Любимая ошибка Бога

– Они и сами помнят.

– Тогда почему молчат?

Люциан отпустил ткань.

– Потому что если виноват сосед, значит, с ними всё случилось не случайно. Так проще.

Элиан посмотрел на мужчину у часовни.

– Проще – не значит правдивее.

– Им скажи.

Элиан и сказал. Не произнёс речи – только спросил, кто в разгар болезни носил воду от дальнего колодца и кто хоронил тех, к кому боялись войти родные. Ответы нашлись не сразу. Потом женщина в толпе опустила глаза. За ней ещё один человек. Мужчина с перевязанной рукой замолчал на половине следующей фразы.

Позже, когда город начал понемногу оживать, они снова увидели ту самую девочку. Она сидела у двери нового дома, ещё слишком худая, с коротко остриженными после болезни волосами, и пыталась плести венок из сухих трав. Получалось плохо. Травы ломались, пальцы путались, и девочка явно была близка к тому, чтобы объявить войну всей ботанике. Люциан остановился первым. Элиан посмотрел на него и спросил:

– Что?

– Ничего, – покачав головой, ответил демон.

– Люциан.

– Я изучаю последствия некачественного плетения, – нехотя ответил тот.

Элиан проследил за его взглядом и увидел ребёнка. Девочка подняла голову. Узнала их не сразу. Потом нахмурилась, словно вытаскивала воспоминание из тумана, и вдруг очень серьёзно сказала:

– Вы тогда сидели у нашего дома.

Люциан сложил руки на груди и уклончиво отозвался:

– Я много где сидел.

– С моей бабушкой был он, – девочка кивнула на Элиана. – А со мной – ты.

Люциан замолчал. Элиан тоже. Ребёнок посмотрел на него снизу вверх и протянул сломанный венок:

– Он не держится.

Люциан посмотрел на венок так, будто ему только что доверили проблему уровня сотворения мира, и сказал:

– Потому что ты связываешь слишком слабо.

– Я боюсь сломать, – тихо ответила девочка, опуская глаза на цветы.

– Если бояться сломать каждую травинку, венок развалится сам.

Элиан тихо кашлянул. Люциан бросил на него предупреждающий взгляд:

– Только не начинай, – предупредил Люциан.

– Даже не собирался.

– Собирался. У тебя это по лицу видно.

Девочка снова сунула ему сломанный венок:

– Почини.

– Я не умею.

Она недоверчиво оглядела его с головы до ног:

– Ты же взрослый.

– Это никак не связано с венками.

– Бабушка умела.

После этого отказаться Люциан уже не смог. Он сел рядом, разобрал спутанные травы и довольно быстро выяснил, что бессмертие не даёт никаких преимуществ в плетении. Первый стебель лопнул у него в пальцах. Девочка тяжело вздохнула.

– Не комментируй, – сказал он Элиану.

– Я молчу.

– Ты смеёшься.

– Тоже молча.

Со второй попытки венок всё-таки удержался. Получился кривым, с торчащими концами, но девочка надела его и улыбнулась – сначала Люциану, потом Элиану. Этой улыбки Элиан не ждал. После долгих недель среди закрытых дверей и похоронного звона она подействовала сильнее любого утешения.

Позже Элиан вспоминал не колокола, а этот кривой венок. Чума показала ему всю человеческую жестокость, но та же улица сохранила девочку, человека у дальнего колодца и соседей, которые всё-таки не дали умереть чужим детям. Этого было достаточно, чтобы он не ушёл.

Люциан тоже остался, хотя продолжал объяснять своё участие непереносимостью человеческой глупости. Со временем спорить с ним перестали. Если где-то жестокость называли законом, болезнь – наказанием, а страх – праведностью, рядом рано или поздно появлялись они оба.

Века меняли города, одежду и способы произносить старые оправдания. Элиан уже не верил, что люди по природе добры; слишком многое видел. Но видел и тех, кто приносил воду в заражённый дом, когда никто не смотрел. Возможности сделать такой выбор ему хватало.

А история о светлом и тёмном путниках жила отдельно от них. Рисунки стирались, мозаики трескались, названия городов менялись, а фраза кочевала из уст в уста: «Разные в свете своём, единые в пути».

Люциан ненавидел её не потому, что она была неверной. С неверными вещами было проще: их можно было высмеять, сжечь или объявить литературным преступлением. Эта же попадала ближе, чем следовало.

Со временем людям стало мало верности. Сначала светлого и тёмного путников называли теми, кто выбирает оставаться рядом. Потом – теми, кто не предаёт. А затем кто-то особенно вдохновлённый решил объявить обоих святыми покровителями дорог, и всё окончательно вышло из-под контроля.

Однажды Элиан вернулся из соседнего города с таким выражением лица, что Люциан сразу отложил свиток.

– Что случилось? – спросил он.

Элиан снял плащ, медленно повесил его на спинку стула и помолчал чуть дольше, чем требовалось.

– Нас канонизировали, – наконец сообщил ангел.

Люциан моргнул:

– Кого?

– Нас.

В комнате стало тихо. Люциан медленно положил ладони на стол и серьёзно попросил:

– Сожги город.

– Нет.

– Тогда автора.

– Тоже нет.

– Ангел, нельзя оставлять такие вещи без последствий.

Элиан подошёл к столу и, как ни в чём не бывало, взял свою чашку:

– Легенда была довольно красивая.

Люциан медленно прищурился:

– Вот теперь точно автора.

Элиан сделал глоток, явно выигрывая время и, что было хуже, получая от этого удовольствие:

– Там говорилось, что свет и тьма слишком долго спорили, кто из них ведёт другого, пока люди не устали ждать и не объявили обоих покровителями заблудившихся.

Люциан помолчал, глядя на него, а потом хмыкнул:

– Люди удивительно самоуверенны для существ, которые до сих пор не научились нормально чинить крыши.

– Я тоже так подумал.

– Врёшь.

– Немного, – невинно улыбнулся ангел.

Люциан откинулся на спинку кресла, отвернулся к окну и задумчиво протянул:

– Святые, значит.

Элиан поставил чашку на стол и добавил:

– Истинные.

– Ещё хуже.

– Чудотворные.

– Прекрати немедленно.

Элиан улыбнулся, но ничего не сказал. Люциан же сделал вид, что возвращается к чтению. Получалось плохо. Свиток он держал вверх ногами.

Люцифер, когда узнал об этой версии, заявил, что образ Люциана как святого покровителя дорог необходимо увековечить хотя бы на одной иконе. Люциан не разговаривал с ним неделю. Элиан всё это время подозрительно часто улыбался.

После истории о святых оба стали внимательнее к тому, что прежде удобно не замечали. Люциан всё чаще первым видел, когда Элиан устал, и без слов подсовывал ему еду, плащ или стул. Элиан отвечал тем же: оставлял Люциану свежий кофе, садился рядом после тяжёлых дней и не задавал вопросов, пока тот сам не начинал говорить.

Всё это длилось мучительно долго. Для людей – несколько жизней. Для них – ровно столько, сколько понадобилось, чтобы перестать считать заботу временной слабостью и признать её правилом общей жизни.

Однажды Элиан убрал с его плеча сухой лист, зацепившийся за ткань плаща. Движение было совсем коротким, почти случайным. Люциан всё равно замолчал на середине фразы и посмотрел на него так, будто Элиан только что совершил что-то крайне опасное.

– Что? – спросил тот.

– Ничего, – слишком быстро ответил демон.

– Ты замолчал.

– Редкое событие. Наслаждайся.

– Люциан.

– Лист мешал? – вместо прямого ответа спросил он.

– Да.

– Ужасно. Настоящая катастрофа, – закатив глаза, фыркнул Люциан.

– Я помог, – спокойно ответил ангел.

– Ты слишком внимательно следишь за тем, как я выгляжу.

Элиан слегка склонил голову и спросил с неожиданной дерзостью:

– А кто-то же должен?

Люциан открыл рот. Закрыл. Потом резко отвернулся и буркнул:

– Тогда подбирай поводы лучше. Лист был жалким.

Элиан коротко рассмеялся. Люциан, разумеется, сделал вид, что не слышал. Таких мгновений становилось больше. Слишком много для случайных союзников, если спрашивать людей. Ровно столько, сколько бывает у друзей, которые веками учились не уходить первыми.

Они долго не называли это дружбой, словно слово могло потребовать от них больше, чем они были готовы дать. Люди, к слову, справились бы с определением быстрее. У смертных были названия на любой случай: союзники, спутники, хранители, братья по оружию, святые покровители и ещё множество удобных ярлыков, которые можно было приклеить к чужой жизни.

Элиан и Люциан предпочитали обходиться без этикеток. Они были друзьями – теперь уже без всякого «наверное». Союзниками. И просто двумя существами, которые делили тишину, еду, крыши над головой и споры о небесной бюрократии за завтраком.

Впервые Элиан остался у Люциана до утра после долгого возвращения из города, где очередной спор о вере почти закончился костром. Они оба устали. Элиан – от людей, Люциан – от того, что не успел никого ударить, хотя, по его словам, «некоторые буквально напрашивались на образовательный жест». Дом был холодным, ночь – сырой, а спор о том, кто где будет спать, начался уже на пороге.

– Иди к себе, – сказал Люциан.

– Через три шага? – насмешливо спросил ангел.

– Именно. Великое испытание, – в тон ему отозвался демон.

– Я могу остаться в кресле, – предложил Элиан.

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты снова скажешь, что оно удобнее моего достоинства.

Элиан посмотрел на него устало, с той самой мягкой дерзостью, от которой Люциану становилось трудно сохранять лицо, и сказал:

– Оно правда удобнее.

– Вон, – сказал Люциан, указывая на дверь и пытаясь при этом выглядеть устрашающе.

Элиан не ушёл. Разумеется.

К утру Элиан всё-таки уснул в кресле, а Люциан – на полу у погасшего очага. Оба были уверены, что это произошло исключительно из-за холода, усталости, плохого расположения мебели и общей некомпетентности одеял.

Люциан первым открыл глаза. Элиан спал в кресле, запрокинув голову; книга выпала из его руки, а плащ сполз на пол. Люциан посмотрел на плащ. Потом на погасший очаг. Потом всё-таки поднялся и укрыл им ангела.

– Нет, – сказал он тихо.

Элиан сонно шевельнулся и пробормотал:

– Что?

– Ничего, – тихо ответил демон, не желая мешать сну Элиана.

– Ты сказал «нет», – так же сонно отозвался ангел.

– Я разговаривал с реальностью.

– И как?

– Она ведёт себя вызывающе, – вздохнув, заключил демон.

Элиан не открыл глаз, но уголок его губ дрогнул:

– Люди правда так делают?

– Что именно?

– Остаются рядом, а утром делают вид, что это случайность.

– Только самые разумные, – серьёзно кивнул Люциан.

Элиан не открыл глаз и, что было совершенно недопустимо, не стал напоминать о трёх шагах до собственного дома. Люциан тоже промолчал.

Люцифер, узнай он точную формулировку, с помощью которой эти двое избегали простого признания, что привыкли друг к другу, наверняка сказал бы что-нибудь невыносимое. Я, пожалуй, промолчу.

Ты? Промолчишь?

Иногда я умею быть деликатной.

Запишу этот день в календарь.

Для ангелов и демонов тело не было тем же, чем оно было для людей. У них не было пола в человеческом смысле. Не было смертной необходимости продолжать род, не было инстинкта, который толкал бы их друг к другу ради будущего вида. Их тела были формой. Оболочкой. Выбором. Иногда привычкой, иногда оружием, иногда защитой.

А у людей тело было ещё и языком. Им просили. Отказывали. Доверяли. Лгали. Утешали. Привязывались. Теряли голову. Прятали страх. Искали доказательство, что не одиноки.

И, конечно, рано или поздно это должно было вызвать интерес.

Элиан подошёл к этому вопросу исследовательски. Люциан обнаружил записи на столе почти случайно. Почти – потому что стол находился в его доме, записи были разложены слишком аккуратно, а Элиан сидел над ними с таким сосредоточенным видом, будто собирался не разобраться в человеческом доверии, а составить отчёт для небесной канцелярии.

Демон остановился у края стола. Посмотрел на листы. Потом на Элиана. Потом снова на листы.

– Ты не можешь составить список, – сказал он наконец.

Элиан поднял глаза и недоумённо спросил:

– Почему?

– Потому что это список.

– Я пытаюсь разобраться, – возмутился ангел.

– Ангел, некоторые вещи не улучшаются от того, что ты делишь их на пункты.

Элиан посмотрел на лист и уточнил:

– Здесь наблюдения.

– Ты собираешься отправить их наверх?

– Нет. Я пытаюсь понять, почему одно прикосновение успокаивает, а другое пугает, хотя со стороны они почти одинаковые.

Люциан придвинул лист к себе. Там действительно не было списка действий – только вопросы, примеры и несколько зачёркнутых формулировок.

– Потому что важна не рука, – сказал он. – Важно, может ли второй отойти и что случится, если он скажет «нет».

Элиан взял перо.

– Не записывай.

– Почему?

– Потому что сейчас можно просто спросить меня.

После этого они и правда начали спрашивать. Сначала о вещах, которые легко было выдать за отвлечённый интерес: зачем люди обнимаются, почему остаются рядом во время страха, отчего одна ладонь на плече означает поддержку, а другая – власть. Потом вопросы стали короче и касались уже не людей.

Однажды вечером они сидели у окна над свитком, который давно перестали читать. Элиан несколько раз посмотрел на дверь, потом на Люциана и каждый раз слишком поздно отводил взгляд.

– Если тебе что-то нужно, скажи, – произнёс Люциан.

Элиан помолчал.

– Останься сегодня.

Люциан, до этого такой уверенный, застыл.

– Ты уверен?

– Да.

– Я спрашиваю не для приличия.

– А я отвечаю не из вежливости.

Первая прямая просьба вышла неловкой. Элиан попытался объяснить, что ему не нужна охрана, Люциан дважды переспросил, уверен ли он, и всё-таки остался. Он не заполнял паузы шутками и не требовал объяснений. Элиан один раз честно попросил не превращать всё в колкость. Ни один из них не обиделся и не исчез.

Наутро у произошедшего не появилось названия. Элиан не потребовал его, Люциан не предложил. Но с того вечера им больше не удавалось убедительно изображать, будто они возвращаются друг к другу исключительно по необходимости, а остаются рядом случайно.

Первые дни после этого Люциан обращался с Элианом так, словно тот мог разбиться. Подавал плащ, открывал двери, следил, чтобы в чашке не остывал чай, и едва не поссорился со столом, об угол которого Элиан ударился бедром.

– Ты теперь собираешься следить за каждым моим шагом? – спросил Элиан наконец.

Люциан резко поднял голову:

– Нет.

– Тогда почему смотришь на меня так, будто обязан не допустить ни одной моей ошибки?

– Я не хочу снова опоздать, если тебе станет плохо.

Элиан придвинул к себе чашку, которую Люциан только что поставил ближе.

– Забота мне нравится. Контроль – нет.

– Я не пытаюсь тебя контролировать.

– Тогда поверь, что я умею просить о помощи сам.

Люциан кивнул, хотя страх ушёл не сразу. Элиан не требовал от него мгновенной уверенности, но всё чаще сам говорил, когда ему нужна компания, просил о помощи и не позволял выдавать собственный выбор за случайность.

Через несколько недель Люциан снова попытался уйти посреди тяжёлого разговора, сославшись на открытое окно. Окно и без того было открыто. Элиан поймал его за запястье, тут же ослабил пальцы и спросил:

– Ты хочешь уйти?

Люциан посмотрел сначала на окно, потом на его руку.

– Хочу не испортить то, что у нас есть.

– Решая за меня?

– Пытаясь не повторить старых ошибок.

Элиан отпустил его совсем, оставляя выбор.

– Тогда слушай меня, а не старые страхи. Я тоже выбираю эту дружбу и не собираюсь каждый раз доказывать, что мой выбор настоящий только потому, что говорю о нём спокойно.

– Люди обычно говорят драматичнее.

– Мы не люди.

– После твоих записей это уже спорно.

Элиан усмехнулся и вернулся к столу. Люциан мог уйти, но не ушёл. Наконец он увидел в Элиане не того, кого нужно осторожно вести, а равного, который сам выбирал направление – тихо, упрямо и без разрешения Небес.

Когда люди в очередной раз решили законом определить, кто имеет право выбирать собственную жизнь, Элиан уже не мог считать это далёкой человеческой странностью. Он слишком хорошо знал цену чужому праву решать за тебя.

У здания суда одна толпа требовала запрета, другая ждала решения. У ограды стояли женщины, которым не позволяли учиться и распоряжаться собственным имуществом. Рядом мужчина поддерживал младшего брата, уволенного за участие в протесте. С противоположной стороны кричали о порядке и должном месте.

Люциан прочитал один из плакатов и выругался.

– После всего, что они успели натворить, мироздание разрушит именно женщина с собственным мнением? – Он кивнул на людей у ограды.

– Мироздание здесь ни при чём.

– Знаю. Им просто нравится распоряжаться чужой жизнью.

Элиан посмотрел на людей у ступеней. Раньше он попытался бы объяснить всё страхом перед непонятным. Но страх не заставлял печатать запреты, собирать подписи и требовать, чтобы незнакомцы жили по твоему разрешению. Для этого требовалась власть.

– С чего начнём? – спросил он.

Люциан удивлённо покосился на него:

– Я думал, ты предложишь поговорить.

– Предложу. А если не поможет, поговоришь ты.

– Наконец-то разумный порядок действий.

Элиан остался у ограды с теми, кто ждал решения. Не обещал, что суд окажется справедливым. Помог одной женщине связаться с сестрой после того, как отец велел ей больше не возвращаться домой, и нашёл адрес, где она могла переночевать. Молодому мужчине рядом он сказал только:

– Тебе не должно быть стыдно за то, что ты остался на стороне брата.

Тот заплакал – зло, не убирая руки с плеча брата.

Люциан тем временем разговаривал с теми, кто пришёл угрожать. Одного мужчину он остановил после того, как тот плюнул вслед двум студентам.

– Повтори, – попросил Люциан.

Мужчина обернулся и осёкся.

– Я сказал, что они предатели.

– Нет, ты сказал это им в спину. Теперь скажи мне в лицо и объясни, почему твоя ненависть даёт тебе право решать за них.

Элиан подошёл как раз вовремя, чтобы мужчина отступил к стене.

– Люциан.

– Я его не трогаю.

– Именно поэтому он пока ещё способен слушать.

Один из студентов нервно рассмеялся. Второй потянул его прочь, но уже не так поспешно. Мужчина ничего не понял – только испугался. Люциан счёл и это началом.

Домой они возвращались по мокрым улицам. У перехода кто-то спорил, на стене рядом с судом уже успели написать оскорбление, а люди у ограды всё ещё ждали новостей, хотя толпа почти разошлась.

– Решение будет не сегодня, – сказал Люциан.

– Они всё равно остались.

– Упрямые.

– Тебе это нравится.

Люциан хотел возразить, но Элиан остановился и посмотрел назад. Усталость на его лице не смягчала злость.

– Мне надоело, что право быть собой заставляют доказывать свою невиновность, – сказал он. – Как будто жестокость по умолчанию законна, а свобода должна просить разрешения.

Люциан ничего не ответил. Просто встал рядом – открыто, посреди улицы, плечом к плечу.

– Так лучше? – спросил Люциан.

– Да.

Они пошли дальше. Кто-то оглянулся им вслед, не узнав героев старой легенды. И это было к лучшему: впервые светлый и тёмный путники шли рядом не как символы, придуманные людьми, а как двое существ, которые наконец перестали скрывать, на чьей стороне стоят.

Дальше века будто ускорились. Книги печатали всё быстрее, рядом с ними появились газеты, фонари сменились электрическим светом, а телеги – машинами. Люди научились быстрее распространять и знания, и глупость. Элиан и Люциан менялись вместе с ними, хотя второй это отрицал.

Элиан охотно носил свободные рубашки, свитера и куртки, в которых можно было за один день добраться до больницы, приюта и рынка. Люциан предпочитал тёмные пальто и рубашки, выглядевшие дороже всего помещения, в котором он находился.

– Ты оделся так, будто собираешься купить банк, – заметил Элиан перед прогулкой в парке.

Люциан поправил манжету:

– Банк уже принадлежит мне. Я еду выразить разочарование управляющему.

Человеческие привычки приживались незаметно. Сначала они ели и пили, чтобы не выделяться. Потом у Люциана появилась любимая марка кофе, а Элиан начал приносить домой хлеб из одной и той же пекарни. Оба могли прожить без этого, но больше не видели причины.

Люциан особенно долго отрицал кофе.

– Третья чашка за утро, – однажды подсчитал Элиан.

– Я проверяю пределы человеческой горечи.

– Нашёл?

– Пока только предел собственного терпения.

Через несколько лет Люциан застал Элиана на кухне с какао и булочкой с корицей. Он остановился в дверях и мрачно оглядел стол.

– Что? – спросил Элиан.

– Скорблю по небесному достоинству.

– Хочешь половину?

– Нет.

Через десять минут Люциан вернулся с кофе и второй булочкой.

Позже у Люциана появился бар. Сначала это был маленький винный погреб. Потом место для редких посетителей. Потом настоящее заведение на одной из старых улиц Парижа, куда приходили люди, которым почему-то легче было говорить в полумраке, под негромкую музыку и взгляд красноволосого хозяина, который никогда не спрашивал лишнего, но каким-то образом всё равно слышал главное.

Бар назывался «Les Trois Pas», что в переводе с французского означало «Три шага».

Когда Элиан впервые увидел вывеску, он остановился посреди улицы так резко, что Люциан, шедший рядом, едва не врезался в него плечом.

– Что? – спросил Люциан, пытаясь понять, куда смотрит ангел.

Элиан смотрел на аккуратные буквы над дверью.

– Ты сам выбрал название? – спросил он.

– Разумеется. У меня, в отличие от некоторых, есть вкус.

– «Три шага»?

– На французском звучит лучше.

– Я не спорю.

– Тогда почему у тебя лицо такое, будто ты сейчас совершишь эмоциональное преступление?

Элиан медленно повернулся к нему. На губах уже появлялась улыбка – мягкая, почти благодарная, и от этого Люциан сразу пожалел, что вообще позволил ему увидеть вывеску до открытия.

– Просто интересно, – сказал Элиан. – Почему именно три?

Люциан посмотрел на него так, словно вопрос был оскорбительно глупым:

– Потому что это коротко. Запоминается. Хорошо смотрится на вывеске. Не звучит как трактир для людей, которые поют после третьей кружки.

– Конечно, – не поверив в это объяснение, хмыкнул ангел.

– И не надо это «конечно».

Элиан снова поднял глаза на название. Три шага. То самое расстояние между двумя дверями. Между домами, из которых они веками выходили друг к другу, делая вид, что это случайность. Три шага, если идти спокойно. Два, если не считать достоинство обязательной частью передвижения. Один – если наконец признать, что дорожка давно существовала не для удобства, а для них.

Люциан, разумеется, выбрал название исключительно из эстетических соображений. Конечно. Элиан благоразумно не сказал этого вслух. Почти.

– Красивое название, – произнёс он вместо этого.

Люциан напрягся и сказал:

– Не делай из этого событие.

– Я просто сказал, что оно красивое.

– Ты сказал это неправильно.

– Как можно неправильно сказать, что название красивое?

– С твоим лицом – очень легко.

Элиан всё-таки улыбнулся:

– У людей так принято.

– Что именно?

– Называть места в честь того, что они не хотят забыть.

Люциан замер всего на миг. Почти незаметно, но Элиан, разумеется, заметил.

– Люди делают много глупостей, – сказал Люциан сухо.

– Да, люди делают много глупостей, – согласился Элиан. – Некоторые потом вешают над ними красивую вывеску.

Люциан достал ключ.

– Ещё одно сентиментальное замечание – и бар будет называться «Ужасная ошибка».

– По-французски?

– Чтобы ошибка выглядела приличнее.

Он открыл дверь первым. Бар оказался небольшим, тёплым и заметно уютнее, чем Люциан собирался признавать. Сам он называл его способом не дать людям пить отвратительные жидкости. Элиан называл заботой. Вывеска осталась прежней.

Сам Элиан всё чаще занимался тем, что люди позже назовут волонтёрством. Приюты, больницы, ночные раздачи еды, горячие линии, маленькие фонды, где уставшие люди пытались удержать на себе слишком большой кусок чужой боли. Он не всегда творил чудеса. Чаще просто был рядом: привозил лекарства, сидел с теми, кто боялся заснуть, помогал заполнять документы, держал за руку тех, кого никто не должен был оставлять одних.

Люциан называл эту работу самой человеческой формой саморазрушения. Элиан отвечал, что учился у него. После таких разговоров в холодильнике почему-то появлялась готовая еда.

Войны они переживали плохо. Особенно ту, в которой людей начали измерять происхождением и целые народы объявили лишними.