Сказ о возрождении феникса. Бессмертная

Она смотрела на изуродованную вепрем руку и вспоминала предупреждение пророчицы. Уголок рта нервно дернулся. Неужели все было предрешено, и встреча с вепрем действительно написана на ее нити? И, если так, то отнятые жизни, совершенные ею преступления и три сотни лет проклятия, которыми она расплачивалась – все было напрасно? Конец и правда был заранее известен? Теперь Лин поняла слова Шэня. Действительно трагедия.

Как и предрекла пророчица из Хуаньмэйчжоу, Лин встретила человека от крови своего врага. Она недолюбливала храм Цилинь, его стены казались капканом, готовым вот-вот схлопнуться над ее головой. Но что, если принц приведет ее к Девятихвостому? Что, если это и есть истина, которую она должна найти?

В любом случае, у Лань Лин было все время мира проверить свою догадку.

Переодевшись, она вернулась в кабинет лекаря.

— Иди за мной. – бросил Цзяньлэ.

Он пытался изобразить дружелюбное выражение лица, но его выдавал холодный неприязненный взгляд. Лань Лин ему не нравилась.

Около дальней койки Цзяньлэ выставил бамбуковые ширмы.

— Тебе придется раздеться.

Лин послушно отстегнула кинжалы от пояса, бросила на письменный стол. С шелестом разлетелись исписанные мелким аккуратным почерком страницы.

— Нужно осмотреть твою спину. Но, если ты стесняешься…

— Тебе придется постараться, чтобы смутить меня. – буркнула Лин.

Она распустила пояс, сбросила нижние одежды, оставшись в одних штанах, стянула сапоги и пинком отправила их прочь от глаз. Упала на простыни, пропахшие травами. Поморщилась. Запахи напоминали ей о полевых госпиталях и мазях для бальзамирования трупов.

— Не могла бы ты перевернуться?

Лин неохотно разлепила веки. Цзяньлэ навис над ней тенью, руки сжимали баночку с чем-то таким же вонючим, как его одежда.

Лекарь был достаточно худощав: в широких рукавах ханьфу руки казались совсем тонкими. Но его худоба была не от голодной жизни. Будь Лин поэтом, сравнила бы юношу с молодым побегом бамбука. Но к искусству она всегда относилась равнодушно, поэтому на ум пришли только слова, которые некогда говорили о ней самой – «изящные кости».

Лин с усилием перевалилась на живот, и в том, как Цзяньлэ втянул воздух, ей послышалось удивление. Благодаря наложенному Небесами проклятию раны заживали на ней, как на собаке. Вместо свежей рассеченной кожи на спине остались уродливые бугры с кровавыми корками.

Цзяньлэ ничего не спрашивал и не говорил. Он действовал быстро и бесшумно, пальцы порхали над изуродованной кожей подобно невесомым бабочкам. Иногда щипало.

— Присядь, пожалуйста.

Лин позволила себе лукавую улыбку.

— Что, не рассмотрел?

Цзяньлэ сдержанно промолчал.

Она старалась не кривиться и не шипеть, пока он ощупывал кисть. Когда же начал вправлять кости, Лин пришлось закусить губу, чтобы не радовать гребаного эскулапа криками. Каждый выверенный рывок отзывался болевым импульсом, простреливающим позвоночник. Лин жалела, что у нее на руке так много пальцев.

В конце экзекуции ее кисть туго стянули бинты. Здоровой рукой Лин со злостью оттолкнула Цзяньлэ и завалилась обратно на постель. Цзяньлэ так и остался сидеть, разглядывая ее, изучая, как диковинного зверя, случайно попавшего в капкан.

— Ты собираешься спать здесь?

— Прогонишь?

— Нет. – Цзяньлэ поднялся. – Раны выглядят ужасно, но они не опасны. Ты не умрешь.

Наверное, так он успокаивал всех своих пациентов. Несмотря на ободряющие слова, вид у Цзяньлэ был такой, словно он уже провел для Лин панихиду.

Плотнее сдвинув ширмы, Цзяньлэ вернулся к другим раненым.

Лин несколько раз перевернулась в поисках удобной позы. Лежать на правом боку было невыносимо: хоть вепрь и раздробил ей только кисть, боль от нее ползла до самого плеча. Прежде, чем уснуть, она долго ворочалась. Лин ненавидела бездействовать. Она куда-то мчалась, падала, набивала шишки, получала шрамы, летопись ее бесконечных ошибок, поднималась и неслась дальше, лишь бы не на секунду не останавливаться, не оглядываться назад. Позади была только тьма.

Ты не умрешь.

А жаль.

Глава 4. Прикидываться безумным, сохраняя рассудок

Тайсэн восстанавливался мучительно медленно. День утекал за днем, а принц пропитывал холодным болезненным потом простыни своей койки в общих спальнях. Хоть Цзяньлэ и вправил ему кость в первый же день и прибинтовал ногу к двум дощечкам, прошли недели, прежде чем Тайсэн встал на костыли и смог перемещаться по храму. Все эти дни Лань Лин притаилась под одной с ним крышей, выжидая очередной знак судьбы.

В жнецы посвящали только мужчин, и койки в жилых зданиях для Лин не нашлось, поэтому она так и осталась в лекарском дворе, служить при старике. Пользы от нее было мало – большую часть работы выполнял Цзяньлэ. Она же просто сопровождала его в город, до аптек, в лес за травами. Подавала бинты и скальпели, протирала опустевшие банки, пока Цзяньлэ измельчал, тер в порошок, выдавливал сок или нарезал коренья.

Храм Цилиня в Оуяне защищал от демонов всю провинцию, посылая жнецов в разные ее концы, везде, откуда приходили письма с жалобами на нечисть. И госпиталь пополнялся регулярно.

Временами Лин одолевала скука. Днем она донимала Цзяньлэ, треща ему в уши без передышек, он же делал вид, что ее не существует. Ночами выбиралась на крышу смотреть на гаснущие в окнах домов огни и зажигающиеся ряды фонарей на улицах. Теми ночами, когда в госпитале дежурил старик. В дни ночного дежурства Цзяньлэ Лин вела себя осторожнее.

Он не доверял ей. С той ее первой ночи в храме, когда поймал Лин рядом со спящим громилой. Рана на его бедре была плоха, гноила и кровоточила даже зашитая аккуратными стежками, и жнеца оставили в госпитале под присмотром. Во сне он стонал. Лин никак не могла уснуть. Ее знобило, еще и его стенания то и дело спугивали сон… Лин поднялась и выглянула из-за ширмы. Сквозь завесу из бусин просачивался теплый свет свечи, а на стене сгорбилась над бумагами бледная тень. Лин подошла к койке и склонилась над жнецом. Он избил Тайсэна, своего товарища, поддерживал его травлю, атаковал Лин… Он бы убил ее, не задумываясь. Почему должна задуматься она?

— Что ты делаешь? – раздалось неподалеку.

Лин замерла. Перевела взгляд на вставшего в круглом проеме Цзяньлэ.

— Он стонал во сне. – сказала Лин, разогнувшись. – Хотела помочь.

— Помочь замолчать навек?

Лин дернула плечами и отбросила в сторону взятую с пустующей койки подушку. Сложно выглядеть безобидной, склонившись над спящим с орудием удушения в руках.

Что ж, после увиденного, Цзяньлэ имел право не доверять ей. На следующую ночь в госпитале остался старик, и Лин смогла прокрасться к окну. Морщась от боли в руке, она выбралась на карниз, босыми стопами ощутила черную черепицу крыши. Оттуда она видела главный двор, днем встречавший прихожан. С восточной стороны располагался лекарский двор, на западе – тренировочные павильоны, а на юге – жилые здания. По крышам крытых галерей Лин ночь за ночью перебиралась из одного двора в другой, осматривая, запоминая. Однажды она пробралась в спальные комнаты и следила за неровным дыханием спящего Тайсэна. Выкрала тушь и кисть у старика-лекаря и нарисовала усы и жиденькую бороденку Хорьку.

Лин позволили оставаться в храме до тех пор, пока ее раны не заживут. Рубцы на спине быстро затянулись, оставив после себя лишь белые борозды. Когда Цзяньлэ отвлекался, Лин пробиралась во двор и камнем дробила кости в правой кисти. От боли сводило челюсти, а зубы сжимались так, что грозили раскрошиться. Цзяньлэ приходилось заново собирать ее косточки в подобие ладони и накрепко бинтовать.

Впрочем, в жизни в храме были и свои плюсы.

От нее пахло лавандовым маслом, а не потом и кровью. Вечером ждал горячий сытный ужин. Не нужно было сражаться, убегать, скрываться, обагрять кинжалы. Лин внезапно поняла, что ей нравится жизнь домашней кошки. Бывало, она забывала, что отличается от окружавших ее людей. Лекарский двор стал местом, где имя Лань Лин не запятнали годы бесплодной борьбы и принесенных жертв. Убежище, отрезавшее ее от прошлого, здесь оно не могло ее найти, не могло переступить порог, его власть рассыпалась под выцветшей черепичной крышей.

Это и есть та истина, которую обещала ей пророчица?

***

За прошедшие два месяца Цзяньлэ так и не смог разобраться в своем отношении к Лань Лин.

Он проводил дни, штопая, отпаивая, собирая гной, борясь с лихорадкой. Цзяньлэ не жаловался, то была его работа. Но он ненавидел, когда к его работе относились с пренебрежением.

— Постарайся меньше задействовать сломанную руку. – цедил он сквозь зубы. Пришлось призвать все терпение, каким он располагал, чтобы говорить сдержанно и не рычать. – Продолжишь в том же духе – и на заживление можешь не рассчитывать. Молись, чтобы не пришлось отрезать.

— Отрежьте ее, доктор. – смеялась Лань Лин. – Я хочу приделать на место культи крюк.

Цзяньлэ закатил глаза.

— О боги, Лань Лин!.. Это же естественный рефлекс – не делать того, что причиняет боль! Я не верю, что тебе не больно шевелить сломанными пальцами.

С первого взгляда Цзяньлэ понял, что характер у нее вздорный и невыносимый, но Лин, кажется, поставила цель убедить его окончательно.

Она то ела грязными руками с коленки, то вдруг становилась капризной особой и требовала нарезать ей помельче, видите ли, неудобно нанизывать на кончик кинжала и невозможно жевать. То валялась в грязи с энтузиазмом бойкой свинки, то жаловалась на вонь лекарств. То строила недотрогу, прижимая кинжал к бьющейся венке на шее случайного парня, решившегося невзначай коснуться ее плеча, то посещала бойцовую яму, где ее трогали не только за плечи.

Бойцовой ямой назывался огромный подвал под жилыми комнатами, где жнецы могли сбросить напряжение, биться грязно, не как на тренировочных площадках под присмотром монахов, а как дикие звери. Подвал вмещал в себя несколько десятков зрителей и двоих борцов, пытающихся уложить друг друга на лопатки в центре образовавшегося круга. Жаровни не справлялись с прогревом такого огромного пространства, но бойцовая яма остывала только ночью, когда ее не согревало дыхание зевак и жар бойцов. Лин выперлась на ринг и победила пятерых подряд, ликующе хохоча после каждого унижения противника. Она была невысокой, но быстрой и проворной.

Цзяньлэ ходил в бойцовую яму не для того, чтобы посмотреть, как здоровенные мускулистые парни раздеваются по пояс и борются с Лань Лин, раздетой в той же степени, что и ее противники – на радость публике. Цзяньлэ с собой таскал Тайсэн, в спокойные дни, когда работы было немного. Принц был очарован Лань Лин. Не как мужчина, как ребенок, нашедший кумира. Целыми днями Цзяньлэ только и слышал: Лань Лин то, Лань Лин се…

— Она говорит, что хочет, и делает, что хочет. Мне она нравится.

Цзяньлэ скривился, словно под нос ему сунули столетние яйца.

— Она невыносима. Невоспитанная и вульгарная.

— Лин очень умная.

— Не когда размазывает пот по голой груди.

Ее излюбленный провокационный жест, после которого зрители неистовствуют.

Лань Лин ввалилась в комнату, уселась рядом с Цзяньлэ и принялась жевать маньтоу, явно украденную у торговца на рынке. Поймав на себе осуждающий взгляд лекаря, Лин как ни в чем ни бывало поинтересовалась у Тайсэна:

— Что у Цзяньлэ с лицом? У него запор?

Тайсэн не прыснул исключительно из уважения к другу.

— …Я терплю ее только из-за тебя. – процедил Цзяньлэ.

Лань Лин была непохожа на девушек, которых когда-либо встречал Цзяньлэ. Женщин в империи воспитывали в строгости. Каждое царство установило свои традиции, но неизменными оставались прививаемые с детства скромность, покорность и молчаливость. Женщине полагалось быть утонченной, во всем слушаться отца, мужа, а потом и сына. Крестьянские дочери были несколько свободнее в плане условностей, но и им предъявлялись те же требования – ведь они хотели выйти замуж, верно?

Стоит ли говорить: все эти качества были полной противоположностью того, что из себя представляла Лань Лин. Стоило ей войти в помещение, как она тут же заполняла собой пространство. Лань Лин невозможно было не заметить, она хохотала так, что выпитое вино выливалось у нее из носа. А пила она явно больше полагающейся женщине «одной пиалы вечером для хорошего сна».

О скромности она, вероятно, знала только понаслышке. Сложно вообразить другую женщину, которая бы стояла посреди ринга босиком, в одних штанах, с небрежно завязанным узлом волос, на виду у сотни мужчин, и бесстыже разглядывала раздевающегося соперника, при этом подначивая его фразочками вроде:

— Ха, да у тебя сиськи больше, чем у меня!

Цзяньлэ просто не знал, что ему чувствовать.

***

Однажды Лин застала редкую сцену – Тайсэн и Цзяньлэ упражнялись на мечах. Принц уже достаточно твердо стоял на выздоравливающей ноге, но драться с другими жнецами не решался. Лин его понимала: после увиденного в лесу она не сомневалась, что в первом же тренировочном бою ему заново сломали бы ногу, настолько жнецы любили принца.

Тайсэн великолепно владел мечом, он дрался технично и без промедлений. Цзяньлэ же на памяти Лин оружия не касался. Кроме отравленных игл и короткого кинжала, который он прятал в голенище сапога. И теперь Лин поняла, почему: с мечом лекарь обращался с ловкостью калеки. Его движения были до того неумелы и нелепы, что Лин расхохоталась. У нее появилась новая тема для насмешек, и она крепко ухватилась за нее.

В один из вечеров она подначивала Цзяньлэ, предлагая сразиться с ней. Лекарь ошарашил ее, согласившись.

На следующий день Лин с удовольствием извлекла из ножен кинжалы. На правой руке пальцы сгибались через адскую боль. Рука должна была зажить, но Лин опасалась, что, как только она окончательно исцелится, ее выставят на улицу.

Лин со вздохом вогнала кинжал обратно в ножны. Чтобы победить Цзяньлэ, ей хватит и одного. Она видела, как он сражается – как гребанный евнух, слепой на оба глаза и без одной ноги. Лин отделала бы его с закрытыми глазами и с завязанными руками.

Тайсэн присел на ступени рядом с ней и показал тонкий рулон бинтов и коробушку мази.

— Цзяньлэ просил обработать.

Лин безучастно дернула плечом и протянула принцу руку. Она считала мази бесполезными – кости либо сами срастутся, либо нет.

Тайсэн бережно размотал старые бинты, втер мазь. Немного помедлил, решая, нужно ли втереть всю или только часть, и на всякий случай размазал по коже остатки. Лин взглянула на кисть. Не так плохо, как она думала. Не видать ей крюка на месте культи.

— Полей мне на руки, пожалуйста. – Тайсэн понюхал пальцы и поморщился.

Лин вылила содержимое своей тыквы-горлянки, чтобы принц смог избавиться от горечи трав на пальцах. Он, в отличие от нее, мог это сделать. Лин же была обречена избегать подносить правую руку к лицу.

Цзяньлэ ждал ее на тренировочном поле. Он пришел безоружным и стоял, сложив руки перед собой, сквозь маску непоколебимого спокойствия не читалось ни одной эмоции.

Вокруг уже собирались зеваки, звучал подначивающий свист. Лин прошла в центр круглого ринга, образованного людьми, делано-безразлично оглядела собравшихся и обронила:

— Нам понадобится больше места, господа.

Ее появление встретили одобрительными выкриками, а реплику – смехом и свистом. Даже сквозь них она услышала звучавший громче других тихий голос Цзяньлэ:

— Позерка.

Лин подняла руки, призывая к шуму и овациям. Она заводила толпу, знала, что нужно делать. Когда-то это обернулось мечом в одном цуне7 от сердца, но сейчас Лин чувствовала себя хозяйкой положения. Она держала их эмоции в руках, управляла ими, дергая за нити, как бестолковыми марионетками. В прошлом она путала поклонение с любовью. Теперь не обманывалась – ее не любят. Всего лишь приветствуют должным образом, когда она выходит ради них на сцену. Когда же сойдет с подмостков, о ней забудут.

— Не передумал? – крикнула Лин Цзяньлэ, стоящему в чжане от нее. – Твой последний шанс избежать позора.

Цзяньлэ выждал, пока зрители перестанут бесноваться, и тихо, своим обычным ровным тоном, произнес:

— Ты очень добра, но нет. – он повернулся к публике. – Могу я попросить одолжить мне меч?

Никто не шелохнулся. Лин не скрывала усмешку. Она выдерживала театральную паузу, чтобы самой потребовать меч для него, зная, что ей отдадут по первому требованию. Ее план разрушил Тайсэн: с сомнением он протянул другу меч. С каждым мгновением затея нравилась ему все меньше.

Цзяньлэ едва смог поднять настоящее оружие. До этого он упражнялся только с деревянным, да и то скорее служил мишенью, чтобы принц мог отработать удары. Цзяньлэ вышел в центр круга, обнимая меч, как любовницу: протащить оружие по земле означало нанести тяжелое оскорбление.

Лин снисходительно ждала, пока Цзяньлэ возился с ножнами. Когда он закончил, острие меча вонзилось в землю. Жнецы перебрасывали по кругу смешки.

— Можешь использовать любые приемы, применять любые техники. Я буду драться только кинжалом.

Лин надеялась, что такое унижение он не стерпит, но тон Цзяньлэ оставался сдержанным:

— Благодарю за великодушие. Ты начнешь?

Лин атаковала. Не стала топтаться на месте, кружить, как хищница, выискивая слабые места. Глаз у нее наметан, она видела, как Цзяньлэ обращался с мечом до этого, и сделала необходимые выводы. Надо быть осторожной, чтобы не прирезать случайно, а то тыквы-горлянки не хватит собрать слезы принца.

Цзяньлэ неуклюже уклонился. В обычных условиях кинжал сложно противопоставить мечу, но в первые же секунды перевес явно оказался на стороне Лин. Она атаковала даже не вполсилы, он же только уворачивался, иногда, в особо опасные моменты, когда кинжал мог ранить его, он поднимал меч. Звон стали о сталь, звонкий и чистый в умелом поединке, звучал пронзительно, как надрывный скрип.

Несколько раз Лин пинком выбивала из кисти меч и ударом ноги в живот отправляла Цзяньлэ валяться в пыли. Тут же отступала, глуша хищнический инстинкт добить жертву. Она ждала, когда благоразумный лекарь прекратит собственное избиение и сдастся, но Цзяньлэ с завидным упорством поднимался на ноги и кивал, разрешая продолжать.

В поединке не было смысла. Победитель заранее известен, до скучного очевиден. Но жнецам нравилось, они взвывали каждый раз, как Лин удавалось особо смачно приложить Цзяньлэ. Да, он не пользовался у них популярностью.

В какой-то момент Лин начала замечать, что потеет. Сильно. Странно, ведь она даже не напрягалась. Солнце же светило ярко, но не дарило жара.

Она подалась к Цзяньлэ для очередной атаки, ноги подогнулись, и Лин едва не упала, пролетев вперед, будто хотела протаранить соперника лбом. Цзяньлэ поймал ее за плечи. Лин отпихнула его от себя, покачнулась. Грудь тяжело вздымалась и опадала.

Ничего не понимающие жнецы замолкли, неподвижные, как терракотовые воины. Зато Лин осознала произошедшее ясно.

— Ты меня отравил. – прошипела она.

От ярости или от яда, кровь вскипела и зашумела в ушах.

Сквозь маску спокойствия на лице Цзяньлэ проступило высокомерное выражение.

— Ты могла догадаться, что я попытаюсь.

— Я не ела, пила только из своей горлянки... – Лин осеклась, ее осенило. – Мазь.

Тайсэн выглядел растерянным. Он не знал.

— Паралитик. – Цзяньлэ неторопливо вернул меч в ножны. Его движения были по-прежнему неловкими, но теперь никто не смеялся. – Через час пройдет.

Лин бросилась на него, движение казалось ей стремительным, однако все, на что ее хватило – рухнуть на колени. Ни один яд не мог ее убить. Но это не значит, что они на нее не действовали.

Цзяньлэ с почтительным поклоном вернул меч принцу. Встал перед Лин, глядя на нее сверху вниз. Лин стояла перед ним на коленях, сжимая челюсти с такой силой, что заныли зубы. От унижения ее трясло.

Ни за что. Она. Не. Проиграет.

Из последних сил Лин выбросила себя наверх. Самоуверенный ублюдок совершил ошибку, подойдя к ней так близко. Она вскочила на ноги и упала на Цзяньлэ, вцепилась в него, впилась зубами в предплечье. Вдвоем они повалились на землю, Лин рвала и кромсала, ногтями, зубами.

Яд действовал. После короткой борьбы Цзяньлэ оказался сверху. Он прижимал Лин к земле за холку, как дикое животное, а она вопила и билась в неистовых конвульсиях. Тело не слушалось. Оцепенение сжимало его. Лин отчаянно сопротивлялась.

— Сдавайся, Лин. – его голос звучал устало, словно он возился с неуправляемым ребенком.

Лин зарычала.

— Ни за что! – рявкнула она. – Никогда!.. Не сдамся!.. Ничтожеству, вроде тебя!.. Не такому, как ты!.. Гребанный ублюдок!.. Паршивая скотина!.. Я перережу тебе глотку, выпотрошу!.. Пусти!.. Пусти, урод!

Лин долго билась и вопила, пока яд не сковал ее окончательно, а на глаза не упала пелена. Она не почувствовала, как Цзяньлэ отпустил ее. Не услышала, как появившиеся на поле монахи велели жнецам разойтись. Лин еще что-то говорила, не кричала – голос осип, из горла вырывался отвратительный жалкий хрип.

Тайсэн поднял ее, Цзяньлэ отряхнул от пыли, и втроем они направились в лекарский двор, двое пешком, и Лин – на руках.

***

Вечером Лин не искала Цзяньлэ, чтобы позубоскалить. Никто не решался смеяться над ней, но любопытные взгляды преследовали весь день. Она скрылась от них на ступенях двора для прихожан. Солнце садилось, врата Цилиня закрылись для посещающих, но из павильона для вознесения молитв все еще пахло ладаном.

Только заслышав шаги за спиной она поняла, кто это.

Цзяньлэ присел рядом. Протянул ей свою тыкву-горлянку. В царстве Юэ до объединения существовал обычай примирения врагов – они должны разделить трапезу. Знал ли об обычае Цзяньлэ, передавая Лин сосуд?

Лин без вопросов приняла его. Даже зная, что Цзяньлэ мог налить туда доверху смесь мышьяка и ртути. Она уважала тех, кто способен дать ей отпор.

— Больше не ломай себе кости. Иначе я не смогу помочь.

Лин поднесла сосуд к губам и обнаружила, что внутри не вода, а сорговое вино.

— Так очевидно?

В голосе лекаря послышалась легкая обида:

— Ты думала, я не замечу, что почти сросшуюся ладонь сломали заново? Лань Лин, за кого ты меня принимаешь?

Цзяньлэ засунул руки в рукава, то ли пряча от Лин, то ли просто согревая – его пальцы всегда были холодными. Лин вернула ему горлянку.

— Мне жаль.

— Чего?

— Кажется, в обед я перегнул.

— Ха-ха, да, ты та еще тварь.

— Спасибо за добрые слова.

Лин покачала головой. Она не обижалась на хорошую трепку. Приятно встретить достойного против-ника.

Когда в Небесных чертогах ей вынесли приговор, она рассмеялась в лицо небожителям. Бессмертие. Императоры прошлого казну опустошали ради безрезультатных экспедиций в поисках эликсира, дарующего вечную жизнь. А Лин она досталась в наказание. Тогда она не понимала, на что ее обрекли. Лин сходила с ума от развернувшихся перед ней перспектив. Пусть ее страна в руинах, у нее есть все время мира, чтобы вернуть ее, восстановить, сделать величественнее прежнего. А все ее враги умрут, она увидит их смерть, а сама останется молода и полна сил.

В одном она оказалась права – ее враги и впрямь умирали. Но какой смысл, если она находила новых? Они поддерживали пламя неиссякаемой ярости в ней, той, что толкала Лин вперед, прямо в разверзнувшуюся пропасть.

Может, ей просто стоило перестать искать новых врагов?

Глава 5. Если хочешь что-нибудь поймать, сначала отпусти

— Много веков назад мир был пуст. Бесконечный бескрайний сгусток чистой энергии. Лишь бессмертные силы стихий бушевали в нем, день сменялся ночью, огонь боролся с водой, столкновения тьмы и света порождали бедствия в потоке чистого хаоса.

Тут музыкант, исполнявший простецкую мелодию из трех нот, налег на старый гуцинь с надтреснувшим корпусом. Пальцы яростно пощипывали многострадальную струну. Гуцинь издавал дрожащий писк, который должен был создавать напряжение на особо драматичном моменте спектакля. Может, это и впечатлило собравшуюся детвору, но Лин считала, что музыкант переигрывает.

Палочки с бумажными фигурками волн, пламени и цветных спиралей хаотично скакали и метались по сцене, вероятно, изображая вечную борьбу. Актер-кукольник тоже переигрывал.

— И вот однажды, из хаоса вышли боги. – фигурки расступились, уступив место мужчине и женщине со змеиным хвостом вместо ног. – То были Фуси и сестра его, Нюйва.

Фигурки гуляли по сцене, над ними сияло нарисованное солнце, и пели затяжные трели птицы. Лин сомневалась, что в чистом хаосе существовали свиристели.

— Одиноко стало Нюйве. Не было у нее детей, и решила она сотворить людей. Фуси любил сестру. Ради нее он усмирил хаос, разогнал огонь и воду, тьму и свет, и сотворил он землю, засеял растениями, населил зверями. – мужская фигурка трудилась в поте лица: скакала по сцене, пока из-за кулис вылазили деревья и животные. – И достал он сестре глину, из которой слепила она людей. Знатных вылепила она своими божественными руками, нищих и безродных – поясом своим, ударяя по куску глины, и возникли они из брызг.