Любимая ошибка Бога

Элиан услышал это слово и замер.

– Ангел, – тихо предупредил Люциан.

Элиан вышел вперёд.

Проповедник был слишком молод для такой уверенности. В руках он держал записи, как будто бумага могла заменить совесть.

– Кто вы?

Элиан посмотрел на женщину. Она прижимала к себе мальчика. Тот был бледен, мокрые волосы липли ко лбу, тело дрожало от жара.

– Он болен, – сказал Элиан.

– Он наказан.

За его спиной Люциан очень тихо выдохнул.

– Кем? – спросил Элиан.

– Господом. Он карает тех, кто несёт скверну.

Он.

Люцифер.

Я молчал достаточно долго. Каждый раз, когда людям нужен суровый небесный судья, они зачем-то придумывают тебе бороду.

Тебя сейчас правда волнует грамматический род?

Меня волнует, что он прикрывает жестокость твоим именем и даже в этом ошибается.

Я не стала отвечать.

Для Элиана я всё ещё оставалась Господом: титулом, светом, волей, которая приходит сверху и редко объясняет себя. Но ему хватило одного взгляда на ребёнка, чтобы понять: проповедник говорил от имени собственного страха. Небом он только прикрывался.

– Господь сказала тебе это лично? – спросил Элиан.

Люциан прикрыл глаза и тихо выдохнул:

– Началось.

– Писания говорят... – начал проповедник.

– Я спрашиваю не о писаниях. Господь сказала, что этот ребёнок заслужил боль?

Проповедник побледнел.

– Ты не имеешь права так спрашивать.

– Имею.

– Кто ты такой?

Элиан молчал секунду. Люциан напрягся, готовясь в любой момент вмешаться, если ангел начнёт говорить лишнее. Но тот уверенно заявил:

– Тот, кто видел достаточно боли, чтобы не называть её волей Господа без доказательств.

Он подошёл к женщине и присел перед ребёнком, мягко спрашивая:

– Можно?

Она отступила бы, но за спиной была дверь.

– Он заразный, – предупредила она.

– Возможно.

– Вы заболеете.

– Нет.

Женщина посмотрела на него с ужасом и надеждой, потом кивнула.

Элиан коснулся лба ребёнка. Не совершил явного чуда – слишком хорошо знал, что людей, рядом с которыми случается невозможное, редко оставляют в покое. Он только унял жар, облегчил дыхание и подтолкнул тело к тому, с чем оно почти справлялось само.

Мальчик судорожно выдохнул, потом сделал ещё один вдох – уже без хрипа. Мать прижала ладонь к его щеке и заплакала, стараясь не трясти ребёнка.

– Жар спадает, – сказала она, будто боялась поверить собственным пальцам.

– Это колдовство, – бросил проповедник.

Люциан улыбнулся. Ближайшие к нему люди попятились.

– Повтори погромче.

Проповедник сжал записи так, что пергамент смялся.

– Вы не можете идти против закона.

Элиан поднялся.

– Если закон велит вынести его за ворота в таком состоянии, нарушьте закон.

– А если болезнь перейдёт на остальных?

Вопрос задала женщина из толпы. Не зло – испуганно. Элиан повернулся к ней:

– Тогда принесите воду и чистую ткань. Не входите все сразу. Оставляйте еду у двери. Страх не запрещает помогать.

Пожилая женщина в дальнем ряду посмотрела на мальчика, на смятые записи проповедника и выругалась.

– У меня есть ткань, – сказала она и пошла прочь.

Парень, всё это время глядевший в землю, побежал к колодцу. Ещё двое потянулись за ним. Остальные начали расходиться, теперь уже избегая смотреть не на вдову, а друг на друга.

Элиан ушёл к реке, когда у двери остались только мать, ребёнок и несколько чаш с водой. Люциан нашёл его там в сумерках.

– К утру о тебе будут говорить и наверху, и в каждом доме этого поселения.

– Пусть.

– Ты станешь странником, который спорит с законом и лечит больных одним прикосновением.

– Я не лечил его одним прикосновением.

– Уверен, рассказчики сохранят эту важную подробность, – закатив глаза, парировал демон.

Элиан тихо фыркнул и снова посмотрел на воду.

– Не жалеешь? – спросил Люциан.

– Нет.

На этот раз ответ пришёл без паузы.

Люциан кивнул, будто именно её и ждал.

– Тогда добро пожаловать.

– Ты уже это говорил.

– Тогда ты ещё стоял на крыше. Теперь ты действительно здесь.

Элиан посмотрел на тёмную реку. Между Небесами и Землёй по-прежнему не было дороги, но место, на котором он стоял, больше не казалось пустым.

Глава 18

Дальнейшие годы жизни Элиана и Люциана на Земле лично мне нравились больше всего.

Не потому, что они стали простыми. Простыми эти двое не были никогда. Да и, будем честны, я создавала их не для спокойной жизни с аккуратным расписанием, здоровым отношением к чувствам и умением вовремя говорить: «Мне страшно, останься рядом».

Элиана всё ещё осаждали отчётами, уточнениями, предупреждениями и всё более настойчивыми просьбами явиться на Небеса для разъяснений. Небесная канцелярия, кажется, постепенно пришла к выводу, что если ангела нельзя немедленно вернуть к дисциплине, его нужно хотя бы завалить бумагами до состояния смирения. Работало плохо.

Люциан стал чаще исчезать по делам. Но теперь эти исчезновения уже не были побегом. Его никто не заставлял вмешиваться, разбираться, спорить с демонами, вытаскивать смертных из последствий их же решений и помогать Люциферу там, где помощь Люцифера обычно означала: «кто-нибудь, остановите это, пока я не сделал хуже». Люциан делал это сам.

Конечно, если бы его спросили прямо, он бы сказал, что просто не может спокойно смотреть на чужую некомпетентность. Мы все делали вид, что верим.

С Элианом они виделись уже не каждый день. Иногда их разделяли города, дела, отчёты, чужие войны, человеческие беды и небесная бюрократия. Иногда один возвращался поздно ночью, когда второй уже не должен был ждать, но всё равно сидел у окна с книгой, открытой на одной и той же странице. Иногда они обменивались короткими записками, в которых важное пряталось так глубоко под раздражением, что любой посторонний счёл бы их официальной перепиской двух существ, терпящих друг друга исключительно из необходимости.

Но в этом больше не было прежнего страха. Не того, который заставлял уходить первым или из-за которого любое чужое молчание казалось началом конца. Они оба, кажется, постепенно перестали бояться, что однажды останутся брошенными единственным существом в мире, которое действительно способно их понять. Не полностью, разумеется. Такие страхи не исчезают только потому, что рядом кто-то однажды остался. Они не растворяются от одного разговора, одного объятия или даже от нескольких лет упрямого возвращения друг к другу. Они просто перестают управлять каждым шагом. Иногда этого уже много.

За эти годы Элиан начал понемногу общаться и с Люцифером. Поначалу – только когда их сводил Люциан. Рядом с ним они оба чувствовали себя проще: Люцифер мог перебить, Люциан – огрызнуться, а Элиану оставалось следить за спором, который, судя по интонациям, начался ещё до Земли и просто время от времени менял тему.

Наедине было труднее. Элиан слишком хорошо помнил Люцифера в моём кабинете – свободного там, где остальные старались даже дышать почтительно. Помнил и день смерти Джошуа. Но несколько встреч в коридорах и один случай, когда Люцифер бесцеремонно попросил его выйти, знакомством не считались.

Долгое время он оставался для Элиана существом из небесных шёпотов. Был рядом с восстанием. Слишком близко знал Господа. Общался с падшими. Имел отношение к Аду. В каждом слухе находился кусок правды, но ни один не объяснял, почему Люциан при нём иногда переставал ждать удара.

Люцифер, в свою очередь, знал об Элиане больше, чем было вежливо показывать. От Люциана он слышал достаточно: сначала раздражённые жалобы, потом всё более странные паузы между жалобами, а потом и вовсе такие формулировки, после которых становилось ясно – демон снова не заметил, как сказал о ком-то важном.

У Люциана вообще был особый талант: он мог пятнадцать минут доказывать, что Элиан несносен, упрям, склонен к саморазрушению и совершенно не умеет думать о последствиях, а потом вдруг добавить, что у него сегодня усталый голос. И ещё удивляться, почему на него смотрят.

– Где Люциан? – спросил Люцифер однажды прямо с порога.

Элиан дочитал строку и только потом поднял голову:

– В эту дверь обычно стучат.

Люцифер оглянулся на неё.

– Правда? Надо будет попробовать.

– Люциана нет со вчерашнего дня. Ушёл на юг.

– Его позвали?

– Нет. Сам услышал о поселении, где люди платят демонам чужими годами жизни.

Люцифер перестал улыбаться.

– Тогда хорошо.

– Что именно? – уточнил ангел, щурясь.

– Что ушёл сам. Раньше он искал любое дело, лишь бы не оставаться на месте. Теперь хотя бы выбирает, во что вмешиваться.

Элиан отложил свиток. Люцифер спросил, не говорил ли Люциан, когда вернётся, и только после этого, заметив взгляд ангела, поморщился:

– Даже не начинай.

– Я ничего не сказал.

– Но уже решил, что я волнуюсь.

– Вы дважды спросили, где он.

– Наблюдательность портит тебе характер.

– Люциан говорит то же самое.

Это Люцифера рассмешило. Он наконец вошёл, однако у стола остановился и сел лишь после короткого кивка Элиана. Неловко, почти официально – но впервые не как гость Господа, которого ангелу следовало опасаться.

– Он рассказывал вам о тексте? – спросил Элиан, чтобы заполнить возникшую паузу.

– О том, где меня назначили владыкой Ада? Разумеется, – фыркнул Люцифер. – Он ворвался ко мне с лицом существа, которому человечество впервые за века подарило настоящую радость.

– У него было хорошее настроение.

– Знаю.

Элиан нахмурился:

– Откуда?

Люцифер посмотрел на него так, будто ответ был очевиден, но всё же сказал:

– Потому что я слишком часто видел его в плохом.

Элиан опустил взгляд на свитки. Некоторое время они молчали. Это молчание оказалось странным: не уютным, не близким, но и не враждебным. Скорее осторожным. Как будто оба держали в руках разные края одной и той же вещи и пока не знали, можно ли тянуть.

– Он не любит, когда за него волнуются, – сказал Элиан.

Люцифер усмехнулся:

– Люциан много чего не любит: заботу, прикосновения, откровенность, когда его понимают раньше, чем он успевает придумать оскорбление.

Элиан всё-таки улыбнулся:

– Это похоже на него.

– К сожалению, – Люцифер задержал на нём взгляд. – Значит, тебе он тоже говорит, что всё происходящее его не касается?

– Часто.

– И ты веришь?

– Нет.

– Умный ангел.

– Он бы сказал: сомнительный.

– Он так и говорит.

Элиан мягко улыбнулся, а Люцифер откинулся на спинку стула и едва рассмеялся, ощущая, что напряжение между ними чуть спало:

– Ну вот. Первый общий язык найден.

Так их знакомство и началось: без откровений, моего имени и великих тайн – с разговора о Люциане, который снова ушёл неизвестно куда и не счёл нужным сказать, когда вернётся.

После этого Люцифер иногда заходил, если отсутствие затягивалось. Элиан, в свою очередь, мог спросить, не появлялся ли Люциан у него. Они не называли это заботой и не обсуждали между собой всё подряд. Просто перестали делать вид, что каждый обязан тревожиться в одиночку.

Подробности Люцифер выдавал осторожно. Фраза «он сидел у меня три часа, оскорбил карту южных земель и ушёл, когда я спросил, скучает ли он» могла показаться Люциану предательством. А Люцифер, как он сам утверждал, дорожил миром.

Я дорожил не миром, а возможностью не слушать его возмущение следующие пятьдесят лет. Это называется дипломатия.

Это называется трусость с красивой интонацией.

Иногда дипломатия именно так и выглядит.

Разумеется, Люциан пришёл в ужас, когда понял, что они разговаривают. Он вернулся поздно вечером, с пылью на плаще и выражением лица существа, которое уже заранее подготовило несколько жалоб на качество человеческой логики. Люцифер как раз сидел у стола, а Элиан показывал ему один из земных пересказов, где очередной автор умудрился исказить мысль Джошуа и сделал это с пугающей уверенностью.

Люциан остановился на пороге. Посмотрел на Элиана. Потом на Люцифера. Потом снова на Элиана.

– Что происходит? – осторожно поинтересовался он, напрягаясь всем телом.

Люцифер поднял глаза с самым невинным видом, на который был способен. То есть недостаточно невинным.

– Мы читаем, – просто отозвался он.

– Вместе? – с непроходящим сомнением в голосе спросил демон.

– Тебя смущает грамотность? – насмешливо спросил Люцифер, глядя на то, как взволнованно демон сканирует глазами ангела.

Люциан медленно сузил глаза, когда понял, что Элиан выглядит расслабленно, и спросил:

– Вы двое разговаривали обо мне?

Элиан аккуратно закрыл свиток и уклончиво ответил:

– Немного.

– Что значит «немного»?

Люцифер улыбнулся слишком широко:

– Мы сошлись на том, что ты сложный, упрямый и драматичный.

Люциан медленно повернулся к Элиану:

– Ты подтвердил?

– Я не спорил с очевидным, – пожал плечами ангел.

– Предательство.

– Учусь у лучших.

– Не начинай.

Люцифер выглядел почти счастливым, когда сказал:

– Как быстро он учится.

– Молчи, – одновременно сказали Элиан и Люциан.

После этого Люциан ещё несколько дней называл их союзом против своей нервной системы. И, честно говоря, был не так уж далёк от истины.

Потому что с этого момента у Элиана появился кто-то, кто помнил Люциана до падения. Не по слухам. Не по небесным предупреждениям. Не как имя, которым удобно пугать молодых ангелов, чтобы те не задавали слишком много вопросов. Люцифер помнил его живым, упрямым, нестерпимо умным, слишком юным для тех обязанностей, которые на него положили, и слишком гордым, чтобы признаться, что тяжесть иногда оказывается больше его сил.

Элиану хотелось спросить, каким Люциан был до падения, но вопросы застревали во рту. Любопытство казалось слишком похожим на попытку вскрыть чужую рану, чтобы посмотреть, как она устроена. Люцифер это заметил и время от времени сам оставлял ему небольшие, безопасные куски прошлого.

Однажды, когда Люциан в третий раз переставил кресло подальше от узкого прохода, Люцифер сказал:

– Он всегда их ненавидел. В одном небесном зале велел убрать половину колонн.

– Они мешали пройти, – отрезал Люциан.

– Господь считала, что они держат свод.

– Свод держался без них.

– После того как ты три дня доказывал это на расчётах.

Люциан отложил книгу:

– Два дня.

– И половину ночи.

– Ночь ушла на то, чтобы ты перестал давать советы.

– Я пытался спасти зал от скуки.

– Ты назвал его самовлюблённой лампой при архитекторе.

Люцифер пожал плечами:

– Зато спор сразу перестал быть скучным.

Элиан тихо рассмеялся. Оба повернулись к нему. Он сразу попытался сделать вид, что просто кашлянул. Не вышло. Люциан прищурился:

– Тебе смешно?

– Немного.

– Предательство продолжается.

Люцифер откинулся на спинку стула, наблюдая за ними с таким выражением лица, словно увидел редкое явление природы и теперь собирался непременно использовать его против обоих.

– Вы невыносимы, – сказал он с явным удовольствием.

– Ты это начал, – отрезал Люциан.

– Я многое начал. Уточняй.

Элиан посмотрел на Люцифера внимательнее. Тот улыбался, но в глазах на секунду проступила усталость свидетеля, который помнил не только смешные споры, но и всё, что случилось после них. Люцифер понял, что это заметили, и на этот раз не стал немедленно отшучиваться.

До дружбы было далеко. Элиан по-прежнему не знал, что думать о существе, которое столько лет стояло рядом со мной и видело боль Люциана раньше него. Но постепенно перестал ждать от каждого разговора скрытой угрозы. Для начала этого хватало.

Позже Люциан, конечно, пытался утверждать, что не нуждается в том, чтобы двое существ обсуждали его состояние за его спиной.

– Разумеется, не нуждаешься, – сказал Люцифер. – Поэтому мы и делаем это без твоего участия.

– Ты понимаешь, что твой ответ должен был звучать иначе?

– Нет, мне нравится именно так.

Элиан, сидевший рядом, даже не поднял глаз от свитка, когда сказал:

– Так делают смертные.

Люциан указал на ангела пальцем:

– Ещё раз скажешь – и я начну вести отчёт твоих преступлений против моей нервной системы.

– Наконец-то официальный документ, который я бы прочитал, – заметил Люцифер.

– Ты в нём будешь соучастником, – фыркнул в ответ демон.

– Великолепно. Я давно не фигурировал в приличном расследовании.

– В приличном – точно нет, – парировал Люциан, отчего Люцифер чуть не подавился воздухом от возмущения.

Элиан всё-таки улыбнулся. И вот это, пожалуй, было главным. Не то, что Люцифер начал заходить чаще. Не то, что Люциан ворчал, но не выгонял его. Не то, что Элиан постепенно переставал смотреть на Люцифера как на слух, которому случайно дали лицо. А то, что в доме снова стало возможно смеяться. Не вместо боли, не поверх неё, но рядом с ней. Так, чтобы боль не исчезала, но и не занимала всё пространство.

Дальнейшие годы жизни Элиана и Люциана на Земле мне действительно нравились больше всего.

Потому что именно тогда они впервые начали строить не просто общее выживание, а общий уклад. Кривой. Неровный. С отчётами, вмешательствами, дурацкими свитками, небесной канцелярией, человеческими бедами, Люцифером, появляющимся без стука, и Люцианом, который каждый раз возмущался так, будто сам не делал ровно то же самое. Но всё-таки это была жизнь.

И, возможно, для существ, которых слишком долго учили быть функциями чужого замысла, это было самым опасным и самым прекрасным неповиновением.

Прошли века. Они успели досконально изучить святое творчество людей, вдоволь насмеяться над гневом Люцифера, когда тот в очередной раз обнаруживал себя владыкой Ада, и продолжали хмуриться, когда люди начали использовать имя Господа против тех, кого оно, казалось бы, должно было защищать.

Еретики, ведьмы, чужаки, больные, бедные, неправильные с точки зрения сильных – человечество, увы, обладало почти безграничным талантом находить тех, кого можно было объявить опасными, нечистыми или лишними. Элиан каждый раз злился тише. Люциан – громче.

Но оба всё чаще оказывались рядом с теми, кого собирались выгнать, сжечь, осудить или заставить молчать. Один говорил мягко, но так, что людям становилось стыдно. Второй улыбался так, что стыд появлялся даже у тех, кто изначально не планировал обзаводиться совестью.

Честно говоря, Люциан был очень эффективен в вопросах внезапного появления совести.

Иногда слишком эффективен.

Это называется качество работы.

Это называется угроза с хорошей дикцией.

Не вижу противоречия.

Потом пришла чума.

Она распространялась без войска и приказов. Вчера сосед жаловался на жар, сегодня на его двери уже стояла метка, а ночью телега останавливалась у дома и забирала завёрнутое в ткань тело. Города жгли травы, закрывали ставни и звонили в колокола, пока звон не перестал что-либо означать.

Элиан в те месяцы говорил ещё меньше обычного. За него ругался Люциан.

– В доме через улицу умерли четверо, – сказал он однажды у окна. – А проповедник на площади уже объяснил, чьи грехи в этом виноваты.

Элиан стоял рядом. Внизу женщина закрывала ставни, хотя за ними уже кашляли дети. На другом конце улицы кто-то ставил знак на двери. У соседнего дома старик пытался уговорить мальчика не подходить близко к телеге, куда складывали умерших.

– Не все так делают, – тихо ответил Элиан.

– Многие.

Элиан не спорил. Он и сам видел. В те годы страх обнажал в людях всё. Одни запирали соседей в домах вместе с больными и называли это защитой. Другие оставляли хлеб у порога тех, к кому боялись войти. Одни искали виноватых: чужаков, женщин, нищих, тех, кто молился иначе или не молился вовсе. Другие, дрожа, всё равно входили в заражённые дома, потому что там плакал ребёнок.

Люди были жестоки. Люди были удивительны. И именно поэтому Элиан снова и снова не мог уйти.

Он не исцелял города целиком. Не мог. Не имел права. Да и слишком большое чудо в такие времена могло бы породить ещё больше ужаса, поклонения и охоты за теми, кого сочли бы избранными или проклятыми. Люди вообще редко довольствовались чудом как эффектом. Им сразу хотелось объяснить, кому оно принадлежит, кого возвышает, кого обвиняет и кого теперь можно выгнать за пределы стены. Поэтому Элиан делал меньше.

Он оставлял чистую воду там, где её не хватало. Подсказывал тем, кто был готов слушать, что мёртвых нужно уносить осторожнее, а грязную ткань – сжигать. Унимал жар у тех, кто ещё мог выжить. Иногда просто сидел рядом с умирающими, потому что их собственные семьи слишком боялись подойти. Он научился держать чужую руку так, чтобы человек чувствовал не чудо, а присутствие. Иногда это было важнее.

Люциан ворчал, ругался, называл людей идиотами и всё равно приносил травы, еду, тёплую ткань и вино, которое, по его словам, «предназначалось не для медицинских целей, но человечество само виновато, что довело его до такого».

– Ты опять принёс вино, – сказал Элиан, когда Люциан поставил на стол две тёмные бутыли.

– Да.

– В дом, где у людей жар.

– Именно поэтому.

– Люциан.

– Ангел, если они выживут, им всё равно понадобится забыть вкус этой недели. Если не выживут – тем более.

Элиан смотрел на него долго. Люциан отвёл взгляд первым и пробурчал:

– Не начинай смотреть так, будто я сказал что-то человечное.

– Но ты сказал.

– Ошибка формулировки.

– Конечно, – мягко отозвался ангел.

Однажды Элиан нашёл Люциана у дома, который вся улица обходила стороной. На двери стояла метка, у порога лежала нетронутая лепёшка, а на ступенях сидел демон с маленькой девочкой на руках. Он завернул её в собственный плащ. Из ткани виднелось только бледное лицо и прилипшие ко лбу волосы.

– Жар спал? – спросил Элиан.

– Недостаточно.

Элиан сел рядом и коснулся детского лба. Девочка не проснулась, но дыхание стало чуть ровнее.

– Она выживет?

Люциан следил за её грудью.

– Если бы знал, не сидел бы здесь и не считал вдохи.

Серый рассвет пах дымом и горькими травами. Где-то за квартал звонил колокол. Люциан подтянул край плаща к плечу девочки и сказал:

– Сегодня на площади опять назвали это волей Господа.

– Слышал.

– И ты ничего не скажешь?

– Скажу. Только не им. Они сейчас слушают лишь собственный страх.

Из дома донёсся тяжёлый кашель. Элиан повернулся к двери.

– Бабушка, – пояснил Люциан. – Она вынесла девочку сама и велела закрыть за ней дверь.

– Ты заходил?

– Я же не нашёл ребёнка на ступеньках случайно.

– Почему ты вышел?

– Потому что она пригрозила подняться и выгнать меня. Учитывая её состояние, я решил не проверять.

Элиан встал.

– Она не хочет, чтобы её спасали, – предупредил Люциан.

– Я не буду. Посижу рядом, пока она ещё может говорить.

Люциан посмотрел на дверь, потом на девочку и коротко кивнул:

– Иди.

За дверью почти сразу зазвучал голос Элиана – тихий, без обещаний и молитв. Люциан не разбирал слов. Девочка слабо сжала ткань у него на груди, и он накрыл её ладонь своей.

– Только попробуй умереть, – пробормотал он. – Я уже пообещал твоей бабушке, что ты доживёшь хотя бы до того дня, когда сможешь меня раздражать.

Девочка не ответила. Сделала вдох, потом ещё один. Люциан продолжил считать.

Чума отступала медленно. Сначала телега стала приезжать через день, потом раз в неделю. Открылись пекарни, на площади снова начали торговаться из-за цены на муку, но в каждом доме оставались пустые места, к которым никто не привык.

Элиан после этого говорил тише и чаще останавливался у дверей, за которыми слышал кашель. Люциан сделался особенно нетерпим к проповедникам, объяснявшим чужую смерть удобным замыслом.

– Господь не нуждается в твоей помощи, чтобы выглядеть жестокой, – сказал он одному из них.

Тот попытался возразить, но Люциан предложил сначала повторить ту же проповедь вдове, которая похоронила троих детей. Образовательная беседа на этом закончилась. Элиан всё равно назвал её угрозой.

Пережитый ужас не сделал город мудрее. Одни после него делились последним хлебом, другие требовали наказать соседний квартал, где во время чумы укрывали приезжих.

На площади у часовни мужчина с перевязанной рукой уверял толпу, что болезнь ушла только после того, как чужаков перестали пускать к колодцу. Люди слушали. Некоторые кивали – в том числе те, кому жители того самого квартала приносили воду, пока те лежали в жару.

Элиан шагнул вперёд. Люциан поймал его за рукав.

– Что ты собираешься сделать?

– Напомнить, кто выносил их мёртвых.