнице слова, которые потом станут компроматом. Кто-то ругался с женой, не подозревая, что каждое слово записывается и подшивается в папку. Кто-то обсуждал сделку, которая должна была остаться тайной, но тайн здесь не было – были только отложенные разоблачения.

Секретов больше не существовало. Только информация, которая ждала своего часа.

Лубянка не спала. Лубянка никогда не спала – как не спит совесть преступника, как не спит боль в старой ране, как не спит память о тех, кого здесь убивали во имя светлого будущего, которое так и не наступило.

В этом была её сила – в бессоннице, в неусыпном надзоре, в знании того, что творится за каждой дверью и в каждой душе.

И в этом же – если вдуматься – было её проклятие. Потому что тот, кто знает всё обо всех, в конце концов перестаёт верить в людей. А тот, кто не верит в людей, – не совсем человек.

Генерал закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые доклады, новые папки, новые судьбы на зелёном сукне.

А пока – темнота, тишина и Лубянка, которая не спит, – как не спала никогда и, судя по всему, не собирается.

Глава 6. Выбор, которого нет

или Ресторан без вывески, разговор без протокола

В переулке между Пятницкой и Ордынкой, в полуподвале бывшего доходного дома: потолки сводчатые, стены кирпичные, оштукатуренные кое-где и кое-где уже нет, и в этой неопрятности угадывался стиль, который через десять лет назовут лофтом, а тогда называли «ремонт не закончили». Столов двенадцать, скатерти белые, крахмальные, из тех, что помнят советские банкеты и крымские санатории. Приборы серебряные, тарелки разномастные – Кузнецов и Дулёво вперемешку, как гости на коммунальной кухне. Пахло чесноком, топлёным маслом, свежим хлебом и тем необъяснимым, что бывает только в местах, где готовят не на поток, а на совесть.

Валера нашёл это место через знакомого немца, телевизионщика из Гамбурга, который снимал документалку о «новой русской кухне», не подозревая, что получится скорее фильм о вымирании старой. С тех пор ходил сюда по пятницам – один, без Сергея, без Елизаветы, без звонков и документов. Ходил обедать, а не ужинать, – обед – время одиночества, а ужин – время компромиссов, и компромиссов ему хватало с избытком.

Кухней заправлял Гиви – тбилисский грузин неопределённого возраста, похожий на постаревшего Мимино, с густыми усами и руками мясника, которые, впрочем, могли нарезать зелень с хирургической точностью. Он варил лобио три часа, ни минутой меньше, и к каждому горшку относился так, будто в нём не фасоль, а судьба народа, что, если вдуматься, было недалеко от истины. Меню не существовало – Гиви готовил то, что привезли с рынка, и объяснял это с достоинством человека, презирающего выбор: «Сегодня баранина, дорогой, а не нравится – приходи завтра, будет тоже баранина». Демократия по-грузински.

Валере нравилась грузинская кухня – не ресторанная, парадная, с хачапури размером с колесо и хинкали, слепленными для красоты, а домашняя, простая, та, что готовят для своих: лобио в глиняном горшке, чёрствый хлеб к нему, пхали из свёклы с орехами, зелень – кинза, тархун, базилик – охапкой, по-кахетински, где зелени не жалеют, потому что её много, а счастья мало. Он любил эту еду за то, за что любил музыку: за честность. Лобио не притворяется – это фасоль, специи и время, и результат зависит не от бюджета, а от терпения повара. Интеллигентская привычка – искать в еде метафору, но метафора была точной: в стране, где всё врало – телевизор, газеты, банковские гарантии, – фасоль не врала.

* * *

В ту пятницу, середина января, праздники кончились, похмелье нации перешло в хроническую стадию, – Валера сидел за угловым столиком. Перед ним – лобио в горшке, лаваш, графин с домашним «Мукузани» и стакан боржоми, настоящего, не поддельного, что было такой же редкостью, как честный депутат.

Документы, которые утром лежали на столе в офисе, не отпускали. Сергей провернул бартерную сделку на полтора миллиона марок за двенадцать дней. Вернулся, как Одиссей, только Пенелопа не ждала, а уже кроила саван. Цифры радовали – слишком радовали для страны, где хорошие новости предшествуют плохим, – затишье перед артобстрелом. Тревога ныла где-то под рёбрами – из тех, что не имеют причины и потому не имеют лекарства.

Он только налил себе второй стакан вина, когда от двери отделилась фигура – и Валера узнал её раньше, чем увидел лицо. Узнал по походке – размеренной, неторопливой, с тем особенным спокойствием, которое бывает у людей, никогда никуда не опаздывающих, – мир подстраивается под них, а не они под мир. Желудок сжался – мгновенно, рефлекторно, старый знакомый по прежним встречам на Лубянке, – силуэт в дверном проёме и голос, от которого по спине прошёл знакомый холодок.

– Валерий Иванович! Какая встреча!

Петров. Майор Петров, Андрей Петрович, – тот самый, что вызывал на Лубянку, тот самый, что приезжал в офис на Якиманке, тот самый, после чьих визитов воздух в комнате ещё сутки пах дешёвым казённым одеколоном и чужим присутствием. Здесь. В ресторане без вывески, в переулке, куда случайный человек не забредёт.

– Работаю тут недалеко, – Петров кивнул куда-то в сторону, – вижу знакомого человека, дай, думаю, подойду, поздороваюсь. Не помешаю?

И сел – не дожидаясь ответа, как и полагается людям его профессии, для которых «не помешаю?» означает «я уже здесь». Расстегнул верхнюю пуговицу пиджака – располагаемся, значит. Огляделся – быстро, профессионально, – для него любое помещение – объект: дверь, окно, кухня, количество столов, кто сидит, кто ушёл, кто слушает. Взгляд задержался на графине с вином – на секунду.

Работает недалеко. Ну конечно, недалеко – в самом центре Москвы все работают недалеко друг от друга: через переулок, через площадь, через дорогу. Объяснение простое, логичное, убедительное. Валера его принял – не потому что поверил, а потому что не хотел не верить. Не задумался, откуда Петров знает про ресторан без вывески, в полуподвале, куда не заглядывают прохожие. Не спросил себя, как случайная встреча происходит в месте, куда приходят только по рекомендации. Не спросил – — ответ был бы слишком неудобным, а Валера, как всякий интеллигент, предпочитал неудобным ответам удобные вопросы. Это была его ошибка – одна из многих, за которые потом придётся платить. Человек устроен так: если правда невыносима, он выбирает ложь и называет её здравым смыслом.

* * *

Подошла официантка – молодая, с усталым лицом, в переднике, выглаженном утюгом и судьбой.

– Что будете?

Петров обратился не к ней, а к Валере – вот оно, включение, мост: общий стол, общая еда, общий вкус, а дальше – общие дела, общие тайны, общие грехи.

– Я тут впервые. Что посоветуете, Валерий Иванович?

– Лобио, – сказал Валера. И зачем сказал – сам не понял, потому что советовать что-либо человеку из конторы – всё равно что учить волка есть: он знает лучше, и зубы острее.

– Лобио так лобио. И чаю, пожалуйста.

Не вина – чаю. Человек зашёл пообедать, а пьёт чай. На работе не пьют – старая контора, старые правила. Валера отметил это машинально, как отмечал всё, что касалось Петрова, – мозг работал на два режима: один слушал слова, другой считывал то, что за словами. Считывал – но не понимал, в этом и была беда.

А Петров не торопился. Расспрашивал про ресторан – кто хозяин, давно ли открылся, хорошее ли место. Обычные вопросы, какие задают за чужим столом, – вежливые, пустые, ни к чему не обязывающие. Похвалил район – тихо, уютно, не то что центр. Посетовал на погоду – январь, грязь, до весны далеко. Спросил, как дела в бизнесе – «в целом, в общем, не вдаваясь». Светская беседа, случайная встреча, два знакомых человека за обедом, – только у случайных встреч не бывает такой выверенной траектории, от погоды через бизнес к главному, как не бывает случайных выстрелов у снайпера: каждый ведёт к цели, просто цель пока не видна.