Аскейд

Сергей думал об этом потом. Об уважении, которое немного другое, чем страх. И о том, каково это — семь лет чувствовать, что тебя читают, но не объясняют прочитанного.

* * *

Блок Хравн снял месяц назад. Молча, одним движением, и сказал только: осторожно. Сергей понял это слово хорошо.

Теперь они работали по-другому. Хравн перестал держать его за плечо. Сергей пробовал руны сам — осторожно, медленно, по одной. Откат был, всегда был, но переносился. Тело крепло.

И сам он начал понимать руны иначе. Не как форму. Как смысл, который форма несёт.

* * *

Ошибка с Райдо случилась на пятой неделе работы без блока.

Райдо — руна пути, движения, направления. Сергей понимал её хорошо — или думал, что понимает. Пробовал направить силу наружу, в пространство перед собой. Как вектор. Как стрелу, которая летит туда, куда нужно.

Что-то пошло не так в момент отпускания.

Сила ушла не туда — развернулась, ударила по руке. Сергей почувствовал, как будто кто-то резко выкрутил запястье изнутри. Вскрикнул — коротко, сдавленно. Рука повисла.

Хравн подошёл быстро — посмотрел на запястье, не трогая. Потом взял руку Сергея в обе ладони — аккуратно, поддерживая снизу.

Беркана.

Тепло пришло сразу — мягкое, глубокое. Не то лёгкое тепло, которое Сергей чувствовал, когда сам пробовал Беркану. Другое — насыщенное, точное, как будто кто-то знает, куда именно направить.

Боль не исчезла — уменьшилась. Через несколько минут запястье можно было пошевелить. Не сломано — вывих или сильное растяжение.

Хравн опустил его руку.

— Ты торопился, — сказал он.

— Да, — сказал Сергей.

Хравн посмотрел на него — долго, без спешки.

— Найди, почему, — сказал он наконец. — Сам. Потом скажешь.

Сергей думал об этом потом — лёжа с замотанным запястьем и глядя в потолок. Почему торопился. Не с рукой — это понятно, неверно отпустил. Почему вообще торопился. С рунами. С языком. С лошадью.

Может, потому, что не знает, сколько времени у него есть.

Он не нашёл ответа. Но вопрос лёг и не ушёл.

* * *

С запястьем он провозился неделю. Ульф в это время переключился на ноги и корпус — молча, без комментариев, как будто так и планировалось.

А потом была Хагалаз.

Это была его ошибка — чистая, без оправданий. Хравн показывал Хагалаз как пример того, чего не делать на его уровне. Просто показал — вот эта руна, вот почему сейчас нет. Отложил в сторону.

Сергей смотрел на неё весь день.

Хагалаз — руна разрушения. Град, хаос, сила, которая ломает старое, чтобы дать место новому. Он знал её хорошо — бабушка говорила о ней с уважением, как говорят о чём-то мощном и непредсказуемом. «Хагалаз, Серёженька, это не злая руна. Но она не спрашивает, хочешь ли ты перемен.»

Вечером, когда Хравн ушёл, он остался в комнате один.

Взял камень с Хагалаз.

Просто подержать. Просто почувствовать.

Он почувствовал сразу — что-то живое, крупное, как будто за тонкой перегородкой стоит что-то очень большое. Не злое. Просто большое и равнодушное к тому, насколько он маленький.

Он не должен был её чертить.

Начертил.

Первую секунду ничего не было. Потом — как будто что-то лопнуло за левым ухом. Резкая боль, мгновенная. Потом тишина в этом ухе — полная, как вата. Потом из носа — кровь, быстро, больше, чем ожидал. Он попытался встать — не смог. Сел обратно, держась за стол. Комната качалась.

Он сидел и ждал, пока пройдёт.

Не проходило.

* * *

Хравн нашёл его через час.

Вошёл, остановился в дверях. Посмотрел на Сергея — на кровь на рубахе, на то, как он держится за стол, на камень с Хагалаз, лежащий рядом.

Долгое молчание.

Потом Хравн подошёл. Сел напротив. Взял его голову в ладони — аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и закрыл глаза.

На этот раз не одна руна.

Беркана — тепло, мягкость, успокоение. Потом Совуло — ясность, свет, восстановление. Хравн держал долго — минуты три, может пять. Сергей чувствовал, как что-то постепенно возвращается — сначала звук в ухе, слабый, потом нормальный. Потом боль отступила — не вся, но основная часть.

Кровь из носа уже остановилась сама.

Хравн убрал руки. Сидел и смотрел на Сергея — без выражения. Потом тихо выдохнул — не злость, что-то другое. Усталость, может быть.

— Я сказал — нет, — произнёс он наконец. — Ты слышал.

— Слышал, — сказал Сергей.

— Тогда почему.

Сергей мог соврать. Сказать, что случайно, что просто держал камень. Хравн бы, возможно, не поверил — но принял бы.

— Хотел почувствовать, — сказал он.

Хравн смотрел на него долго.

— Хагалаз не спрашивает, готов ли ты. — Голос ровный, без повышения. — Ты это понял?

— Понял.

— Хорошо. — Хравн встал. Взял камень с Хагалаз, убрал в сумку — молча, привычным движением. Потом остановился. — Это последний раз, когда я тебя лечу после твоей глупости. Следующий раз — лежи и жди, пока само пройдёт. Понятно?

Сергей кивнул, опустив взгляд на руки.

— И ещё. — Хравн посмотрел на него — прямо, устало. — Ты не первый, кто так делает. И не последний. Но некоторые после Хагалаз не встают. — Пауза. — Ты понял, что я сказал, или просто кивнул?

— Понял, — сказал Сергей.

— Хорошо.

Он ушёл. Дверью не хлопнул — просто закрыл.

Сергей сидел в тихой комнате — ухо слышало нормально, голова болела слабо, рубаха была в крови. За окном город готовился ко сну — гасли огни, стихали голоса.

Он думал о том, что сказал Хравн. Не злился — просто сказал как есть. Это последний раз.

Это было по-своему честно.

* * *

Потом пришла зима.

Не сразу. Сначала дожди — холодные, долгие, по три дня кряду. Двор раскис, потом подмёрз, потом снова раскис. Ульф работу не перенёс — только переобул Сергея в другие сапоги. Бег по двору остался. Деревянные мечи остались. Корыто с холодной водой во дворе осталось.

— Холод — это не повод, — сказал Ульф в первый по-настоящему морозный день. — Тело работает в любой.

Сергей не отвечал. Уже знал — это не разговор.

Снег лёг в одну ночь. Утром Сергей вышел во двор — белая ровная плоскость до самой стены, и следы Ульфа от ворот к бревну, единственные. Ульф уже был на месте.

Зима в Хравнланде была долгой.

Сергей научился вставать в темноте и не думать о темноте. Научился различать, какой снег скрипит сухо, а какой проседает мокро. Обнаружил, что у него на руках мозоли в новых местах, и что эти мозоли больше не сходят.

Марина приходила реже. Снег, дороги, у неё были свои дела в городе. Иногда не было её по неделе. Сергей читал сам — она оставляла свитки, он переписывал, проверял слова. К весне знал язык так, что местные понимали его сразу, без переспрашивания. Акцент остался. Об этом он перестал думать.

Хравн зимой уходил в себя. Не в работу — в свою голову. Иногда не показывался по три-четыре дня. Сергей в эти дни шёл с Ульфом и тренировался, как обычно. Не спрашивал. У Хравна было своё.

Один раз, в середине зимы, Хравн вышел из башни в холодные сумерки. Сергей чистил снег у крыльца. Хравн постоял, посмотрел.

— Тейваз, — сказал он. — На память.

Сергей выпрямился. Воткнул лопату в сугроб. Снял рукавицу. Начертил.

Стрела вверх. Чистая, ровная, оранжевая на сером воздухе. Держалась дольше, чем когда-либо. Откат — лёгкий, как тёплое дыхание.

Хравн посмотрел. Кивнул один раз.

— Хорошо.

И ушёл обратно в башню.

Это была вся похвала за зиму. Сергей её принял.

* * *

Весна пришла поздно.

Сначала осел снег. Потом отошли края на крышах. Потом ручей под северной стеной зашумел впервые за пять месяцев — Сергей услышал его утром, когда выходил во двор, и стоял несколько секунд, слушая. Звук был знакомый, человеческий, из того мира — весна везде звучит одинаково.

К концу весны во дворе уже была пыль, а не грязь. Сергей оглядел себя — другой человек. Не тот, что лежал в загоне в прошлом мае. Другой.

* * *

Весной Марина пришла с новостями.

Садилась обычно, раскладывала на столе кусок кожи для записей. Сегодня — не сразу. Постояла у окна, посмотрела на площадь.

— Что-то случилось? — спросил Сергей.

— Гонцы, — сказала она. — Вчера поздно. С севера. — Помолчала. — Народ на рынке говорит разное. Но тон другой стал. Чувствуешь такое?

Сергей кивнул. Чувствовал — последние недели что-то менялось в воздухе города. Стража у ворот — те же люди, но смотрят иначе. На рынке разговоры короче, голоса тише. Мелочи.

— Что говорят?

— Что конунг Кнут с севера отказался прислать людей на общий сбор. — Марина наконец села, но кожу с записями не открывала. — Это плохо.

Сергей нахмурился.

— Почему?

— Потому что такого не бывало. — Она посмотрела на него. — Здесь так не делают. Если зовут на сбор — приходят. Это основа. Если кто-то не приходит — значит, он уже по другую сторону.

Сергей думал об этом.

— По другую сторону чего?

Марина помолчала. Потом встала — резко, чуть раздражённо — и подошла к окну снова.

— Не знаю, — сказала она. — И вот это меня беспокоит. Семь лет здесь — и не знаю. — Пауза. — Хравн знает. Рагнхильд знает. Сигурд знает. А мне говорят — продолжай учить мальчика языку.

Она помолчала секунду. Потом обернулась — и в лице было что-то, чего Сергей раньше не видел. Не злость. Что-то ближе к усталости.

— Извини. — Она вернулась к столу, открыла кожу. — Не твоя проблема.

— Нет, подожди, — сказал Сергей. — Тебе не говорят, что происходит?

— Мне говорят то, что считают нужным, — сказала она ровно. — Как всем. — Пауза. — Здесь я полезный человек. Переводчик, учитель. Но не своя. Никогда не буду совсем своей. — Она провела пальцем по кожаному листу. — Это нормально. Я приняла. Просто иногда... — она не договорила.

— Иногда хочется знать, — сказал Сергей тихо.

— Да. — Она подняла взгляд. — Особенно когда чувствуешь, что что-то меняется. А тебе говорят — давай про числа.

Они помолчали секунду.

— Давай про числа, — сказал Сергей.

Марина посмотрела на него. Потом коротко, почти против воли — улыбнулась.

* * *

Вечером Сергей сидел во дворе один.

Ульф ушёл — у него была своя жизнь за пределами этого двора, Сергей знал о ней мало. Хравн был в башне — наверху, ходил по площадке, иногда останавливался. Что он там делал по вечерам — смотрел на звёзды, считал что-то, чувствовал — Сергей не спрашивал.

Почти год. Считать перестал давно.

Он думал о маме. Она не знает, что с ним. Наверное, думает, что он погиб в катастрофе — или ищет ещё, не знает. Он не знал, что хуже. Думает о нём или уже пытается не думать, потому что думать невыносимо. Он не мог выбрать, что из этого правда, и не мог перестать об этом думать.

Он думал о том, каким был торт. Мама делала с вишней — он всегда съедал первый кусок, не отрываясь от экрана, и она уходила спать, и утром оставляла записку «поешь нормально». Он тогда не думал о том, что она уходила спать. Просто не думал. Это было обычным фоном.

Теперь это было самым конкретным, что у него было из дома.

Он думал о Денисе — тот ждал его в Праге. Наверное, уже не ждёт. Наверное, думает то же, что мама.

Он поднял руку и медленно начертил в воздухе Тейваз.

Стрела вверх. Чёткая, угловатая, оранжевая. Подержалась несколько секунд — дольше, чем в начале. Откат — лёгкий, почти незаметный. Привычный уже.

Погасла.

Он смотрел на место, где была руна. Тепло от неё — не осталось. Воздух как воздух. Но что-то в руке ещё держалось — ощущение, что начертил, что сделал, что умеет.

Домой хотелось. Сильно. Это не проходило.

Но и здесь что-то появилось — не дом, не привязанность. Что-то другое. Понимание, может быть. Или просто привычка к этому двору, к этому городу, к голосу Ульфа и молчанию Хравна.

Он не знал, как это называется.

* * *

Конец пятой главы

Глава 6

Хравн сказал ему за три дня.

Не спросил — сказал. Вечером, после занятий, коротко: едем на тинг. Возьму тебя как ученика. Это твоё право там быть. Веди себя — и перевёл взгляд на Сергея так, что смысл был понятен без перевода.

Сергей кивнул.

Потом долго лежал и думал, что это значит. Тинг — общий совет. Он слышал это слово от Марины, слышал в разговорах в городе. Что-то большое. Что-то важное. Что-то, что происходит не каждый день.

Утром сказал Марине.

Она помолчала секунду — чуть дольше, чем обычно.

— Хравн берёт тебя на Альтинг, — сказала она. — Это не просто тинг. Это общий совет всех конунгов Аскейда. Раз в год. — Она посмотрела на него. — Ты понимаешь, что это значит?

— Нет, — честно сказал Сергей.

— Значит, он считает тебя достаточно своим, чтобы показать.

* * *

Выехали на рассвете. Хравн, Сергей, Эйрик — молодой воин из дружины Сигурда, которого Сергей видел во дворе несколько раз, — и ещё двое воинов постарше. Сигурд ехал отдельно со своими людьми, чуть впереди.

Сергей ехал сам — Нагла шла ровно, привычно, и это было хорошо. Год с лишним каждое утро, и теперь можно было ехать и думать одновременно, не тратить всё внимание на то, чтобы не упасть. Спина к полудню начинала ныть — длинная дорога не то же, что круги по двору, — но он держался прямо и не показывал.

Эйрик поравнялся с ним сразу за воротами города.

— Первый раз на Альтинг? — спросил он по-местному — медленно, с той вежливой чёткостью, с которой говорят с теми, кто плохо понимает.

— Да, — сказал Сергей.

— Я тоже первый раз. — Эйрик улыбнулся — открыто, без задней мысли. — Отец ездил каждый год. Говорил, что там можно узнать о мире больше, чем за год дома.

Сергей кивнул. Смотрел вперёд — на дорогу, которая уходила из долины вверх, в горы.

Хравнборг исчезал за спиной.

* * *

К полудню горы остались позади. Дорога пошла через широкую долину — поля, деревни, реки. Другой воздух — не горный, более мягкий. Деревья другие. Сергей смотрел по сторонам и запоминал.

Эйрик ехал рядом и иногда говорил — негромко, как бы между делом. Про то, что видно вокруг.

— Вон там, — он кивнул на север, где горизонт темнел лесом, — Скельвир начинается. Земли конунга Кнута. Лес там густой, зимой снег по грудь. Кнутовы люди другие — молчаливые, крепкие.

— Кнут едет на тинг? — спросил Сергей.

Эйрик помолчал.

— Нет. Уже второй год не едет. И людей не присылает. — Пауза. — Просто нет, и всё. Никаких объяснений.

Дорога шла дальше. К вечеру они миновали большое село — дворов сто, не меньше. Добротные дома, большие амбары, огороженные поля. У колодца стояли женщины, смотрели на проезжающих.

— Ингард, — сказал Эйрик. — Центральные земли. Здесь живут спокойно — далеко от всех границ.

— Счастливые, — сказал Сергей.

Эйрик посмотрел на него — чуть удивлённо, как смотрят, когда не ожидали услышать именно это.

— Может быть, — сказал он.

На ночлег встали у реки. Развели костры, расставили шатры. Сигурд ужинал отдельно с воинами — Хравн сидел у своего костра, молчал, смотрел в огонь. Сергей устроился рядом с Эйриком.

Они ели молча. Потом Эйрик сказал:

— Ты откуда?

— Другой мир, — сказал Сергей.

Эйрик кивнул — как будто это был обычный ответ.

— Хравн говорил?

— Нет. Но все знают про порталы. — Он помолчал. — У нас в деревне был один такой. Давно, до моего рождения. Говорят, пришёл старик, не знал языка, жил у кузнеца. Потом выучил язык, женился, остался. Правнуки его сейчас — обычные люди.

Сергей смотрел на огонь.

— Обычные, — повторил он тихо.

— Ну да. — Эйрик пожал плечами. — Люди везде люди.

Это была, пожалуй, самая простая и самая странная вещь, которую Сергей слышал за всё своё время в Аскейде.

Он лёг спать поздно — спина ныла от долгой дороги, непривычно, по-другому, чем от тренировок с Ульфом. Он лежал и думал, что завтра снова в седло — и это уже не пугало, просто было фактом.

* * *

На второй день к полудню показалось место тинга.

Сергей увидел его сначала как дым — много дымов, с разных сторон. Потом — шатры. Целый город шатров на широком поле у реки. Не хаотично — по кругу, с проходами между секциями. В центре — большое открытое пространство без шатров. Там стояли длинные скамьи полукругом.

Со всех сторон к полю шли люди — верховые, пешие, с обозами.

— Оружие оставляем здесь, — сказал Хравн, не оборачиваясь. — Все. Без исключений.

У въезда на поле стояли ведающие — не три, как в загоне, десятка два. Одеты одинаково — тёмно-синие плащи, кожаные доспехи, раскраска на лицах. Без мечей. Принимали оружие, складывали в большие сундуки, давали костяные жетоны.

Сергей отдал нож — единственное оружие, которое у него было.

Ведающая взяла нож, посмотрела на Сергея — без интереса, просто профессионально — и дала жетон.

— Нарушение мира тинга, — сказал ему тихо Эйрик, пока они шли дальше, — это позор на весь род. Был случай лет сорок назад — один ярл ударил другого. Его изгнали. Вся семья. Навсегда.

— Навсегда — это серьёзно.

— Здесь много чего серьёзно.

* * *

Шатёр Сигурда поставили в северной части поля — скромный, тёмно-серый, без лишних украшений. Рядом — шатры других конунгов. У каждого свой цвет, свои знаки.

Сергей смотрел и запоминал.

Вестмарк — западное побережье. Шатры синие с серебром. Люди одеты богато — хорошая ткань, металлические украшения. Говорят громко, уверенно.

Ингард — центральные земли. Зелёные шатры, много людей, спокойные.

Скельвира не было.

Ни шатра, ни людей — просто пустое место там, где должна была стоять их часть поля. Сергей посмотрел, запомнил.

Шатра Дорантхейма тоже не было.

Эйрик заметил, что Сергей это заметил.

— Виггар не приехал, — сказал он тихо. — Второй год.

Сергей кивнул. Посмотрел на пустое место Скельвира. Спросил тихо:

— А Кнут?

— Тоже. — Эйрик помолчал. — Только про Дорантхейм говорят. Про Скельвир — молчат.

Хравн слышал — не повернулся, но что-то в его спине изменилось. Чуть.

* * *

Сигрун появилась перед началом.

Сергей не сразу понял, что это она — Верховная Ведающая. Маленькая женщина в сером, белые волосы убраны под простой платок, никакой раскраски — только тонкие линии — белые и золотые — на скулах. Шла через поле медленно, без свиты. Люди расступались сами — не потому, что кто-то командовал, просто расступались.

Она остановилась у центрального пространства. Подняла руку.

Шум лагеря стих — постепенно, как стихает море после шторма.

— Альтинг открыт, — сказала она негромко.

Все услышали.

* * *

Сергей стоял у края скамей — сзади, там, где стояли ученики и молодые воины. Слушал.

Понимал не всё. Язык на тинге был другой — более формальный, с оборотами, которых он не знал. Но общий смысл — схватывал.

Сначала — обычное. Торговые пути, споры о границах, земельные вопросы Ингарда. Сигрун вела ровно — давала слово, принимала ответ, двигала дальше.

Потом встал представитель Бьёрна — молодой человек, хорошо одетый, с уверенным лицом. Лейф. Сергей узнал по описанию — сын конунга Вестмарка.

Лейф говорил хорошо. Сергей слушал и невольно отмечал — структура речи правильная. Сначала уважение к традиции, потом признание её силы, потом — осторожный вопрос. Не нападение. Вопрос. Всё вежливо. Всё разумно на первый взгляд.

Суть — Сергей складывал из слов, которые понимал и которые угадывал: конунг и ярл отвечают за войну, за защиту, за суд. Это их долг, их честь. Но когда народ призывает нового ярла — теряется время. Новый человек не знает земли, не знает людей, не знает врагов на границе. Враг не ждёт, пока вече договорится. Разве не лучше, если сын ярла — который вырос на этой земле, знает каждый брод и каждую деревню, — встанет рядом с отцом и примет от него всё, что тот знает? Не отменяя вече. Просто — право сына быть первым среди тех, кого могут призвать.

Это звучало разумно. Сергей слушал и чувствовал, что что-то не так — но не мог сразу назвать, что.

Несколько конунгов кивали.

Потом понял.

Первым среди тех, кого могут призвать, — это не то же самое, что одним из тех, кого могут призвать. Если сын всегда первый — вече теряет выбор. Остаётся только право сказать да. А право, которое всегда говорит да, — это уже не выбор.

Сигурд сидел неподвижно. Лицо закрытое.

Хравн рядом с ним — тоже. Но пальцы на колене сжались чуть сильнее.

Сигрун дала Лейфу договорить. Потом дала слово Сигурду.

Сигурд встал. Говорил коротко — Сергей понял почти всё.

— Конунг и ярл служат земле. Не земля им. Сын, который вырос на этой земле, — хорошо. Пусть служит. Пусть докажет, что достоин. Вече призовёт достойного. Так было всегда. Изменить это — значит сказать, что земля служит ярлу. Этого не будет, пока я жив.

Сел.

Тинг зашумел — не согласно и не несогласно, как зал, который слышит что-то важное и не знает ещё, что думает.

Сигрун подняла руку. Тишина.

— Альтинг не принимает решений сегодня по этому вопросу, — сказала она ровно. — Решения требуют времени.

Лейф сел. Лицо спокойное — но Сергей видел, как он смотрит на других конунгов. Считает. Кто кивал, кто нет.

И Сергей увидел ещё кое-что.

Один из старейшин Ингарда — пожилой человек в зелёном — после того, как Лейф сел, чуть наклонился к соседу и сказал что-то. Тихо. Сосед кивнул.

Маленькая деталь. Может, ничего.

Сергей запомнил лицо старейшины.

* * *

После тинга — лагерь жил. Люди ели, разговаривали, договаривались о торговле. Молодые воины из разных хередов смотрели друг на друга — оценивающе, без враждебности. Эйрик ушёл знакомиться с кем-то из Ингарда.

Сергей ходил и смотрел.

У шатра Вестмарка Лейф разговаривал с двумя людьми, которых Сергей не узнал — не конунги, одеты просто, но держатся уверенно. Разговор короткий, деловой. Лейф кивнул, они разошлись.

У водопоя Сергей заметил того старейшину из Ингарда — снова говорил с кем-то. На этот раз с человеком в вестмаркских цветах.

Два раза — это уже не случайность.

Он нашёл Хравна у костра — тот сидел один, смотрел в огонь. Рядом стояла кружка, нетронутая.

— Хравн. — Сергей остановился рядом. — Можно?

Хравн не сразу ответил. Потом кивнул — коротко, не поднимая взгляда от огня.

Сергей сел. Помолчал секунду — собирал слова, как всегда, когда нужно было сказать что-то важное на чужом языке.

— Старейшина из Ингарда. Зелёный плащ, седая борода. Я видел его два раза. Оба раза говорил с людьми Вестмарка. Первый раз — сразу после речи Лейфа. Второй — у водопоя, час назад.

Хравн поднял взгляд от огня. Посмотрел на Сергея — коротко, оценивающе.

— Дальше.

— В моём мире, — продолжал Сергей, — когда кто-то хочет изменить правила — сначала работают с нейтральными. Не с союзниками. С теми, кто ещё не выбрал сторону. Потому что союзники уже есть. А нейтральные — это голоса, которых не хватает.

Долгое молчание. Хравн смотрел на него — дольше, чем обычно. Потом снова перевёл взгляд на огонь. Кивнул — медленно, один раз.

— Старейшину зовут Торбранд, — сказал он после паузы. — Уважаемый человек. Был честным всегда. — Пауза. — Или казался.

— Ты его знаешь?

— Двадцать лет знаю. — Хравн взял наконец кружку, отпил. — Это и плохо.

Они сидели молча несколько минут. В соседнем лагере кто-то смеялся — громко, беззаботно.

— Ты правильно сделал, что сказал, — произнёс Хравн наконец. Тихо. — Хорошо, что сказал именно мне.

* * *

Обратная дорога заняла те же два дня.

Эйрик ехал рядом — теперь говорил больше, расспрашивал про другой мир. Не про магию — про людей, про города, про то, как там живут. Сергей отвечал как мог, на ломаном языке.

Спина болела меньше, чем в первый день пути — или он привык. Нагла шла ровно, знала дорогу лучше него, и это уже не раздражало, а было просто удобно.

— У вас есть конунги? — спросил Эйрик.

— Есть. По-другому называются. — Сергей подумал. — Одних выбирают — голосуют за них люди. Других нет, по рождению.

Эйрик хмыкнул.

— И которые лучше?

— Смотря кто попадётся. — Пауза. — Но тот, кто знает, что его могут скинуть, — хотя бы думает об этом. Боится опозориться. У наследного такого страха нет — куда денется, он уже там.

Эйрик помолчал — обдумывал.

— У нас тоже спорят об этом. Ты слышал на тинге.

— Слышал.

Эйрик повернулся в седле.

— И что думаешь?

Сергей посмотрел на него — Эйрик спрашивал серьёзно, без подвоха.

— Думаю, что власть без страха её потерять — это плохо кончается. Не сразу, но кончается.

Эйрик долго молчал. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда слова совпали с тем, что давно думал сам, но не мог сформулировать.

— Отец говорил примерно то же самое, — сказал он. — Только по-другому.

На второй день к вечеру показались горы Хравнланда.