Запрети мне остаться

Я подошла к шкафу и почти без надежды распахнула дверцы.

Внутри висела одежда.

Женская.

Новая.

Платья, джинсы, несколько свитеров, рубашки, белье — все с бирками, аккуратно развешанное по цветам, словно кто-то подошел к этому с пугающей педантичностью. Размер был мой. Не примерно, не «подойдет, если подвернуть», а мой.

Я замерла.

Совпадение?

Нет.

Так не бывает.

Я быстро закрыла шкаф, будто от этого зрелище должно было исчезнуть, и почти сразу направилась в ванную. Она оказалась такой же безупречной, как и спальня: светлый камень, большое зеркало, идеально сложенные полотенца, новая зубная щетка в стакане, запечатанная упаковка косметических принадлежностей и фен, который выглядел дороже всей мебели в моей квартире. Я открыла шкафчик над раковиной, затем второй, потом третий, хотя сама не понимала, что именно надеюсь там найти.

Телефона не было.

Моей сумки тоже.

Зато возле раковины лежала резинка для волос.

Темно-синяя.

Такая же, какой я обычно пользовалась.

Я осторожно взяла ее в руки и несколько секунд просто рассматривала. Это уже не было похоже на случайность. Кто-то знал обо мне достаточно, чтобы купить одежду моего размера, подобрать привычные мелочи и подготовить комнату так, словно рассчитывал, что я проведу здесь не один день.

Я положила резинку обратно.

Медленно.

Будто она могла оказаться не вещью, а доказательством.

Потом вернулась в спальню и подошла к окну. Тяжелые портьеры разошлись почти бесшумно, пропуская внутрь серый утренний свет. За стеклом простирался незнакомый сад: идеально подстриженные газоны, старые деревья, широкая подъездная аллея и высокий каменный забор, уходивший куда-то за пределы видимости. Ни соседних домов, ни прохожих, ни улицы, по которой можно было бы определить район. Только пустое пространство и дождь, лениво барабанивший по гравийной дорожке.

Я машинально дернула оконную ручку.

Закрыто.

Еще раз.

Безрезультатно.

Стеклопакет даже не дрогнул.

— Да вы издеваетесь, — тихо выдохнула я, чувствуя, как раздражение постепенно вытесняет растерянность.

Я уже собиралась отойти от окна, когда где-то в глубине дома послышался приглушенный звук.

Не шаги.

Скорее хлопнула тяжелая дверь.

Потом наступила тишина.

Через несколько секунд я услышала голоса. Мужские. Слов было не разобрать, но один голос звучал спокойно и негромко, второй отвечал короткими фразами, словно докладывал о чем-то. Я задержала дыхание, пытаясь уловить хоть одно слово, однако стены оказались слишком толстыми.

Зато почти сразу раздался другой звук.

Совсем рядом.

За дверью моей комнаты.

Кто-то неторопливо остановился снаружи.

Я замерла.

Сначала послышался негромкий стук. Не требовательный, а почти вежливый, будто человек по другую сторону двери действительно ожидал, что я могу ответить. Я молчала, глядя на ручку. Стук повторился, после чего тихо щелкнул замок, и дверь медленно открылась.

На пороге появился мужчина, которого я уже видела ночью.

Тогда дождь скрывал лицо, оставляя лишь силуэт в темном пальто, а теперь я наконец смогла рассмотреть его как следует. На вид ему было около тридцати пяти, может, немного больше. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, черты лица казались спокойными почти до сухости, а взгляд человека, давно привыкшего контролировать любую ситуацию, почему-то раздражал сильнее всего.

Он остановился на пороге, не заходя в комнату, словно ждал приглашения, которого, как мы оба прекрасно понимали, не последует.

— Доброе утро, — произнес он, оставаясь на пороге.

Я ничего не ответила.

Он выдержал мое молчание так спокойно, будто и оно было частью заранее понятного порядка.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он тем же ровным голосом.

Я невольно усмехнулась.

— А это имеет значение?

— Имеет.

— Тогда начнем с простого, — сказала я, скрещивая руки на груди. Чужая футболка снова натянулась на плечах, напомнив, что кто-то трогал меня, пока я не могла открыть глаза. — Где мои вещи?

Он не отвел взгляда.

— В безопасности.

— Это не тот ответ, которого я ожидала.

— Другого пока не будет.

Он стоял у двери так, чтобы не загораживать проход, но это ничего не меняло. Проход за его спиной все равно вел не к свободе, а в дом, где меня удерживали против моей воли. Я заставила себя смотреть ему в лицо, а не на коридор.

— Хорошо, — произнесла я медленнее. — Тогда, где я?

Он ненадолго задумался, и эта короткая пауза почему-то разозлила сильнее, чем если бы он просто отказался отвечать.

— В доме.

— Великолепно. А я-то решила, что в торговом центре.

Кажется, уголок его губ едва заметно дрогнул. Не улыбка. Скорее признак того, что сарказм он все-таки распознал.

— Чувство юмора — хороший признак.

— А похищение людей — плохой.

На этот раз он помолчал чуть дольше. Не стал поправлять формулировку, не сделал вид, будто не услышал обвинение. Просто смотрел на меня спокойно, словно пытался определить, насколько далеко я готова зайти, прежде чем страх снова станет сильнее злости.

— Завтрак уже готов, — сказал он наконец. — Если захотите поесть, вас проводят в столовую.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Вы сейчас серьезно предлагаете мне завтрак? — спросила я так, будто он только что предложил обсудить погоду.

Мужчина не изменился в лице.

— Предлагаю.

— После того как меня похитили?

— После того как вы потеряли сознание.

— Не подменяйте понятия.

— Не собирался.

— Тогда назовите вещи своими именами.

Пауза затянулась.

Он стоял на пороге чужой комнаты, за его спиной был открытый коридор, за моей — запертое окно, и вдруг вся эта странная вежливость стала хуже грубости. Грубость хотя бы не притворялась порядком.

— Вас удерживают здесь против вашей воли, — произнес мужчина.

Без угрозы. Без насмешки. Даже без тени сожаления. Просто констатация факта, словно речь шла о погоде за окном. Именно эта спокойная уверенность испугала меня сильнее, чем если бы он начал кричать.

— Именно это вы хотели услышать? — добавил он после короткой паузы.

Я смотрела на него молча, впервые понимая, что этот человек не станет играть со мной в словесные игры. Если он говорил, то говорил ровно столько, сколько считал нужным. Ни словом больше.

— Кто вы? — спросила я после короткой паузы.

— Меня зовут Лука.

— Просто Лука?

— Пока этого достаточно.

Я тихо усмехнулась и посмотрела на стакан воды у кровати. Горло саднило, но я не подошла к тумбе. Не хотела брать ничего, что они оставили для меня слишком аккуратно.

— Забавно, — сказала я. — У меня ощущение, что я разговариваю с очень дорогой службой поддержки. На любой вопрос находится ответ, который ничего не объясняет.

К моему удивлению, Лука не обиделся. В нем вообще не было ничего, за что можно было бы удобно зацепиться злостью: ни раздражения, ни самодовольства, ни желания доказать, что он главный в этой комнате.

— Если бы я ответил так, как вам хотелось бы, это не изменило бы ситуацию.

— Тогда ответьте хотя бы на один вопрос честно, — сказала я и сама услышала, как неприятно царапнуло это почти-прошение. — Меня отпустят?

Он молчал всего несколько секунд, но этих секунд хватило, чтобы я успела придумать и отвергнуть с десяток вариантов. Нет. Потом. Когда решит он. Когда решит кто-то другой. Когда я перестану быть проблемой.

— Я не могу обещать того, что зависит не от меня.

Это было хуже любого отказа.

Я отвернулась первой. Не потому, что испугалась его взгляда, а потому что в груди что-то неприятно сжалось, и мне понадобилась секунда, чтобы не показать этого.

— Значит, теперь мне остается спокойно ждать, пока кто-то другой решит, что делать с моей жизнью?

— Пока — да.

— Замечательно.

Лука не стал спорить. Он вообще ничего не сказал на это, только позволил моим словам повиснуть в воздухе, а затем взглядом едва заметно указал на коридор за своей спиной.

— Столовая находится на первом этаже. Если вы все еще хотите позавтракать, я провожу вас.

— Вы действительно считаете, что после всего произошедшего меня сейчас волнует завтрак?

Он посмотрел на меня с тем самым спокойствием, от которого хотелось бросить в него чем-нибудь тяжелым.

— Нет. Но вы все равно ничего не измените, если останетесь голодной.

Логика была раздражающе здравой.

Я почти ненавидела ее за это.

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала, что никакого настоящего выбора мне не предлагают. Просто хотелось услышать, где именно в его спокойствии спрятана угроза.

Лука даже не посмотрел на дверь, будто запертый замок за моей спиной не имел к разговору никакого отношения.

— Это ваше решение.

— И вы просто уйдете? Без угроз, без уговоров, без фразы о том, что завтрак мне жизненно необходим?

На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то почти похожее на усталость.

— Без угроз. Без уговоров, — сказал он. — Завтрак действительно необходим, но я не собираюсь доказывать это силой.

Я смотрела на него дольше, чем требовал ответ. Он стоял у двери спокойно, не перекрывая проход и не делая ни одного движения ко мне, и от этого становилось только неприятнее: насилие здесь не нуждалось в грубости. Ему хватало закрытого замка.

— Телефон мне не вернут?

Он чуть качнул головой.

— Пока нет.

— Значит, связаться с кем-нибудь я тоже не могу.

— Не можете.

Я кивнула, скорее себе, чем ему, пытаясь выстроить в голове хоть какую-то картину происходящего. Она упорно не складывалась.

— И долго это продлится?

— Я не знаю.

— Или не хотите говорить?

— Если бы знал, я бы не стал вам лгать.

Ответ прозвучал без малейшего пафоса. Он не пытался заслужить мое доверие, не подчеркивал собственную честность и вообще, казалось, не придавал своим словам особого значения. Просто произнес их так же ровно, как все предыдущие фразы, и именно поэтому они неожиданно показались мне правдивыми.

Это было странное ощущение.

Я по-прежнему ничего о нем не знала. Более того, именно этот человек, вероятнее всего, участвовал в моем похищении. И все же где-то глубоко внутри возникла нелепая мысль: Лука не станет обманывать без необходимости. Он может промолчать. Может отказаться отвечать. Но если говорит, то, кажется, говорит правду. Или ту ее часть, которую считает возможным открыть.

Я первой отвела взгляд.

Не потому, что испугалась. Просто внезапно почувствовала, насколько устала. Голова все еще неприятно ныла, а попытки добиться ответов заканчивались одинаково: Лука не спорил, не угрожал, не убеждал, что все происходящее для моего же блага. Он просто выстраивал вокруг каждого вопроса аккуратную стену, перелезть через которую не получалось.

И все же один вопрос застрял глубже остальных.

Я посмотрела на чужую футболку, потом снова на него. Лука проследил за моим взглядом, и впервые за весь разговор его лицо стало чуть менее непроницаемым.

— Кто переодевал меня?

Он ответил не сразу.

Этой паузы хватило, чтобы мне стало холодно.

— Женщина, — произнес он. — Врач.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Но это правда.

Мерзкое напряжение внутри не исчезло, но стало чуть четче. Не легче. Просто теперь у него были края.

— Вы понимаете, что это все равно не нормально?

— Да.

Сказано было так просто, что я на секунду даже растерялась.

— И вас это никак не смущает?

Лука посмотрел на закрытую дверь. Совсем коротко, но я заметила.

— Смущает, — сказал он. — Но не меняет обстоятельств.

Вот именно это в нем и раздражало. Он не прятался за красивыми словами. Не говорил, что мне следует быть благодарной. Не делал вид, будто вежливость отменяет сам факт клетки. Он просто стоял на пороге и спокойно признавал уродство происходящего, оставаясь его частью.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Она уже не казалась такой тяжелой, как раньше, но от этого не становилась менее неловкой. Лука спокойно ждал, словно прекрасно понимал: рано или поздно я либо соглашусь спуститься вниз, либо попрошу его уйти.

— Вы всегда такой терпеливый? — неожиданно спросила я.

Он слегка пожал плечами, и этот почти бытовой жест странно не совпал с запертой комнатой, чужой одеждой и словом «удерживают», все еще стоявшим между нами.

— Да.

— И часто приходится разговаривать с людьми, которых удерживают против их воли?

Вопрос вырвался сам собой. Лука не изменился в лице, но пауза перед ответом стала длиннее.

— Нет.

— Значит, мне повезло?

— Я бы не назвал это везением.

Я невольно усмехнулась.

— Хоть в чем-то мы с вами согласны.

Едва заметная улыбка мелькнула на его лице и тут же исчезла. Странный человек. Казалось, он вообще не умел проявлять эмоции, но иногда они все-таки проскальзывали тихо, почти незаметно, будто он сразу же брал их под контроль.

— Вы все время наблюдаете, — произнес Лука.

Я подняла на него глаза.

— Это плохо?

— Нет.

— Тогда зачем вы об этом сказали?

Он немного помолчал.

— Потому что вы уже успели заметить гораздо больше, чем вам кажется.

На этот раз замолчала я.

Он был прав.

С того момента, как открыл дверь, я автоматически отмечала каждую мелочь: идеально выглаженную рубашку, часы на запястье без единой царапины, отсутствие оружия на виду, спокойный голос, привычку сначала выслушивать, а уже потом отвечать. Даже сейчас Лука стоял так, чтобы не загораживать выход из комнаты, словно намеренно показывал, что не собирается применять силу.

Или хотел, чтобы я именно так подумала.

Эта мысль заставила меня внутренне напрячься.

— Не анализируйте меня.

Лука чуть склонил голову, и в этом движении не было ни насмешки, ни вызова.

— Почему?

— Потому что мне это не нравится.

Он выдержал короткую паузу.

— Мне тоже.

Я непонимающе посмотрела на него.

— Что именно?

— Когда анализируют меня.

На одно короткое мгновение разговор перестал быть разговором пленницы и человека, который пришел сообщить ей правила. Он стал разговором двух людей, которые одинаково не любили, когда кто-то пытается заглянуть им в голову.

Я опустила взгляд на собственные руки. Паника никуда не исчезла, но постепенно уступала место чему-то гораздо более полезному: любопытству. Если останусь в комнате, буду знать только комнату. Если выйду, увижу хотя бы коридоры. Двери. Людей. Расстояния.

Может быть, выход.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Пойдемте.

Лука молча отступил в сторону, освобождая проход.

Я вышла в коридор и невольно замедлила шаг. Дом оказался гораздо больше, чем представлялся из окна комнаты. Высокие потолки, темные деревянные панели, старые картины в массивных рамах, мягкий свет настенных бра — все выглядело дорого, но без показной роскоши. Здесь не было позолоты, мраморных колонн или кричащей вычурности. Скорее создавалось впечатление, что каждая вещь находится на своем месте уже много лет и никому не приходит в голову что-либо менять.

Я машинально провела ладонью по резным перилам лестницы.

Настоящее дерево.

Не имитация.

— Это старый дом? — спросила я больше для того, чтобы нарушить тишину.

Лука шел на полшага позади, не подгоняя и не позволяя забыть, что я не одна.

— Да.

— Очень старый?

— Больше ста лет.

Я кивнула, продолжая осматриваться. Почти каждая картина изображала один и тот же пейзаж: виноградники, холмы, старые каменные здания. Нью-Йорк на них не был похож совершенно.

— Италия?

На этот раз он посмотрел на меня с едва заметным интересом.

— Почему вы так решили?

— Архитектура. Пейзажи. И рамы явно не американские.

Он ничего не ответил.

Но и не сказал, что я ошиблась.

Мы медленно спустились на первый этаж. Здесь дом уже не казался пустым. Откуда-то из глубины доносился приглушенный звон посуды, негромкие голоса и запах свежесваренного кофе, смешивавшийся с ароматом теплой выпечки. Настолько обычное утро, что на мгновение мне показалось, будто вчерашний вечер действительно мне приснился.

Именно эта мысль заставила меня остановиться.

Слишком спокойно.

Как будто люди, живущие в этом доме, каждое утро завтракают, обсуждают погоду и планы на день, а убийство, свидетелем которого я стала прошлой ночью, — всего лишь часть их привычной жизни.

Я медленно повернулась к Луке.

— Сколько человек живет в этом доме?

Он не сразу ответил.

— Достаточно.

Разумеется.

Лука первым вошел в столовую и молча отступил в сторону, пропуская меня вперед.

Я переступила порог с куда большей осторожностью, чем хотелось бы показать. Комната оказалась неожиданно светлой. Утреннее солнце наконец пробилось сквозь облака, и его лучи ложились на длинный деревянный стол, заставляя поблескивать серебряные приборы и тонкий фарфор. На мгновение я поймала себя на совершенно нелепой мысли: если не знать, где находишься, можно решить, что приехала в гости к какой-нибудь невероятно богатой итальянской семье.

Мысль исчезла почти сразу.

Слишком свежими были воспоминания о вчерашнем вечере, чтобы уют этого дома смог хоть на секунду меня обмануть.

За столом сидел только один человек. На вид ему было около тридцати. Темные волосы пребывали в легком творческом беспорядке, рукава белой рубашки были закатаны до локтей, а рядом с тарелкой лежал открытый ноутбук, экран которого был усыпан таблицами и цифрами. Он быстро печатал одной рукой, второй лениво помешивал кофе и, судя по всему, прекрасно справлялся с обоими занятиями одновременно.

— Доброе утро, — произнес он, даже не поднимая головы. — Надеюсь, Лука хотя бы не довел вас до желания выпрыгнуть в окно.

Я вопросительно посмотрела на Луку. Тот даже не попытался сделать вид, что вопрос его смутил.

— Окна закрыты.

Мужчина наконец поднял взгляд, несколько секунд внимательно рассматривал меня, после чего со вздохом захлопнул ноутбук.

— Вот поэтому с ним невозможно разговаривать, — доверительно сообщил он, словно мы были знакомы уже много лет. — У него отсутствует жизненно важная функция понимать шутки.

Лука остановился чуть позади меня, и я не видела его лица, но голос остался таким же ровным:

— Она присутствует. Просто ты редко говоришь смешные.

Мужчина театрально развел руками, обращаясь уже ко мне, словно я каким-то образом стала свидетелем давнего семейного преступления.

— Видите? Я с самого утра пытаюсь создать дружелюбную атмосферу, а меня методично уничтожают.

— Пока безуспешно, — заметил Лука.

— Пиздец, Лука, ты сейчас меня ранил.

— Переживешь.

Я фыркнула.

Мужчина тут же повернулся ко мне с выражением человека, который только что выиграл в лотерею.

— Отлично. Значит, чувство юмора у вас все-таки есть. А то я уже начал переживать, что в этом доме нас останется двое: я и мои неудачные шутки.

Лука спокойно прошел к столу и отодвинул для меня стул, будто не слышал половины сказанного.

— Не преувеличивай.

Мужчина поднялся из-за стола. Без привычной улыбки он выглядел иначе: не настороженно, не холодно, просто внимательно, словно пытался понять, что я за человек.

— Марко.

Он протянул руку.

Я посмотрела на его ладонь, потом на лицо и пожимать не стала.

— Кейси.

Марко не обиделся. Просто убрал руку так легко, будто именно этого ожидал, и снова сел, а я перевела взгляд с него на Луку. Они были слишком разными для братьев и слишком привычными друг к другу для случайных коллег.

— Вы братья?

Марко отреагировал с таким неподдельным ужасом, что я едва удержалась от улыбки.

— Господи, нет.

— Слава богу, — совершенно серьезно добавил Лука.

На этот раз я все-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Улыбка исчезла почти сразу, едва я вспомнила, где нахожусь и почему вообще стою посреди этой столовой. Но этих нескольких секунд хватило, чтобы почувствовать еще одну странность этого дома. Здесь никто не пытался казаться хорошим человеком. Никто не просил доверять им и не убеждал, что все происходящее — для моего же блага. Они просто жили своей обычной жизнью, шутили, спорили и пили кофе так, будто появление похищенной девушки за завтраком было всего лишь еще одним пунктом в расписании дня.

Именно эта спокойная, почти пугающая нормальность заставляла меня нервничать сильнее любых угроз.

Марко заметил, что я все еще стою у входа, и потянулся к кофейнику с видом человека, решившего исправить ситуацию всеми доступными напитками.

— Кофе?

— Нет, спасибо.

— Тогда чай, — предложил он, уже кивая на фарфоровый чайник. — Он, кстати, очень неплохой. Джованни лично следит, чтобы мы не покупали ту бурду, которую американцы почему-то называют чаем.

Я покачала головой, но Марко уже посмотрел на графин с водой, и мне пришлось поднять бровь раньше, чем он успел предложить третий вариант.

— Вы действительно решили перечислить все напитки?

— Конечно, — сказал он совершенно серьезно. — Должен же я с чего-то начать. Разговор о похищении с утра — тема тяжелая, а кофе хотя бы помогает думать.

Я несколько секунд молча смотрела на него, пытаясь понять, он действительно такой или просто очень талантливо играет роль человека, которого совершенно не смущает происходящее.

— Обычно после фразы «вас похитили» люди предлагают успокоительное.

— Было, — легко согласился Марко, устраиваясь поудобнее. — Но потом выяснилось, что кофе работает надежнее.

Лука едва заметно вздохнул.

— Я вообще-то пытаюсь быть гостеприимным.

— Плохо получается.

Я опустила взгляд, пряча невольно появившуюся улыбку, но Марко заметил ее так быстро, будто только ради этого и устроил весь цирк.

— Нет, Лука, ты видел? — оживился он. — Она улыбнулась. Значит, моя методика работает.

— Она улыбнулась не тебе.

— А кому?

— Моему терпению.

Марко театрально прижал ладонь к груди и повернулся ко мне с видом человека, вынужденного жить рядом с трагедией.

— Вот поэтому я и говорю: с ним невозможно разговаривать. Если однажды Лука решит написать автобиографию, она будет состоять из трех страниц. На первой — «Доброе утро». На второй — «Нет». На третьей — «Конец».

Лука спокойно посмотрел на него.

— Из четырех.

— Почему четыре?

— На последней будет содержание.

На несколько секунд за столом повисла тишина.

Я тихо рассмеялась.

Смех вырвался раньше, чем я успела его остановить, и от этого стало не по себе еще сильнее. Эти двое спорили так легко и привычно, словно повторяли разговор, который вели уже сотни раз, а я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за все утро перестала думать о запертой комнате.

В этот момент дверь за моей спиной тихо открылась.

Я машинально обернулась. В столовую вошел пожилой мужчина с идеально прямой осанкой. На вид ему было далеко за шестьдесят, но двигался он с такой легкостью, что возраст угадывался скорее по серебристым волосам, чем по походке. В руках он держал большой поднос, а на лице читалось то редкое спокойствие, которое появляется только у людей, давно научившихся не торопиться.

Он прошел мимо меня, словно мое присутствие в столовой было совершенно естественным, и принялся расставлять тарелки. Никто не вскочил, не поздоровался и не начал суетиться. Лука молча отодвинул для меня стул, Марко продолжил пить кофе, лишь мельком наблюдая за происходящим.

Пожилой мужчина поставил перед Марко тарелку и посмотрел на его чашку так, будто чашка давно была уликой.

— Если ты снова заменишь завтрак кофе, через час опять будешь жаловаться на желудок.

Марко вздохнул с видом человека, которого несправедливо обвиняют уже не первое десятилетие.

— Во-первых, не буду. Во-вторых, сегодня вторник.

— И что это меняет? — спокойно спросил мужчина.

— По вторникам желудок сотрудничает.

— Любопытная теория.

— Проверена годами.

Пожилой мужчина поднял на него глаза.

— Результатами обследования она, правда, не подтверждается.

Марко на секунду задумался.

— Пиздец. Меня здесь совершенно не ценят.

— Потому что ты невыносим.

— Вот это уже клевета.

— Нет. Констатация.

Я поймала себя на том, что уголки губ снова предательски дрогнули. Марко, конечно, заметил это и оживился так, будто получил официальное подтверждение собственной полезности.

— Видите? Еще немного, и вы сами убедитесь, что жить здесь не так уж плохо.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Вы действительно выбрали именно эту фразу?

Марко замер на полсекунды, потом виновато, но совершенно нераскаянно развел руками.

— Нет. Вообще-то первой была «добро пожаловать», но Лука сказал, что это перебор.