Аскейд

* * *

Дождя не было уже десять дней. Земля потрескалась, солома пылила, жара к полудню давила как крышка гроба.

На седьмой день вернулись женщины, которых забрали трое с раскрашенными лицами.

Не все. Четыре из шести.

Вошли молча. Две сами, две — поддерживая друг друга. Рыжеволосая из угла легла прямо у стены и не двигалась. Не спала — глаза открыты. Просто лежала. Молодая с ребёнком нашла его и села рядом, прижала к себе, и не говорила ничего.

На них были следы — не побои. Что-то другое. Бледность не от жары. Движения как у людей, которые потратили что-то важное и не знают, вернётся ли оно.

Сергей смотрел на них и думал о двух, которых не вернули. О том, что с ними. О том, хотят ли они, чтобы он об этом думал, или им всё равно.

Наверное, всё равно. Наверное, думать об этом — это для него, не для них.

Он перестал смотреть. Стал смотреть на охрану.

* * *

На следующий день пришли те три женщины снова.

Встали у ворот снаружи. Охрана расступилась как в прошлый раз. Старшая подняла руку.

Сергей смотрел в щель между досками и не понимал, что она делает. Просто держит руку поднятой — пальцы чуть разведены, взгляд в небо. Средняя и младшая встали рядом, тоже подняли руки.

Потом старшая начала чертить. В воздухе перед собой — пальцем, медленно. Линия. Косая черта. Ещё линия.

Сергей привстал.

Знак светился. Не ярко — тёплое оранжевое свечение, как уголёк, который не погас. Он висел в воздухе несколько секунд.

Он знал этот знак.

Лагуз.

Руна воды. Вертикальная линия с косой чертой вниз-вправо.

Бабушкин голос немедленно в голове: «Лагуз — это поток, Серёженька. Вода не знает преград. Она не ломает стену — она обходит, просачивается, находит путь. Сильнее любого камня.»

Старшая нарисовала ещё одну. Потом ещё. Потом четвёртую.

Четыре Лагуза висели в воздухе как точки квадрата.

Потом она сделала круговое движение рукой.

Руны начали двигаться.

Медленно сначала. Потом быстрее. Потом ещё — уже не четыре отдельных знака, а светящийся круг, размытый, вращающийся. Средняя и младшая держали руки поднятыми — не чертили, просто держали. Лицо старшей застывшее, губы сжаты.

Небо изменилось не сразу. Сначала ветер — слабый, ниоткуда. Потом белёсое небо потемнело с края, быстро, как чернила в воде. Туча пришла с севера — плотная, тёмная, настоящая. Первые капли упали на растрескавшуюся землю.

Дождь.

Люди в загоне засмеялись, подставляли лица каплям. Охрана зашевелилась.

Сергей не двинулся.

Смотрел на место, где вращались четыре Лагуза. Там уже ничего — только дождь и смех вокруг. Никто из людей не смотрел туда. Двое молодых охранников щурились в ту сторону неуверенно — может, видели что-то, может, нет.

Он видел отчётливо. Каждую линию. Каждое движение.

Четыре Лагуза. Вращение как усиление. Они не просили воду — они её раскрутили.

Бабушка: «Руны не просьба, Серёженька. Руны — инструмент. Молоток не просит гвоздь войти в стену.»

* * *

Той ночью он не спал.

Он лежал в темноте и думал. Женщины чертили руны — он видел это своими глазами. Знаки, которые он знал с детства. И знаки на руках того высокого — тоже похожие.

Здесь это работает.

Он поднял руку — медленно, осторожно. Указательный палец.

Лагуз. Вертикальная линия. Косая черта вниз-вправо.

Он думал не о форме — о том, что за ней. Вода, течение, путь, который находит себя сам.

В темноте что-то мигнуло. Слабое, дрожащее, оранжевое. Линия — была там несколько секунд. Потом погасла.

И сразу — боль. Тупая, за висками, неожиданная. Он зажмурился. Подождал. Прошло — оставила лёгкую усталость, глубже, чем от усталых глаз. Как будто не глаза устали, а что-то за ними.

Он лежал и смотрел на то место, где была линия.

Интересно.

Но осторожно.

* * *

Следующие два дня он пробовал — ночью, по одной руне, медленно.

Боль была каждый раз — разная, но всегда была. После Тейваза — резкая, короткая, как щелчок внутри черепа. После Берканы — тупая и долгая, давила за глазами ещё час после того, как знак погас. После Совуло — вспышка, яркая, на секунду ослепило даже в темноте, и несколько минут смотреть было больно.

Каждый раз — другое. Каждый раз — что-то расходуется. Он это чувствовал не умом, а телом — как чувствуешь, что батарейка садится, ещё до того, как прибор начинает тормозить.

Каждый раз он отмечал. Учился.

На третью ночь решил проверить на охраннике.

* * *

Первая попытка.

Беркана. Лагуз. Наутиз.

Боль за висками сразу — он терпел, продолжал. Охранник дёрнул головой не вниз, а в сторону. Резко оглянулся, схватился за рукоять. Встал, прошёлся вдоль стены. Вернулся, сел прямее, насторожённее.

Сергей убрал руку. Боль усилилась — за глазами, плотная, как будто кто-то давит изнутри. Лежал, пока не прошло.

Наутиз. Напряжение. Я его напряг, а не успокоил.

Ждал почти час, пока охранник снова не начал клевать носом.

* * *

Вторая попытка.

Беркана. Лагуз. Вуньо.

Охранник клевал носом медленнее. Голова опускалась — он поднимал, она опускалась снова. Уронил на грудь. Дышал ровно, но неглубоко. Можно было разбудить — но без резкого толчка.

Боль за висками тянула сильнее, чем в первый раз — не острее, но шире, как будто занимала больше места. Сергей лежал и ждал, пока пройдёт. Пять минут. Десять.

Медленно. И неглубоко.

Но — получилось.

* * *

Третья попытка.

Беркана. Лагуз. И — Иса.

Бабушка говорила об Исе осторожно: «Иса останавливает всё, Серёженька. Реку, огонь, мысль. Но лёд не выбирает, что останавливать.»

Он начертил все три — медленно, одну за другой, вкладывая всё, что мог, в последнюю прямую вертикаль.

Охранник обмяк сразу. Просто осел, как будто что-то в нём выключилось.

Боль пришла немедленно — резкая, как удар изнутри черепа. Сергей закусил зубы. Потом вторая волна — глубже, хуже. Перед глазами поплыло. Руки стали чужими. Что-то в груди сжалось и не разжималось.

Он не контролировал, что происходит дальше.

Тело согнулось само — он не решал этого, просто оказался на боку, колени к груди. Что-то вырвалось — не крик, короткий сдавленный звук, он не мог его остановить. Руки тряслись. Перед глазами — темнота со вспышками.

Он слышал, как снаружи кто-то крикнул. Потом — шаги. Быстрые.

Ворота распахнулись. Кто-то нагнулся над ним — он видел только силуэт. Его подняли за шиворот. Он не мог стоять — ноги не держали, его тащили.

Рыжебородый стоял снаружи и говорил что-то быстро и жёстко. Сергей не понимал слов. Потом его ударили — раз, другой. Он упал. Его подняли и ударили ещё раз — уже без причины, просто потому что непонятное пугает, а страх ищет выход.

Он лежал на земле и смотрел в горячее небо.

Боль от ударов была почти приятной — конкретная, понятная, не та, что изнутри.

Его вернули в загон. Он сидел у стены и ждал, пока перестанет болеть бок.

* * *

К вечеру пришёл тот высокий.

Один. Без тех двоих с серебром. Вошёл в загон, огляделся, нашёл Сергея взглядом. Подошёл. Присел рядом на корточки — так, что они оказались на одном уровне. Близко. Смотрел молча.

Вблизи он был ещё крупнее. Плечи широкие, шея толстая, руки — те, что с выжженными знаками — большие, с мозолями на ладонях. Лицо — закрытое, без выражения. Глаза тёмные, смотрят прямо и очень внимательно.

Сергей смотрел в ответ. Не отводил взгляд — не из упрямства, просто не хотел.

Высокий смотрел долго. Потом встал. Ничего не сказал — ни слова, ни жеста. Просто встал, обвёл загон взглядом ещё раз — медленно, как смотрят, когда запоминают, — и ушёл.

Ворота закрылись.

Сергей сидел и смотрел на место, где он только что стоял.

Не понял, что это было. Проверка — наверное. Но чего именно — непонятно. Не спрашивал, ничего не давал, ничего не требовал. Просто смотрел.

И что-то в этом взгляде было такое, что Сергей не мог отделаться от мысли: этот человек уже принял какое-то решение. Просто не сказал, какое.

Надо учиться быстро.

* * *

Конец второй главы

Глава 3

Его везли связанным.

Не жёстко — руки перед собой, верёвка свободная, не режет. Но верёвка. Он сидел на лошади позади одного из воинов и смотрел на дорогу, которая уходила вниз с перевала в долину.

Снизу поднимался город.

Сергей увидел его сначала как тёмную полосу на фоне зелёных полей — стена. Потом, по мере спуска, стена приобрела детали: серый камень, ровная кладка, башни через равные промежутки. Перед стеной — ров, широкий, с водой. Через ров — деревянный мост на цепях. У моста — ворота, тяжёлые, дубовые, окованные железными полосами.

Город стоял на пологом холме над рекой. С перевала было видно, как он устроен — плотная застройка внутри стен, несколько зданий выше остальных, одно совсем высокое в центре. Вокруг города — поля. Не заброшенные, не пустые. Ухоженные, с межевыми канавами, с дорогами между ними. Деревни за полями — добротные, с большими домами, крытыми дёрном или дранкой. Дымки из труб. Стада на пастбищах.

Не разорённая земля. Живая.

По мере спуска дорога стала шире. Попался встречный обоз — телеги с зерном, возницы в простых куртках. Они посторонились, пропуская воинов. Один из возниц сказал что-то рыжебородому — тот коротко ответил, возница засмеялся.

Просто дорога, просто люди, просто день.

* * *

У ворот их встретила стража.

Не суетливо — спокойно, привычно. Четверо в кожаных доспехах с металлическими пластинами, круглые щиты прислонены к воротному столбу. У одного — шлем с кольчужной бармицей, закрывающей щёки. Старший — немолодой воин с проседью в бороде — обменялся несколькими словами с рыжебородым, посмотрел на Сергея без особого интереса и кивнул. Мост опустили.

Под воротами — тёмный каменный проход, гулкий. Потом свет.

Улица.

Мощёная — плоским камнем, подогнанным плотно, без щелей. По обеим сторонам дома — каменные, в два этажа, с маленькими окнами и тяжёлыми дверями. Первые этажи глухие — склады, мастерские. На уровне второго этажа галереи с деревянными перилами. Крыши крутые, крытые дранкой или каменной плиткой.

Улица была живой.

Ремесленник в кожаном фартуке нёс что-то в мешке. Двое мужчин разговаривали у двери — не торопясь, как разговаривают, когда не боятся, что время уйдёт. Женщина с корзиной остановилась у лотка с овощами, торговалась весело, без злобы. Дети гнали куда-то козу. Коза не хотела.

Никто не смотрел на Сергея с особым интересом. Чужак в городе — не новость.

Дальше улица расширялась — площадь. Большая, мощёная, с колодцем в центре. По периметру лавки и мастерские. Кузня в дальнем углу — оттуда звон металла о металл, ровный, рабочий, и запах горячего железа и угольной гари, тяжёлый, настоящий. Люди на площади деловые, без суеты.

И за площадью — Длинный дом конунга.

Не замок, не башня. Длинный и приземистый, из тёмного камня, с узкими окнами. Большой — на всю ширину площади. Крыша высокая, конёк резной. Перед входом двое стражей в кольчугах.

* * *

Его ввели во двор, потом через боковую дверь в небольшую комнату. Каменные стены, солома на полу, узкое окно под потолком. Не камера. Просто кладовая, из которой вынесли мешки. Верёвку сняли. Дверь притворили — не заперли на засов, просто притворили.

Через некоторое время молодая женщина в простом платье принесла еду и воду. Поставила, ушла без слова.

Сергей поел. Хлеб, варёное мясо, что-то с травами. Горячее. Не объедки.

За стеной — голоса. Далёкие, неразличимые. Иногда ближе — кто-то проходил по коридору. Он слушал и не понимал ни слова. Только интонации — деловые, спокойные. Никакого крика, никакой спешки.

Он прислонился к стене и думал.

Не о том, что будет — это пока не имело смысла. О том, что видел по дороге. Поля ухоженные. Стада. Возница, который засмеялся в ответ. Женщина, которая торговалась весело. Дети с козой.

Загон, верёвка, удары — это одно. Но город за стенами — другое. Живой, ухоженный, незлой. Здесь у людей есть дома и работа, и что-то смешное случается на рынке. Это не место, где людей держат за скот. Здесь есть порядок — свой, непонятный ему пока, но порядок. Верёвка — это не жестокость. Это осторожность. Правила, которых он не знает.

Правила можно узнать.

Он сидел и ждал.

* * *

В главном зале Длинного дома горел очаг.

Конунг Сигурд стоял у стола, опершись кулаками о дерево. Лет сорока пяти, крепкий, широкий в плечах. Светлые волосы коротко стрижены, борода русая с рыжиной, аккуратная. Одет просто — шерстяная рубаха, кожаный пояс с серебряной пряжкой. На поясе короткий меч в хороших ножнах. Это он приходил в загон с Хравном — стоял тогда в стороне и молчал, пока другой осматривал людей.

Напротив — Хравн. На голову выше Сигурда, широкий в плечах, прямой. Тёмная борода с сединой заплетена в две косы с железными кольцами. Кожаный доспех с нашитыми пластинами, на поясе рабочий меч с потёртой рукоятью. На руках от запястий до локтей — выжженные знаки, руны. Это он приходил в загон третьим — стоял тогда в стороне от двоих с серебром на поясах, смотрел на людей иначе, чем они, и поймал взгляд Сергея.

Рагнхильд у окна, спиной к свету. Седые волосы в тугой косе, на висках короткие косицы с костяными кольцами. Синие и чёрные полосы на скулах — та же ритуальная раскраска, что и тогда в загоне. Кожаный доспех. На поясе меч — и Сергей, если бы был здесь, узнал бы его: клинок с рунным узором вдоль всего лезвия, знаки переплетены так плотно, что не разобрать, где один кончается и другой начинается. Старшая из трёх воительниц, которые приходили и забирали женщин, — та, что останавливалась и смотрела на него дольше, чем на других.

— Третий за год, — сказал Хравн. — Первый зимой за Сарвенским хребтом. Второй весной на границе с Дорантом. Теперь здесь.

Сигурд посмотрел на карту на столе. Долго.

— Дорант, — сказал Сигурд, не поднимая глаз от карты.

— Да.

Сигурд провёл пальцем по линии границы.

— Три месяца молчат.

— Два с половиной, — поправила Рагнхильд от окна. — Мои сёстры потеряли связь раньше, чем ты получил последнего гонца. Последнее, что передала старшая, — портал у них не закрылся. Место изменилось. — Пауза. — Потом писем не было.

— Ты посылала кого-нибудь?

— Двух сестёр. Месяц назад. — Рагнхильд наконец отошла от окна, встала ближе к столу, но не садилась — просто стояла, руки сложены. — Вернулись через две недели. Говорят — всё как прежде, на вид. Дома стоят, люди ходят, рынок работает. — Короткая пауза, и голос чуть изменился — не тверже, но суше. — Только конунг их не принял. Сослался на занятость.

— Виггар? — Сигурд поднял голову. — Виггар сослался на занятость?

— Он самый.

— Мы охотились вместе три года назад. Он приехал ко мне без предупреждения, в метель, просто потому что был в той стороне. Сидел у меня неделю. — Сигурд покачал головой. — Занятость.

Молчание. В очаге потрескивало дерево.

— Это не всё, — сказал Хравн.

— Знаю, — сказал Сигурд. — Говори.

— Кнут с севера дважды за зиму отклонил зов на тинг. Первый раз — болезнь. Второй раз — не объяснил вовсе. Просто не приехал. — Хравн помолчал. — И Бьёрн. На последнем совете говорил открыто — система призыва устарела. Что нужен другой порядок. Наследственный.

Сигурд фыркнул — коротко, почти презрительно.

— Бьёрн всегда был недоволен.

— Бьёрн всегда был недоволен вслух, — сказал Хравн — без интонации, но отчётливо. — А теперь он говорит это на совете, при всех, не стесняясь. Это другое, Сигурд.

— Я понимаю, что это другое. — Сигурд снова посмотрел на карту — будто карта могла сказать что-то, чего он ещё не знал. — Рагнхильд. Ты думаешь, это связано?

— Я думаю, — сказала Рагнхильд медленно, — что мы задаём неправильный вопрос. Не «связано ли это», а «как давно это связано, и мы не видели».

Хравн открыл рот.

— Порталы открываются не сами по себе, — перебила она, не повышая голоса. — Кто-то истончает границу. И те, кто хочет сломать традицию вече, — они не сами додумались. У них кто-то за спиной. Кто-то говорит им, что это возможно. Что так лучше. — Пауза. — Что даст им силу, чтобы это сделать.

— Ты говоришь о Мёркхейме, — сказал Хравн.

— Я говорю о том, чего мы не знаем. — Рагнхильд посмотрела на него прямо. — Разница важна.

— Хорошо, — сказал Хравн, и в голосе было лёгкое раздражение — не на неё, скорее на ситуацию. — Мы не знаем. Но пришельцы — двадцать восемь человек, из развитого мира, языка не знают. Среди них ремесленники, несколько воинов по выправке, лекари. Форт отберёт, кого нужно.

— Девочка? — спросила Рагнхильд.

— Да. Лет двенадцати, Дар явный. Твои люди её уже взяли.

— Знаю. — Она слегка кивнула. — Дальше.

— Один юноша. Восемнадцать-двадцать лет, не воин, слабый на вид. — Хравн помолчал секунду. — Охрана загона доложила — охранник вырубился на посту ночью. Когда зашли проверить — юноша лежал рядом, в плохом состоянии. Трясся, не мог говорить. Охрана опытная, знают, как выглядит откат от рун у неподготовленного. Доложили мне.

— Пришелец работал с рунами, — сказал Сигурд. Не вопросительно — просто произнёс вслух.

— Судя по состоянию — да. И не в первый раз. На нём следы нескольких откатов, один тяжёлый.

— Откуда у него руны.

— Вот именно, — сказал Хравн. — Именно это я хочу выяснить.

Рагнхильд медленно повернулась от карты.

— Хравн. — Голос тихий. — Осторожно.

— Я всегда осторожен.

— Нет. — Она не повысила голоса, но что-то в интонации изменилось — стало чуть жёстче, чуть терпеливее, как говорят с человеком, которому уже объясняли это раньше. — Ты всегда ищешь инструменты. Это не одно и то же. Пришелец из портала, умеющий работать с рунами, — это либо очень хорошо, либо очень плохо. И пока мы не знаем, кто его послал и зачем — мы не знаем, что именно.

— Его никто не посылал. — Хравн чуть пожал плечом. — Он не понимает, где находится. Это видно.

— Это видно сейчас. — Рагнхильд выдержала паузу. — Три месяца назад Виггар тоже выглядел как прежде. И мы говорили о нём примерно так же — «нормальный человек, просто занят».

Долгое молчание.

Сигурд смотрел на карту. Провёл пальцем по линии границы с Дорантом — медленно, от востока к западу. Потом убрал руку.

— Бери его, Хравн. Выясняй. — Пауза. — Но слышишь меня — чтобы я знал всё, что узнаешь ты. Всё.

— Слышу, — сказал Хравн.

— И если почувствуешь что-то нечистое — немедленно. Не «разберусь сам». Немедленно.

Хравн кивнул один раз.

— Понял.

Хравн повернулся к выходу.

— Хравн, — сказала Рагнхильд.

Он остановился, но не обернулся.

— Мальчишка едва жив после своих экспериментов. Не торопи его. Если в нём есть что-то настоящее — оно никуда не денется. — Небольшая пауза. — А если поторопишься и сломаешь — мы не узнаем, что именно потеряли.

Хравн помолчал секунду. Потом вышел — не ответив, но и не отмахнувшись.

Сигурд смотрел на карту. На точку, где был загон. На линию дороги к Доранту. На северную границу.

— Рагнхильд.

— Да.

— Ты думаешь — это уже началось.

Она не ответила сразу. Подошла к столу, встала рядом, посмотрела на ту же карту.

— Я думаю, — сказала она наконец, — что, если это началось, мы узнаем не сразу. — Пауза. — Вот что меня беспокоит больше всего. Не то, что происходит. А то, что мы это видим с опозданием.

* * *

Сергей не знал, сколько времени прошло.

За узким окном темнело. Город менял звук — дневной шум оседал, появлялись другие голоса, другой ритм. Где-то далеко — музыка, короткая, потом тишина. Кузня на площади замолчала — рабочий день закончился, этот маленький звук исчез из общего гула, и стало чуть тише.

Он сидел и думал о городе. О полях. О возничем, который засмеялся. О детях с козой. О том, что здесь у людей есть вечер — и в этот вечер кто-то хочет играть на чём-то струнном.

Это тоже данные. Тоже часть картины.

Здесь есть правила. Их можно понять.

Дверь открылась без стука.

Вошёл высокий — тот самый, с выжженными знаками на руках. Один. Присел напротив на корточки — так, что они оказались на одном уровне. Близко. Смотрел молча.

Вблизи он был ещё крупнее. Голова большая, лоб широкий, скулы тяжёлые. Линии вдоль скул — тонкие, вырезанные. Глаза тёмные, смотрят прямо и без спешки.

Достал из-за пояса плоский тёмный камень. Положил между ними на пол.

Просто положил. И ждал.

Сергей смотрел на камень. Потом на высокого. Взял.

Тёплый — не от тепла тела. Изнутри. На одной стороне гладкая поверхность. На другой — знак. Он провёл пальцем и почувствовал линии раньше, чем увидел в полутьме.

Альгиз.

Руна защиты. Поднятая рука с расставленными пальцами.

Он поднял взгляд.

В лице высокого что-то изменилось — едва, на долю секунды. Не улыбка. Что-то другое — как меняется лицо человека, который ожидал одного и увидел другое. Потом снова ничего. Снова закрытое, ровное.

Высокий ждал — терпеливо, без давления.

Сергей сжал камень в ладони. Альгиз. Не щит, не броня. Живая рука. Предупреждение об опасности — или защита от неё.

Камень потеплел сильнее.

Высокий чуть подался вперёд — едва заметно. Потом выпрямился. Помолчал.

Потом сказал — медленно, одно слово. Вопрос.

Сергей покачал головой. Не понимаю.

Высокий кивнул — как будто это тоже был ответ. Встал. У двери обернулся и сказал ещё одну фразу — медленно, как говорят, когда хотят, чтобы запомнили звук.

Потом ушёл. Дверь снова просто притворил.

Сергей сидел и держал тёплый камень. За окном — тихий город, вечерние голоса. Музыка снова — та же, короткая.

Он не знал, кто этот высокий. Не знал, кто та женщина с раскрашенным лицом. Не знал правила этого места.

Но правила есть. И их можно понять.

Он сжал камень крепче.

Надо учиться быстро.

* * *

Конец третьей главы

Глава 4

Хравн пришёл на рассвете.

Сергей не спал — лежал на соломе и слушал, как город просыпается за узким окном. Голоса, скрип, чьи-то шаги по камню. Где-то закричал петух. Потом ещё один, дальше.

Дверь открылась без стука.

Хравн вошёл, остановился, посмотрел на Сергея. Потом сделал жест — вставай.

Сергей встал. Медленно — тело ещё болело после дороги и ударов.

Хравн ждал без нетерпения.

Потом подошёл. Встал вплотную — Сергей был ему примерно по плечо. Поднял руку и положил ладонь Сергею на грудь — не толчок, просто положил. Закрыл глаза на секунду.

Сергей почувствовал что-то — тёплое, глубокое, как будто кто-то тронул внутри. То самое, что он только недавно обнаружил в себе — с рунами, с ощущением, что за знаком есть сила.

Потом это что-то — заглохло.

Не исчезло совсем. Просто стало недоступным. Как комната за запертой дверью — знаешь, что она есть, но войти не можешь.

Сергей посмотрел на Хравна.

Тот убрал руку. Сказал одно слово — коротко, спокойно. Потом развернулся и пошёл к выходу. На пороге обернулся и кивнул — иди за мной.

* * *

Двор за Длинным домом был большой — утоптанная земля, деревянные мишени вдоль стены, стойки с деревянными мечами и копьями. В углу — бревно, вкопанное в землю, потёртое от ударов.

У стены стоял воин.

Немолодой — лет пятидесяти, может, больше. Невысокий, но такой плотный и прямой, что казался больше своего роста. Лицо, как будто вырезанное из дерева, — резкие черты, глубокие морщины, светлые глаза под нависшими бровями. Шрам через левую щёку — старый, белёсый. Одет просто: штаны, рубаха, кожаный пояс. Никакого доспеха. Руки сложены на груди, смотрит на Сергея.

Хравн сказал ему несколько слов. Воин выслушал, не меняя выражения. Потом посмотрел на Сергея — медленно, с ног до головы. Потом обратно.

И сказал что-то.

Сергей не понял ни слова. Но интонацию понял отлично.

Хравн ушёл.

Воин постоял ещё секунду. Потом взял с земли деревянный меч и бросил Сергею.

Сергей поймал — неловко, едва не уронил.

Воин посмотрел на это. Сказал что-то ещё — короче, тише. Покачал головой.

Потом взял свой деревянный меч и ударил Сергея по плечу — несильно, но чётко. Показал стойку — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, меч перед собой.

Сергей попытался повторить.

Воин обошёл его кругом, глядя на стойку. Ногой поправил постановку ступни. Рукой толкнул плечо — Сергей качнулся. Воин показал — плечи вот так, не вот так. Снова толкнул — Сергей устоял чуть лучше.

Воин сказал что-то — не одобрительно. Совсем не одобрительно.

* * *

Первые два часа были просто унизительными.

Сергей падал. Поднимался. Падал снова. Воин не бил его по-настоящему — просто показывал, что любой удар проходит, любая защита не работает, любое движение медленное и предсказуемое. Иногда говорил что-то — коротко, с той же интонацией, что в начале. Иногда просто смотрел, как Сергей поднимается с земли — с видом человека, который видит нечто ожидаемое и тем не менее удивительное.