Аскейд

Потом деревянные мечи убрали.

Началось другое — бег по двору, круг за кругом. Потом приседания. Потом отжимания — Сергей смог три, упал на четвёртом. Воин постоял над ним. Сказал что-то — на этот раз чуть тише, как будто даже насмехаться было лень.

Потом снова бег.

К полудню у Сергея не было ног. Не в переносном смысле — в буквальном. Ноги не слушались. Он сидел у стены двора и смотрел на свои руки, которые тряслись.

Воин принёс воду — кружку, не больше. Поставил рядом. Сел напротив на бревно, достал нож, начал что-то вырезать из куска дерева. Не смотрел на Сергея. Но был рядом.

Сергей выпил воду. Подумал, что, наверное, это конец на сегодня.

Воин убрал нож. Встал. Посмотрел на Сергея. Сказал одно слово — и по интонации это явно было «вставай».

* * *

После полудня воин кивнул на ворота в дальнем углу двора.

Сергей не понял — туда? Воин уже шёл, не оглядываясь.

За воротами оказалась конюшня. Небольшая, на шесть денников, пахло сеном, и навозом, и чем-то тёплым, живым. В среднем деннике стояла лошадь — каурая, невысокая, с умными тёмными глазами. Смотрела на Сергея без особого интереса.

Воин взял с крюка уздечку. Надел на лошадь — привычно, за несколько секунд. Потом достал из угла что-то вроде подставки, поставил рядом с лошадью, кивнул на неё Сергею.

Сергей посмотрел на лошадь. Потом на воина. Потом снова на лошадь.

Воин скрестил руки на груди и ждал.

Сергей залез на подставку. Лошадь покосилась на него. Он перекинул ногу — неловко, зацепился коленом за спину лошади, едва не съехал на другую сторону, схватился за гриву. Кое-как устроился.

Лошадь даже не шелохнулась. Ей, кажется, было всё равно.

Воин посмотрел на него снизу вверх с тем же выражением, что и на деревянный меч. Сказал что-то — Сергей узнал интонацию. Та же, что три часа назад. Слова другие, смысл тот же.

Потом взял лошадь под уздцы и повёл по двору.

Первые несколько шагов Сергей держался за гриву обеими руками. Лошадь шла ровно, спокойно — это было почти хуже, потому что качало всё равно. Не сильно, но непривычно, как будто земля под ним стала живой.

Воин отпустил уздцы. Лошадь продолжала идти сама.

Сергей понял, что не знает, что делать руками. Ногами. Вообще ничем.

Лошадь это тоже, кажется, поняла — остановилась посередине двора и опустила голову, потянулась к траве у стены.

Воин что-то сказал. Сергей не знал, что именно, но судя по тону — это было про него, про лошадь, и ничего хорошего.

Они провели в конюшне ещё час. К концу Сергей мог более или менее сидеть прямо и не хвататься за гриву на шагу. Это было всё, что у него получилось.

Воин убрал лошадь. Посмотрел на Сергея — долго, без выражения. Потом кивнул в сторону Длинного дома — иди.

Не похвала. Но и не то выражение, которое было утром.

Что-то среднее.

* * *

Ближе к вечеру привели женщину.

Сергей сидел в тени у стены — воин наконец отпустил его, молча, кивком. Сергей добрался до небольшой комнаты рядом с двором, опустился на лавку и не двигался.

Дверь открылась. Вошла женщина — лет сорока, в простом местном платье, тёмные волосы убраны назад. Лицо обычное, усталое, с умными глазами. Посмотрела на него — быстро, оценивающе, как смотрит врач на пациента, которого только что привезли.

Потом сказала по-русски:

— Ну и вид у тебя.

Сергей несколько секунд просто смотрел на неё. Потом что-то внутри — какой-то зажим, который он держал несколько дней, — чуть отпустило. Он даже не понял сразу почему. Просто русская речь. Просто родной язык.

— Ты русская? — голос сел, он откашлялся. — Извини, я несколько дней почти не говорил.

— Ничего. — Она села напротив, без лишних церемоний. — Марина. Как попал сюда?

— Самолёт. Рига — Прага. Что-то случилось, мы... — он запнулся. — Упали. Оказались здесь.

— Когда?

— Недели две. Может три. Я сбился со счётом.

Марина кивнула — не удивлённо, скорее деловито. Как будто это была не особенно интересная, но необходимая информация.

— Я здесь семь лет, — сказала она. — Паром на Балтике, шторм. — Короткий жест. — Стандартная история, если можно так сказать про нестандартные обстоятельства.

— Семь лет, — повторил Сергей. Просто чтобы что-то сказать. Семь лет звучали как приговор.

— Да. Привыкла. — Она сказала это ровно, без жалости к себе и без попытки его успокоить. — Преподавала шведский и норвежский. Это сильно помогло с языком — местный диалект родственный. Ты что-нибудь знаешь из скандинавских?

— Нет. Ничего.

— Английский?

— Читать читаю. Говорю плохо. — Сергей помолчал. — В школе учил. Толку немного.

Марина кивнула.

— На слух понимаешь?

— Если медленно.

— Уже что-то. — Марина кивнула — без особого впечатления, просто отметила. — Здесь не пригодится. Но запомню.

— Жаль. Но ничего, освоишься. — Она помолчала секунду. — Руны знаешь?

Сергей посмотрел на неё.

— Откуда...

— Хравн сказал. — Марина произнесла это имя совершенно буднично — как говорят о начальнике, которого хорошо знают и с которым давно научились работать. — Сказал, что ты пробовал работать с ними в загоне. И что тебя едва не убило.

— Меня не убило.

— Пока, — сказала она — без нажима, просто констатация. — Здесь это работает иначе, чем ты думаешь. Намного мощнее и намного опаснее для неподготовленного. Ты мог умереть там в загоне — это не красивые слова, это просто то, что было.

— Я понял, — сказал Сергей. — Мне уже объяснили. Несколько раз.

— Кулаками?

Сергей пожал плечом — и тут же пожалел, потому что плечо отозвалось болью.

— В основном да.

Марина посмотрела на него — чуть внимательнее. Потом что-то в уголках её глаз изменилось — не улыбка, но близко к тому.

— Это Ульф. Он другого языка не знает, — сказала она. — Не потому, что жестокий. Просто так учили его самого.

— Доходчиво, — сказал Сергей.

— Работает. — Она открыла небольшую сумку, которую принесла с собой, достала кусок кожи и что-то похожее на стило. — Что Хравн от тебя хочет — понимаешь?

— Нет. Точнее — догадываюсь. Понять, что я такое.

— Примерно. — Марина посмотрела на него. — Он не злой человек. Но он эриль — мастер рун, воин и маг в одном лице. Для таких людей всё в мире делится на две категории: инструмент и угроза. Пока он не понял, что ты — ты одновременно и то и другое. — Пауза. — Держи это в голове. Не заискивай и не дерзи. Просто отвечай честно на то, о чём спрашивает.

— А если не спрашивает?

— Тогда молчи. — Она сказала это просто, без поучения. — Хравн ценит тех, кто умеет молчать.

Сергей помолчал. Потом сказал — тихо, почти себе:

— Я хочу домой.

Марина не ответила сразу. Положила стило на стол. Посмотрела на свои руки.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Я тоже хотела. Семь лет назад. — Пауза. — Потом перестала.

— Перестала хотеть?

— Перестала думать, что это поможет.

Она подняла взгляд — прямо, без жалости, но и без жёсткости.

— Это не значит, что возврата нет. Я просто не знаю, есть ли он. Никто здесь не знает. — Короткая пауза. — Но пока ты не знаешь — лучше учиться жить здесь. Это в любом случае пригодится.

Сергей смотрел на неё. Это был, пожалуй, самый честный ответ, который он мог получить. Не утешение. Не приговор. Просто — так обстоят дела.

* * *

Язык начался в тот же день.

Марина работала методично — предметы, действия, числа. Поправляла произношение сразу, коротко, без объяснений почему. Сергей повторял. Голова гудела от усталости, слова не держались.

— Ещё раз, — говорила она. — Нет, не так. Вот так. Ещё.

После пятого повтора одного и того же слова Сергей не выдержал.

— Послушай, я сегодня полдня падал в грязь. И на лошади первый раз сидел. У меня голова не работает.

Марина посмотрела на него без особого сочувствия.

— Знаю. Именно поэтому сейчас — только самое простое. Завтра голова будет работать лучше. — Пауза. — Может быть.

— Оптимистично.

— Реалистично. — Она снова указала на рисунок. — Ещё раз.

Через два часа он знал тридцать слов. Может, тридцать пять.

— На сегодня хватит, — сказала Марина. Встала, убрала кожу со стилом в сумку.

Сергей провёл рукой по лицу.

— Сколько времени займёт — чтобы разговаривать?

— Месяца три. Если будешь работать. — Она надела плащ. — Понимать начнёшь раньше — через месяц что-то начнёт складываться. Руны помогут — некоторые слова здесь прямо от них происходят. Увидишь сам.

— А ты... — Сергей помолчал. — Тебе здесь нормально? Семь лет — это долго.

Марина остановилась у двери. Обернулась — не сразу, через секунду.

— Нормально, — сказала она. — Это не то слово, которое я бы выбрала. Но жить можно. — Пауза. — Привыкаешь. К языку, к людям, к тому, как здесь устроено. Хравн — сложный человек, но честный. Сигурд — справедливый. Это важно.

Она ушла.

Сергей сидел и смотрел в стену.

Тридцать слов. Три месяца. Семь лет.

И лошадь, которая остановилась посередине двора и начала жевать траву, пока он сидел на ней и не понимал, что делать руками.

* * *

Вечером пришёл Хравн.

Сергей лежал на соломе и не мог пошевелиться — буквально. Каждая мышца болела отдельно, как будто тело решило предъявить счёт за всё сразу.

Хравн вошёл, посмотрел на него. Что-то в его лице изменилось — не сочувствие, скорее профессиональная оценка. Присел рядом на корточки.

Потом достал из-за пояса плоский камень с руной — Беркана — и положил рядом с Сергеем на солому. Накрыл ладонью. Закрыл глаза.

Тепло пришло сразу — мягкое, глубокое. Боль не исчезла — но отодвинулась.

Хравн убрал руку. Встал. Посмотрел на Сергея сверху вниз. Сказал что-то — одно слово, коротко. Интонация была странная — не вопрос, не приказ. Что-то среднее.

Сергей не понял. Но запомнил звук — четыре слога, что-то твёрдое в начале.

Хравн подождал секунду. Потом кивнул — как будто ответ и не требовался — и вышел. Дверь притворил, не запер.

Сергей лежал и смотрел в потолок.

Тепло от Берканы ещё держалось в груди — слабое, почти воображаемое, но держалось. Он повторял слово беззвучно, снова и снова, вкладывая в него это тепло — как будто одно держало другое. Пока не погаснет одно — не исчезнет второе.

К тому времени, как тепло наконец ушло — слово уже было внутри.

Это было первое слово на чужом языке, которое он решил запомнить намеренно.

* * *

Конец четвёртой главы

Глава 5

Боль стала фоном.

Не прошла — просто переместилась. Раньше она была событием, теперь стала погодой. Утром Сергей просыпался и первые несколько секунд лежал, не двигаясь, — не потому, что хотел ещё поспать, а потому, что тело требовало инвентаризации. Что болит сильнее, чем вчера. Что болит так же. Что неожиданно болит меньше.

Потом вставал.

Кладовая была та же — солома, одно одеяло из грубой шерсти, узкое окно под потолком, через которое утром падала полоска света. Стены каменные, летом холодные, сейчас — просто прохладные. Личных вещей не было никаких. Его рижская одежда исчезла в первый же день — взамен дали местное: льняная рубаха, штаны из грубой шерсти, широкий пояс, сапоги. Всё без украшений, всё рабочее. Сидело нормально — или он привык.

Умывался во дворе. Деревянное корыто у стены, вода холодная — всегда, в любую погоду. Первую неделю он шипел и морщился. Теперь просто умывался.

Яма за деревянной перегородкой в дальнем углу двора. Без подробностей.

Еда два раза в день — каша с салом утром, хлеб и мясо вечером. Иногда что-то с травами, иногда рыба. Приносила та же молодая женщина, что в первый день, — молча, без лишних движений. Сергей научился говорить «спасибо» по-местному на третий день и говорил каждый раз. Она не отвечала — но однажды, недели через две, чуть кивнула.

Это было что-то.

* * *

Ульф поднимал его до рассвета.

Не стучал — просто открывал дверь и говорил одно слово. Сергей уже знал это слово. Вставал.

Двор в предрассветных сумерках — тихий, прохладный. Мишени у стены, бревно в углу, утоптанная земля. Ульф уже стоял посередине — всегда раньше, всегда готов, как будто и не спал вовсе.

Смотрел, как Сергей пересекает двор.

— Медленно, — говорил он по-местному. — Как старуха.

Сергей понимал это уже на третьей неделе. Не отвечал — не потому, что не мог, а потому, что понял: Ульф не ждёт ответа. Это не разговор. Это просто звук, который он издаёт.

Началось как обычно — бег по двору, круг за кругом. Раньше после десяти кругов Сергей останавливался и не мог дышать. Сейчас — двадцать, потом Ульф добавлял ещё пять. Потом ещё.

— Ещё, — говорил Ульф.

Сергей бежал.

Потом — деревянные мечи. Здесь прогресс был медленнее. Тело слушалось лучше, это правда — движения стали чуть точнее, реакция чуть быстрее. Но Ульф не давал привыкнуть. Как только что-то начинало получаться — он усложнял. Менял угол удара, менял темп, добавлял второй деревянный меч в левую руку.

Сергей пропустил удар в плечо — несильный, но точный. Отступил на шаг.

Ульф посмотрел на него. Сказал что-то — длиннее обычного.

— Что? — сказал Сергей по-местному.

— Говорю — дерево тебя не убьёт, — сказал Ульф медленнее. — Настоящий меч убьёт. Думай об этом.

Это была самая длинная фраза, которую Ульф произнёс за все недели.

Сергей думал об этом. Потом снова встал в стойку.

* * *

После мечей — лошадь.

Это тоже стало частью утра, как бег и как меч. Ульф просто кивал в сторону конюшни — без слов, как будто это само собой разумелось.

Первые дни Сергей только и делал, что пытался не упасть на шагу. Потом научился не хвататься за гриву. Потом — сидеть прямо, не думая об этом специально.

Сейчас — третья неделя — Ульф давал ему лошадь и уходил в другой конец двора работать с мишенями. Просто уходил. Лошадь — Сергей уже знал её имя, Нагла, каурая кобыла с характером — понимала, что поводья держит кто-то неуверенный, и пользовалась этим без зазрения совести. Останавливалась, где хотела. Поворачивала не туда. Один раз потянулась к сену у стены, и Сергей едва не съехал вперёд через её шею.

Ульф наблюдал боковым зрением. Иногда говорил что-то — коротко, без интонации. Сергей не всегда понимал слова, но понимал смысл: ноги, спина, руки, не так.

Сегодня он проехал три круга по двору, не потеряв направление ни разу.

Ульф посмотрел на это. Ничего не сказал. Но и не покачал головой — а это, Сергей уже знал, тоже считалось.

* * *

Примерно через месяц он увидел себя.

Во дворе у стены висело старое бронзовое зеркало — тусклое, искажающее, но достаточное. Сергей проходил мимо каждый день и не смотрел. В то утро — посмотрел.

Не узнал сразу.

Тот же — очки те же, нос тот же, уши. Но что-то изменилось в контурах. Лицо стало чуть резче — скулы проявились. Шея стала другой. Плечи — не широкие, не мощные, но уже не те мягкие округлые, что у человека, который всю жизнь провёл в кресле.

Он поднял рубаху. Живот — всё ещё есть. Но меньше. И под ним — что-то начинало проявляться. Очень слабо. Едва.

Он опустил рубаху.

Ульф стоял в стороне и смотрел на него с видом человека, который давно ждал, когда это произойдёт.

— Насмотрелся? — сказал он.

— Да, — сказал Сергей.

— Тогда бегом.

* * *

После полудня — Марина.

Они работали в той же маленькой комнате — стол, две лавки, кувшин с водой. Марина приходила каждый день, иногда дважды. Никогда не опаздывала.

Сегодня Сергей начал сам — без её подсказки, сразу на местном языке. Коряво, с акцентом, но начал:

— Я вижу руны везде. На вывесках. На домах. На воротах.

— Видишь, — согласилась Марина. — И что тебя удивляет?

— Они везде. Как... как обычные буквы.

— Потому что они и есть обычные буквы. — Она отложила кожу с записями. — Здесь руны — это алфавит. Грамотный человек читает их как ты читаешь кириллицу. Торговец пишет ими счета, кузнец — заказы. Это письменность.

— Но они работают. Я видел — женщины чертили в воздухе Лагуз и пошёл дождь.

Марина помолчала секунду.

— Ты видел Лагуз?

— Да. Я знаю руны.

— Знаю, что знаешь. — Она посмотрела на него чуть иначе — оценивающе. — Просто большинство людей из других миров этого не видят. Вообще. Видят, что что-то происходит — не видят знаки.

— Я видел отчётливо. Четыре Лагуза, они вращались.

— Значит, Дар есть, — сказала она просто. — Это другой разговор. — Небольшая пауза. — Так вот — руны работают и как письменность, и как инструмент. Это разные вещи. Большинство людей умеют первое, единицы — второе.

— Те женщины — они умеют второе?

— Те женщины — ведающие. Сейд — слышал такое слово? — Марина поняла по его лицу, что нет. — Старая магия. Работа со стихиями, с судьбой, с людьми — через транс, через песнь, через ткань мира, которую они чувствуют там, где обычный человек видит просто воздух. Это путь Фрейи, не Одина, и Дар к нему либо есть от рождения, либо его нет вовсе.

— А Хравн?

— Хравн идёт путём Одина. Эриль. — Марина говорила ровно, но Сергей заметил, что она чуть поморщилась — едва, почти незаметно. — Руны напрямую, через волю и понимание, без транса. Жёстче. И откат жёстче — ты уже знаешь, как это выглядит со стороны.

— Ты его не любишь, — сказал Сергей.

Марина посмотрела на него — с лёгким удивлением.

— Я его уважаю, — сказала она. — Это не одно и то же. — Помолчала. — Он сложный человек. Видит людей как... задачи. Которые надо решить или обойти. Иногда это раздражает.

— Ты с ним работаешь.

— Семь лет. — Она снова взяла кожу с записями. — Привыкла.

Сергей смотрел на неё.

— А я? — сказал он наконец. — Я тоже... задача, которую надо решить?

Марина положила записи обратно. Посмотрела на него прямо.

— Сначала — да. Сейчас — не знаю. Это Хравн решает. Не я. — Пауза. — Но то, что ты видел Лагуз, — это что-то значит. Что именно — пока непонятно.

* * *

Хравн пришёл во второй половине дня — без предупреждения, как всегда.

Сергей сидел во дворе и отдыхал после Марины. Хравн вошёл, посмотрел на него секунду, сел рядом на бревно.

Достал из-за пояса камень. Не Альгиз — другой. Положил перед Сергеем.

Совуло. Руна солнца, ясности, энергии.

Сергей взял камень. Закрыл глаза.

Раньше он просто представлял форму — рисовал знак в уме. Сейчас — по-другому. Не форма. Смысл. Совуло — это не солнце, нарисованное на бумаге. Это то, как солнце ощущается на коже после долгого холода. Это ясность, когда долго не мог понять — и вдруг понял.

Камень потеплел.

— Стоп, — сказал Хравн.

Сергей открыл глаза.

Хравн держал камень в руке — смотрел на него долго, потом убрал в сумку. Помолчал.

— Больно? — спросил он.

— Меньше, чем раньше.

Хравн кивнул.

— Почему меньше? Думай.

Сергей подумал. Хравн иногда задавал такие вопросы — не для того, чтобы объяснить, а чтобы проверить, думает ли Сергей сам.

— Тело крепче. Откат тот же — держит лучше.

— Частично. Ещё.

Сергей помолчал.

— Я начал понимать, что делаю, — сказал он наконец. — Раньше просто давил. Сейчас — иначе.

Хравн посмотрел на него. Помолчал — чуть дольше, чем обычно. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, на секунду.

— Правильно, — сказал он. Встал. — Завтра. Утром. После Ульфа — ко мне.

Развернулся и пошёл. У ворот двора остановился, не оборачиваясь.

— Тело и руны — одно, — сказал он. — Запомни.

И ушёл.

* * *

Вечером Ульф взял его на пробежку за пределы двора.

Просто кивнул на ворота — за мной. Сергей пошёл.

Город вечером был другим — тише, мягче, запахи другие. Хлеб из пекарен, дым из труб, что-то жареное. Люди шли домой — медленнее, чем днём, с тем особым выражением конца рабочего дня.

Ульф бежал ровно, не быстро — Сергей держался рядом. Мимо рыночной площади, мимо кузни — оттуда ещё доносился звон, кто-то работал допоздна.

У кузни Сергей увидел его.

Мужчина с разбитой губой — зажившей уже, только след остался. Выносил что-то тяжёлое из кузни, нёс к телеге. Рабочая одежда, кожаный фартук. Двигался уверенно — не надломленно, не затравленно. Просто работал.

Почувствовал взгляд — поднял голову. Увидел Сергея.

Секунда.

Они смотрели друг на друга — может, две секунды, может, три. Потом Ульф побежал дальше, и Сергей побежал за ним.

Но через квартал — запах хлеба. Пекарня у перекрёстка, дверь открыта. И в дверях — молодая женщина в переднике, с мукой на руках. С ребёнком у ноги — мальчик лет четырёх, держится за её платье и смотрит на улицу.

Женщина посмотрела на Сергея.

Он посмотрел на неё.

Ребёнок был живой. Розовощёкий, с мукой на щеке — видимо, помогал. Смотрел на пробегающих мимо людей с тем спокойным детским любопытством, которое не знает, чего нужно бояться.

Ульф бежал. Сергей бежал за ним.

Они живы. Оба. Устроились.

Это не то, что он ожидал почувствовать — облегчение такое острое, что почти болело.

* * *

Ночью он лежал на соломе и смотрел в потолок.

Тело болело — как всегда, фоном. Одеяло грубое, солома жёсткая. За окном — тихий город, редкие голоса, чья-то далёкая песня.

Он думал о женщине с мукой на руках и ребёнке у её ноги. О мужчине, который нёс что-то тяжёлое к телеге и двигался уверенно. О том, что оба они нашли здесь что-то — не дом, наверное, но что-то устойчивое.

Марина нашла. Семь лет назад.

Он не знал, что найдёт он. Не знал ещё, хочет ли искать — или всё ещё надеется, что это временно, что будет какой-то способ вернуться.

Он посмотрел в узкое окно. Краешек неба — тёмный, с несколькими звёздами. Чужие звёзды. Всё те же, никуда не делись.

Он отвёл взгляд.

Но завтра утром придёт Ульф. Потом Марина. Потом — Хравн сказал: после Ульфа, ко мне.

Что-то изменилось.

Он закрыл глаза.

Боль — фоном. Одеяло — грубое. Солома — жёсткая.

Жить можно.

* * *

Прошло ещё два месяца. Может три — он сбился со счёта в первый же месяц. Лето кончилось незаметно. Однажды утром он вышел во двор и увидел, что трава у стены пожухла, а воздух стал другим — суше, прохладнее. Осень в Хравнланде приходила резко.

* * *

С Ульфом они работали молча — так сложилось само собой. Ульф говорил только, когда нужно было поправить движение или добавить нагрузку. Сергей не спрашивал лишнего. Между ними было что-то вроде договора без слов — ты делаешь, что говорят, я делаю своё дело.

Дело Ульфа он теперь понимал лучше. Ульф не гонял его бессмысленно — строил. Сначала выносливость, потом силу, потом движение. Сейчас — движение. Как переступить, чтобы не потерять равновесие. Как упасть, чтобы встать быстро. Как двигаться так, чтобы следующий шаг уже был готов.

Сергей делал ошибку — Ульф показывал, как правильно. Молча. Иногда говорил что-то — коротко, без интонации. Раньше Сергей не понимал. Теперь понимал почти всегда.

Сегодня они работали с деревянными мечами. Ульф атаковал — Сергей отходил, искал угол. Пропустил удар в плечо. Отступил, восстановил стойку.

Ульф посмотрел на него.

— Медленно, — сказал он. — Но лучше, чем вчера.

Это была похвала. По меркам Ульфа — огромная.

Сергей не ответил. Поднял меч.

* * *

После Ульфа — Марина. Но теперь реже. Язык у Сергея уже работал — коряво, с акцентом, который местные замечали сразу, с неправильными окончаниями и перепутанными падежами. Но работал. Можно было купить что-то на рынке, объяснить, что болит, понять, что говорит стража.

С Мариной теперь говорили о другом — о мире, о том, как он устроен, о людях.

— Расскажи про ведающих, — попросил он однажды.

Марина посмотрела на него — оценивающе. Потом чуть вздохнула — не раздражённо, скорее как человек, который понимает, что вопрос неизбежный.

— Что именно хочешь знать?

— Рагнхильд — она старшая?

— Старшая жрица обители. Да. — Марина помолчала, как будто решая, с чего начать. — Ведающие держатся отдельно. От конунгов, от эрилей, от всех. Никому не служат — но их зовут. Защита поселения, предсказание, лечение того, что обычный лекарь не вылечит.

— Их боятся?

— Уважают. — Она чуть помолчала. — Хотя разница иногда... небольшая. — Пауза. — Ты её видел в загоне. Она там что-то почувствовала — в тебе. Иначе бы прошла мимо.

— Что почувствовала?

— Не знаю. Она мне не докладывает. — В голосе — лёгкая сухость. Явно тема, которая Марину немного задевает. — Ведающие вообще не очень делятся тем, что видят. Говорят, когда считают нужным.

— Это тебя раздражает.

Марина посмотрела на него — удивлённо. Потом коротко усмехнулась.

— Семь лет здесь, и всё равно раздражает. Да. — Она покачала головой. — Привыкаешь к этому миру, к языку, к людям. А вот к тому, что тебя видят насквозь и не говорят, что именно увидели, — не привыкаешь.