Потеряв всё, не потеряй себя

В родной город я с тех пор ни разу не возвращалась, только иногда звоню родителям. Они постоянно умоляют меня вернуться, но я каждый раз отказываю. Мне не нужен город, который дышит моими кошмарами. Здесь, в Лос-Анджелесе, у меня хотя бы есть шанс прожить день так, чтобы прошлое не вцеплялось в горло каждую секунду.

* * *

Вира замечательная, но у неё есть один минус — она всегда опаздывает. Сейчас я сижу в кафе под названием «Сладкие пальчики» и жду её.

Я пришла на десять минут раньше назначенного времени — старые привычки: лучше прийти заранее и выбрать место, где никому не придётся проходить слишком близко. Я заняла столик у стены, так, чтобы видеть двери и зал целиком. Так спокойнее: я вижу всех, а меня почти не замечают.

Здесь очень уютно, чем-то напоминает мой родной город — только без того липкого послевкусия страха. Дизайн кафе выполнен в ретро-стиле. Стены окрашены в яркие, насыщенные цвета — жёлтый, красный, зелёный, которые при этом гармонично сочетаются. Все детали интерьера подобраны со вкусом и чувством меры. На стенах висят старые пластинки. Диваны мягкие, как облака, и такие же разноцветные, как стены. Столики — круглые. Официантки ходят в джинсах и ярких платьях. Место очень уютное.

Я ловлю себя на том, что всё равно напряжена. Даже здесь, в безопасном, почти домашнем месте, я автоматически считаю людей: трое у барной стойки, пара у окна, мужчина с ноутбуком в углу. Сколько из них посмотрят в мою сторону? Сколько — слишком пристально?

Музыка в кафе играет негромко, больше фоном, но я сразу различаю знакомые ноты. Песня «Моих дьявольских дней», одна из тех, что я заслушала до дыр. Звук приглушён, но голос солиста я бы узнала где угодно. Я невольно улыбаюсь краешком губ. Мир иногда любит такие совпадения.

Я слышала, что сюда заходят разные знаменитости, но одна группа здесь завсегдатай — моя любимая группа. Их песни мне всегда были по душе. Я не помню, когда впервые их услышала — будто они просто однажды появились в моих наушниках и остались. Иногда мне кажется, что их музыка была со мной всегда: в больничной палате, в родном городе, в Лос-Анджелесе. В каждый тяжёлый момент где-то рядом оказывался этот хрипловатый голос, который будто говорил за меня то, на что у меня не хватало слов. Иногда, засыпая, я ловлю себя на мысли, что разговариваю в уме не с психологом и не с подругой, а именно с этим голосом. Он не отвечает, но становится легче.

Но, как ни странно, свою любимую группу здесь, в этом кафе, я ещё ни разу не встречала. Слухи, фотографии в интернете, восторженные рассказы официанток — всё мимо меня. Значит, не судьба… или, может быть, я просто слишком стараюсь не привлекать к себе внимание, даже если судьба сидит за соседним столиком.

Я смотрю на входную дверь. Каждое открывание даёт лёгкий толчок в груди — чистая физиология, привычка настораживаться, когда входит кто-то новый. Но сейчас к этому добавляется странное предчувствие. Может, дело в музыке, может, в том, что Вира позвала меня сегодня не просто на кофе, а потому что задумала что-то.

Я машинально кручу в руках салфетку, пока вдруг не замечаю, что дюжина мужских глаз устремилась к входной двери. Воздух в зале меняется — это чувствуется почти физически. Я тоже оборачиваюсь, хотя могла бы и не смотреть — таким взглядом встречают только мою подругу Виру.

Она из тех девушек, перед которыми открывается любая дверь. Очень красивая: длинные ноги, тонкая талия, грудь третьего размера, яркие рыжие волосы. Настоящая красотка. Похожа на богиню Афину. Она сводит мужчин с ума, а женщин заставляет ревновать и завидовать ей.

— Солнце! — кричит мне Вира и быстрым шагом направляется ко мне.

Я встаю, и она обнимает меня, целуя в щёку.

— Прости, что опоздала, мне шину прокололи, пришлось ехать к тебе на такси.

У Виры всегда есть причина для опоздания: шина, котёнок, прорвало трубу — и так далее. Но я никогда на неё не сержусь. Она — мой свет в этой тёмной жизни.

— Ты уже сделала заказ? — спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

— Ты у меня по-прежнему неразговорчивая девочка, — улыбается Вира. — Я сделаю заказ за нас двоих. Знаешь, за пять лет ты всё так же мало говоришь.

Я глубоко вздыхаю.

— Вир, ну ты же знаешь, что я не люблю говорить просто так. Хотя с тобой я вполне разговорчивая, — с улыбкой парирую я.

— О да!

Она разворачивается к подошедшей официантке и, не глядя в меню, быстро делает заказ:

— Нам, как обычно.

Официантка фыркает, резко разворачивается и уходит. Я качаю головой.

— Ты опять её довела, — замечаю я.

— Не я виновата, что она в меня влюблена, — пожимает плечами Вира. — Её пассивная агрессия — это вообще признание в любви. Привыкай.

Я вздыхаю и смотрю на неё.

— Знаешь, за все эти годы ты не изменилась, — говорю я. — Всё так же громкая, уверенная и везде чувствуешь себя как дома.

— Кто-то же должен, — просто отвечает она. — На двоих хватит: ты будешь тихой, а я — тем самым человеком, из-за которого нас не пускают в приличные места второй раз.

Я не удерживаюсь и смеюсь. Негромко, но по-настоящему.

— Вот, — Вира тут же показывает пальцем на меня, как на важную улику. — Ради этого стоило опоздать.

Она делает паузу, её взгляд становится чуть более серьёзным:

— Ладно, солнышко. Хотела с тобой обсудить одно безумно важное дело.

— Ты опять что-то придумала, и мне это уже не нравится, — заранее вздыхаю я.

— Ты меня слишком хорошо знаешь, — она довольно улыбается. — В общем, сегодня ты идёшь со мной в клуб. Его сегодня открывают, и у меня есть пригласительные. И заметь, сегодня я не спрашиваю, хочешь ли ты, — я просто ставлю тебя перед фактом. Хватит сидеть дома. Пора доказать этому миру, что тебя не сломить, несмотря ни на что.

Отмахнуться в этот раз явно не получится. Я только киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ладони мгновенно потеют, в животе будто сворачивается холодный клубок. Перед глазами вспыхивает короткий образ: тёмное помещение, чьи-то плечи, прижатые вплотную, громкие голоса. Я моргаю, отгоняя наваждение. Это всего лишь клуб. Не подвал. Не тогда.

— Отлично! — Вира радостно хлопает в ладоши. — Ух и оторвёмся сегодня!

— Ты говоришь это так, как будто я не собираюсь весь вечер прятаться за твоей спиной, — тихо замечаю я.

— Можешь прятаться сколько захочешь, — легко отвечает она. — Главное, чтобы ты вообще была там, а не в четырёх стенах со своими кошмарами и «Моими дьявольскими днями» на повторе.

Я хмурюсь.

— Оставь мою группу в покое.

— Вот! — она снова указывает на меня. — Живое место. Стоило только упомянуть твоих дьяволов.

Я отвожу взгляд к окну.

Внутри я тут же представляю себе этот ад. Для меня поход в клуб — настоящий кошмар. Во-первых, там темно. Во-вторых, там много людей. Точнее, мужчин, которых я до сих пор очень боюсь. Своими страхами я ни с кем не делюсь — боюсь, что меня сочтут ненормальной и снова отправят к психологу. А я этого не хочу.

Но когда Вира рядом, я почти ничего не боюсь. Буду держаться поближе к ней — и тогда, возможно, ничего не случится. Я цепляюсь за эту мысль, как когда-то цеплялась за поручень больничной кровати: если держаться крепко, можно пережить ещё один день.

Глава 2. Мэтт. Пепел после бури

Я снова проспал почти весь день. На часах — уже четыре часа дня, и весь день прошёл мимо меня, как чужая жизнь за окном поезда. Чтобы окончательно прийти в себя, мне нужны две вещи: крепкий кофе и терраса с видом на океан. Это уже ритуал. Выйти босиком на тёплую плитку, вдохнуть солёный воздух, посмотреть на воду и только потом начинать хоть как-то функционировать.

Я выхожу на террасу с кружкой кофе, прислоняюсь к перилам. Внизу лениво накатывают волны, шум прибоя размазывает остатки сна. Океан всегда умел меня успокаивать. И вдохновлять. Больше всего песен я написал под этот звук — не под крики фанатов, не под гул города, а под хриплый шёпот воды.

Вот поэтому я и купил этот дом. Тут мы с ребятами репетируем, записываем демки, зависаем между турами. Сейчас у нас что-то вроде каникул. Мы только вернулись из поездки, осенью — ещё одно, поменьше. Продюсер недавно заявил, что нам кровь из носу нужен новый клип, и «вчера ещё было поздно». Никакого отдыха с ним. А я устал.

Физически, морально, по всем фронтам.

Я делаю глоток кофе и, как всегда, ненадолго позволяю себе вспомнить то, о чём стараюсь не думать. Об Элизабет.

Когда я узнал о смерти Элизабет, был уверен: не переживу. Моя жизнь превратилась в ад, клише, но другого слова нет. Внутри образовалась такая пустота, что казалось — меня изнутри выжгли. Я начал пить. Много. Сначала думал, что алкоголь заглушит боль. Ошибся.

Когда виски перестал помогать, я полез дальше. Наркотики показались логичным продолжением падения. Всё это очень быстро стало не только личной трагедией, но и угрозой для карьеры.

Единственное, что тогда ещё держало меня в живых, — сцена. Только там я мог быть честным. Там не нужно было притворяться счастливым. Можно было орать в микрофон так, как орала внутри душа. Парень, у которого вырвали сердце и провернули его через мясорубку, — вот кем я был на сцене. И люди почему-то называли это «энергетикой».

После одного из концертов я переборщил. Смешал всё, что было под рукой. Очнулся уже в больнице. Врач сказал, что ещё чуть-чуть — и всё. Я тогда подумал, что было бы неплохо. Серьёзно. Умереть, казалось, легче, чем продолжать.

Но Джек, Джерри и Брэд решили по-другому.

Они пришли ко мне. Сначала просто сидели рядом и молчали. Потом говорили. О жизни, о группе, о том, что мы не только я и моя боль. А потом, не особо спрашивая моего мнения, упаковали меня в реабилитационную клинику.

Там я провёл шесть-семь месяцев. Ненавидя всё вокруг. Особенно — себя. Я винил себя в её смерти, хоть объективно понимал, что даже не был с ней тогда. Рациональный мозг говорил: «Ты не мог ничего сделать». Но вина не слушает логику. Внутри у меня был один непрекращающийся вопрос: «Почему её — и почему не меня?»

Однажды в клинику приехал Джек. Мы крупно поругались. Не просто крик — до драки дошло. Я выложил ему всё, что копил: за то, что затащили меня туда, за то, что не дали умереть, за то, что продолжают тянуть меня дальше, когда я сам не хочу.

Он вытер кровь с губы, посмотрел на меня и сказал:

— Она любила жизнь. Понимаешь? Если бы ты видел, как она смотрела на тебя, когда ты играл… Она бы тебя никогда не простила, если бы ты вот так взял и слил свою жизнь в унитаз. Ты хочешь, чтобы всё, что было между вами, закончилось вот этим?

Тогда во мне что-то хрустнуло. Не так, чтобы я вдруг прозрел, нет. Но где-то среди всего этого ада появилась мысль: если я уж остался жив, значит, должен хотя бы не плевать на это сверху.

Я вышел из клиники другим. Не лучше — просто другим. Я бросил наркотики, завязал с алкоголем. Теперь максимум — вода и кофе. От виски меня тошнит не из-за вкуса, а из-за того, что за ним стоит.

Жить дальше. Дышать. Играть. Делать вид, что всё нормально. И тихо надеяться, что когда-нибудь появится кто-то, кто хотя бы немного сдвинет эту бетонную плиту внутри. Не залечит. Просто подвинет.

Любовь к Элизабет никуда не делась. Я могу сколько угодно изображать, что всё прошло, что я «перерос» это, что живу настоящим. Всё ложь. Я научился прятать это от всех, кроме себя.

Допив кофе, глубоко вдыхаю океанский воздух и иду в душ.

* * *

По пути бросаю взгляд на кровать — и хмурюсь. На простынях всё ещё лежит вчерашняя девушка. Имя… если я его вообще запомнил, уже выветрилось.

— Эй, — говорю я, открывая дверцу в ванную. — Вставай. Когда я выйду из душа, тебя здесь быть не должно. Поняла?

Она вскакивает, смотрит на меня так, будто я её ударил.

— Ты козёл, — выплёвывает она.

Я пожимаю плечами.

— В курсе. Через пять минут такси будет у ворот.

Мне даже лень оправдываться. Она права. Вчера мне нужно было не её имя, а просто тело, чтобы не уснуть одному. Имя стёрлось в тот момент, когда она легла в мою кровать. Девушки, которые идут в постель после пяти минут разговора, никогда не вызывали у меня уважения. Хотя, если честно, последнее время я вообще мало кого уважаю, включая себя.

В душе вода смывает остатки сна и запах вчерашней ночи. Я только выхожу, обматывая полотенце вокруг бёдер, как телефон начинает вибрировать без остановки.

— Да? — бурчу я, глядя на высветившееся имя.

В трубке — женский смех.

— Друг, проснулся уже? — Это Джек. Узнаю его по одному слову. — Мы вчера оторвались как надо!

Слышится ещё чей-то смешок, визг — явно у него не одна гостья.

— Джек… — начинаю я.

Он, конечно, не слушает.

— Короче, собирайся и дуй ко мне. Сегодня открытие нового клуба, нас пригласили как «особых гостей». Джер и Брэд уже в теме. Вечер обещает быть жарким!

Голова гудит после вчерашнего, даже без алкоголя. Мысли о том, чтобы снова лезть в толпу людей, вызывают лёгкую тошноту.

— Да я…

— Знаю, что ты скажешь, — перебивает он. — «Не хочу», «устал», «идите без меня». Не прокатит. Гном достал нам официальные приглашения. Мы — лицо бренда, мать его. Надо показаться, посветиться, попиариться. Час-два — и можешь сваливать. Но прийти ты обязан.

Чёрт. Аргумент железный. Когда пиар-отдел решает, наш голос мало что значит.

— Ладно, — коротко говорю я. — Скоро буду.

Сбрасываю звонок, сажусь на край кровати. Комната уже пуста — вчерашняя гостья исчезла, как и положено второсортным эпизодическим персонажам в моей жизни.

Бесконечные вечеринки, клубы, «важные» мероприятия меня выматывают. И самое смешное — я сам когда-то это выбрал.

Я натягиваю джинсы, футболку, кеды. Привычная униформа: всё простое, тёмное, без лишнего блеска. Через час я уже стучу в дверь Джека.

Он открывает, в квартире висит тяжёлый туман из сигаретного дыма и марихуаны. Из спальни доносятся стоны. Джер, наверное, уже присосался к очередной «музе».

Я невольно принюхиваюсь. Трава. Крепкая. Я качаю головой. Иногда кажется, что я один во всей этой компании помню, чем всё это заканчивается.

— Мэтт! — Джек расплывается в широкой ухмылке. — Пришёл всё-таки. Герой.

Мы обнимаемся по-мужски, быстро, с хлопком по спине.

— А чего не заглянул к нам? — высовывается из спальни Джерри, растрёпанный, с идиотской улыбкой.

Я только хмурюсь.

— Ты же знаешь, — лениво говорит за меня Джек, затягиваясь сигаретой. — Наш Мэтт — собственник. Он не любит делиться. Даже на одну ночь.

— Не люблю делиться вообще, — бурчу я. — И не люблю, когда обо мне говорят, будто меня нет в комнате. Закрыли тему.

— Ладно-ладно, — Джек поднимает руки. — Не заводись. До драки ещё рано. Где твой позитив, мрачный король?

— На дне, — отвечаю. — В какой клуб, ради чего я вообще сюда приехал? И где Брэд? Ты же говорил, что вся группа идёт.

— Брэда встретим на месте, — отмахивается Джек. — У него, как всегда, свои заморочки. А клуб… новый. Называется «Inferno». Только по пригласительным. Наш гном постарался.

Мы зовём продюсера гномом из-за его роста. На самом деле его зовут Джордж, и он чёртов гений. Без него мы бы в лучшем случае играли по барам.

Из спальни выходит девушка. Пышные формы, обтягивающее платье, губы перекачаны, ресницы как у куклы. Я отмечаю всё это автоматически и так же автоматически чувствую отвращение. Всё искусственное. Вся она — рекламный щит.

— О, — она замечает меня и улыбается, явно стараясь выглядеть сексуально. — А вы не говорили, что у вас будет третий. Какой симпатичный.

— Тебе пора, малышка, — коротко говорит Джек, даже не глядя на неё.

— Как скажете, — она пожимает плечами, на ходу поправляя платье. На выходе ещё раз смотрит на меня через плечо. — Если что, звоните.

Дверь захлопывается. Я вздыхаю.

— Удивляюсь, как вы ещё помните их имена, — говорю я. — Если вообще помните.

— Зато они помнят нас, — усмехается Джерри. — А это главное.

— Пошли уже, — обрывает Джек. — Иначе наш гном устроит нам выговор за опоздание и уменьшит рекламный бюджет.

— Ладно, — встаю я. — Поехали.

Мы садимся в мою машину. С первых же затяжек в салоне начинает плавать дым. Я открываю окно наполовину — воздух хотя бы слегка шевелится. В какой-то момент мне становится смешно: я, прошедший через ад зависимости, везу двух довольных жизнью придурков, которые живут на скорости сто тысяч оборотов в секунду.

Иногда я завидую им. Иногда — хочется встряхнуть их так, как когда-то встряхнули меня.

Мы подъезжаем к клубу. У входа толпа, вспышки, охрана, красная дорожка — весь стандартный набор. Джек и Джерри буквально вываливаются из машины, как два клоуна, размахивая руками, крича, смеясь. Толпа их обожает.

Как только я выхожу, визг усиливается. Девушки тянут руки, кто-то плачет, кто-то кричит мои строки песен, кто-то признаётся в любви.

Любви. Забавное слово.

Интересно, хоть одна из них вообще понимает, что это такое? Сомневаюсь. Они влюблены не в нас, а в картинку, в миф, в тщательно выстроенный образ. В плакат на стене, а не в человека. Я лишь усмехнулся. В их взглядах, речах и поступках нет ничего реального. Всё фальшиво — от ресниц до эмоций. Пустые глаза, пустые фразы, пустая надежда. Оболочка, лишённая души.

Бедные девчонки. Они даже не догадываются, кто мы на самом деле. Не понимают, что им продают иллюзию близости за цену билета и автографа. Не подозревают, что мы умеем лишь пользоваться ими, что нам нужны только их тела, их восторг, их зависимость. Ни больше, ни меньше.

Они не знают меня настоящего. Да и вряд ли им это нужно. Настоящий я им бы не понравился. Настоящий я — не тот, кто улыбается на фото и машет со сцены. Настоящий я — холодный, уставший и давно разочарованный во всём, включая себя.

* * *

Зайдя внутрь, я уже по запаху, по шуму, по свету понял: тот же элитный клуб, что и сотни других. Ничего нового. Те же люди, которые мнят себя элитой только потому, что у них дорогие часы, столик в VIP-зоне и привыкшие угождать лица вокруг. Они искренне верят, что цена бутылки шампанского определяет их ценность. Смешно и абсурдно. Хотя, если подумать, ненамного глупее моего образа жизни. Глупо и… пожалуй, даже бессмысленно об этом говорить. Никто здесь не хочет слышать правду. В таких местах меняются только девушки. Интерьеры чуть-чуть варьируются — диванчики другого цвета, диджей с другим именем, коктейли с другими названиями. Всё остальное — калька.

В подобных заведениях я — VIP-клиент. Особый гость. Здесь мне позволено всё. И я, конечно, пользуюсь этим правом. Каждую ночь одно и то же: новый клуб, новая девушка, новый сценарий, который давно уже превратился в старую, затёртую пластинку.

Каждый вечер я ухожу из разных клубов с одной из девушек. Я их меняю, как одежду, как плейлист. Не люблю однообразие — хотя, если честно, само это «не люблю однообразие» уже стало таким же однообразным, как и всё остальное в моей жизни.

Секс, свобода, желание — вот что я якобы ищу, посещая эти места. Так, по крайней мере, проще объяснить самому себе, почему я продолжаю это делать. На деле — просто заполняю чем-то пустоту. Любым шумом, любым телом, любым отвлечением, лишь бы не оставаться один на один с собой.

Но в последнее время клубы меня не развлекают. Музыка сливается в один и тот же гул. Лица сливаются в один и тот же оскал. Голоса звучат одинаково: «ты такой классный», «я тебя обожаю», «ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь». На самом деле я отлично представляю, как мало я значу. Для них я — просто повод выложить сториз.

Мне становится скучно. Отвратительно скучно. Я всё чаще требую, чтобы кто-нибудь развлекал меня, словно капризный ребёнок, которому подавай новую игрушку, потому что старая надоела. И каждый раз, наблюдая за собой со стороны, я испытываю отвращение.

Я сам себе противен. И не только из-за девушек, клубов и бесконечного «развлечения». Противен потому, что где-то глубоко внутри всё ещё живёт идиотская, нелепая надежда: будто существует кто-то один, кто сможет заполнить эту дыру во мне. Не залатать — именно заполнить. Сделать так, чтобы я перестал чувствовать себя пустым.

Я прекрасно понимаю, насколько это смешно. Человек, который сам никому не принадлежит, мечтает о той, которая будет «единственной». Человек, который даже себя не выносит, надеется, что его кто-то выдержит.

Если бы кто-то сейчас прочитал мои мысли, решил бы, что я ненормальный. И, пожалуй, был бы прав. Нормальные люди не живут в режиме постоянного бегства от самих себя. Не прячут одиночество за громкой музыкой и чужими телами.

Я никогда не любил открытия клубов. Слишком много пафоса, слишком мало смысла. Все делают вид, что им весело, что это «событие года», что здесь происходит нечто значимое. На самом деле происходят только две вещи: деньги меняют владельца, и люди — маски.

Но нашему пиарщику казалось, что «надо засветиться». «Показаться», «поддержать имидж», «держать интерес аудитории» — любимые слова людей, которые живут цифрами и охватами, а не жизнями. Поэтому я был здесь — в полутёмном зале, под неоном, с браслетом «VIP» на запястье и стаканом минералки вместо виски.

Да, минералки. Не потому, что я такой правильный — просто от виски уже тошнит. От запаха, от вкуса, от ассоциаций. Как и от большей части того, что, по идее, должно приносить мне удовольствие.

Снаружи я выгляжу как человек, у которого есть всё. Внутри — как помещение после вечеринки: громко, грязно, пусто и никому по-настоящему не нужно.

И вот я снова стою тут — в «элитном» клубе, среди «успешных» людей, под бессмысленный бит. Все занимаются тем, что у них получается лучше всего: делают вид. И, пожалуй, я среди них главный профессионал.

* * *

Прошёл час, как я тут сижу и скучаю. Внутри музыка уже орала так, что вибрация шла по грудной клетке, хотя диджей только разогревал толпу. Свет резал пространство короткими вспышками — синие, фиолетовые, белые лучи скользили по стенам и лицам. Дизайн у клуба, надо признать, был впечатляющим: линии, зеркала, свет — как из какого-то космического сна. Меньше «алкоподвал», больше «футуристическая станция где-то на орбите».

Толпа уже кипела. У выхода для своих — вспышки фотокамер, в глубине зала — смех, крики, первые дурные танцы. Я стоял у барной стойки сбоку, где было чуть темнее, и делал вид, что рассматриваю подсветку бутылок, хотя на самом деле просто прятался от общения.

И тут они вошли.

Сначала я заметил рыжую. Её невозможно было не заметить. Яркие, почти огненные волосы — как отдельный источник света в этом синем клубе. Она шла впереди, уверенно, как будто весь зал уже был её личной территорией. Платье обтягивало фигуру, длинные ноги, каблуки. Типичная картина: ещё одна женщина, которая знает, что все на неё смотрят, и пользуется этим.

И все действительно смотрели. Моя позиция у бара позволяла видеть, как мужские взгляды цепляются за неё один за другим. Шёпот, оценка, усмешки. Обычная история.

А вот та, что шла рядом, — была не обычной.

Сначала я просто отметил вторую фигуру рядом с рыжей: светлые волосы, зелёное или синее — в этом освещении сложно сказать, — платье. Плечи и ключицы закрыты, покрой свободный, длина — до колен. На фоне полуголых девчонок вокруг это почти выглядело скромностью. Но не платье бросилось мне в глаза.

Она двигалась иначе.

Рыжая — легко, рассыпаясь смехом, чуть раскачиваясь на каблуках, ловя взгляды. Вторая — будто чуть позади, на полшага, как тень. Не прячась откровенно, но и не стараясь быть замеченной. Держалась прямо, но слишком собранно, скованно. Как человек, который пришёл туда, куда не хотел приходить.

Каблуки у неё были убийственные — я бы дал сантиметров пятнадцать. Я машинально посмотрел на её ноги: красивая форма, да, но она явно не была к таким туфлям привычна. Двигалась аккуратно, осторожно, как по льду. Каждый шаг — через микросекундную паузу.

Они прошли внутрь, дальше по залу, и, к моему удивлению, им повезло — нашли свободный столик. Я уже повернулся к бармену, чтобы заказать ещё воды, но что-то заставило меня бросить последний взгляд в их сторону.