Королевский эспрессо с привкусом тротила

Мужчина в пиджаке усмехнулся. Уголок его рта дрогнул, но глаза остались ледяными.

— Кофе — это хорошо, — ответил он. — Но мой босс предпочитает архивы девятнадцатого века. Так что рюкзак, старик. И флешку.

Дядя прижал рюкзак к груди так, будто тот был сделан из чистого урана-235.

— Никогда! Это наследие! Это кровь Италии! Это... это мои носки!

— Дядя, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от ствола пистолета. — Отдай им рюкзак.

— Что?! — взвизгнул Амедео, поворачиваясь ко мне с выражением лица человека, которому только что предложили продать первенца за пачку сигарет. — Витторио, ты предал династию! Ты предал Кавура! Ты предал мои вяленые томаты!

— Дядя, у них пушки. У нас — мокрая Веспa и банка консервов. Отдай. Мы купим новые томаты. В супермаркете. Без тротила.

Я видел, как в его глазах мелькнула борьба. Гордость против инстинкта самосохранения. История против здравого смысла. Наконец, он тяжело вздохнул, ссутулился и медленно, с театральным стоном мученика, снял рюкзак с плеч.

— На, — буркнул он, протягивая мешок ближайшему бойцу. — Но знай: карма Савойских настигнет тебя. И она будет пахнуть орегано.

Боец взял рюкзак, открыл боковой карман и достал серебряную флешку в форме узла. Показал ее человеку в пиджаке.

— Есть, Синьор Ферро.

Ферро, — отметил я про себя. — Лоренцо Ферро. Запомнить. Если выживу, погуглю. Или напишу некролог.

— Отлично, — сказал Ферро, не опуская пистолет. — А теперь вы двое поедете с нами. Коммендаторе хочет поговорить.

Я почувствовал, как внутри меня что-то сжимается в тугой, холодный комок. Плен. Допросы. Подвалы без окон. Конец. Мой мозг, натренированный годами избегать ответственности, лихорадочно искал выход. Но выхода не было. Только туман, деревья и пять стволов.

И тогда дядя Амедео сделал то, что умеет делать лучше всего: он все испортил. Или спас. С Савойскими это одно и то же.

— Вито, — громко сказал он, и в его голосе прозвучала странная, почти детская нотка. — Помнишь, что я говорил про томаты?

Я моргнул. Мой взгляд метнулся к бойцу, который, любопытства ради, уже расстегивал основную молнию рюкзака. Его рука нырнула внутрь. Пальцы нащупали стекло.

— Что это? — спросил боец, доставая банку. Мутное масло. Красные ошметки. Стебелек базилика, плавающий на поверхности, как утопленник.

— Это... это закуска, — сказал Амедео невинным голосом, который обычно предшествует землетрясению. — Вяленые томаты. Очень острые. Рецепт Умберто Второго. Хранить в темном месте. Вдали от детей и идиотов.

Боец хмыкнул. Его пальцы сомкнулись на крышке.

Время замедлилось.

Я увидел, как металл крышки поддается. Увидел, как масло слегка колыхнулось. Увидел, как дядя Амедео медленно, почти незаметно, отступает назад. Увидел, как Лоренцо Ферро, человек в пиджаке, слегка напрягается, его ноздри расширяются, будто он уловил запах не орегано, а чего-то другого. Чего-то химического. Чего-то смертельного.

Мой мозг, обычно занятый расчетами температуры молока и графиками смен, вдруг выдал четкую, кристальную команду: БЕГИ.

Я не стал думать. Я не стал геройствовать. Я просто рванулся вперед, хватая дядю за воротник промокшего плаща и швыряя его на землю, падая сверху, прикрывая его своим телом, вжимаясь лицом в мокрую, холодную землю, пахнущую гнилью и корнями.

— ЛОЖИСЬ! — заорал я, и мой голос сорвался на хрип.

БУМ!

Мир взорвался.

Это не было кино. В кино взрывы — это оранжевые шары огня, замедленная съемка и героические прыжки. В реальности взрыв — это удар. Физический, тупой, всепоглощающий удар воздушной волны, который выбивает воздух из легких, заставляет звенеть в ушах и впечатывает лицо в грязь. Жар прошел надо мной, обжигая затылок, опаляя волосы. Земля подпрыгнула. Комья грязи, осколки стекла, капли горячего масла и что-то красное, липкое, пахнущее чесноком и кордитом, хлестнули по моей куртке, по шлему, по спине.

Звук пришел позже. Глухой, раскатистый, эхом отразившийся от холмов. Затем — крики. Не героические. Человеческие. Испуганные. Матерные.

— Porca puttana! Моя нога! — Глаза! Масло в глазах! — Где флешка?! Где рюкзак?!

Я поднял голову. Уши звенели, как церковные колокола в Страстную пятницу. В глазах плыли серые и красные пятна. Я кашлянул, сплевывая грязь и вкус жженого орегано.

Дядя Амедео подо мной шевелился. Он был жив. Очки съехали на нос, шляпа улетела, лицо было в красных брызгах, но глаза горели безумным, торжествующим огнем.

— Работает! — прохрипел он, смеясь истерическим, счастливым смехом. — Умберто не врал! Томаты работают! Витторио, мы гении! Мы чертовы гении!

— Вставай! — я рванул его за руку, поднимая на ноги. Мои колени дрожали. Руки тряслись. Адреналин впрыснулся в кровь, как чистый эспрессо в вену. — К Веспe! Сейчас!

Мы рванулись к мопеду. Туман, разорванный взрывом, начал сгущаться снова, но сквозь него я видел силуэты. Люди Ферро валялись на земле, ослепленные, оглушенные, покрытые томатной пастой и оливковым маслом. Сам Ферро стоял за стволом оливы, отряхивая пиджак, его лицо было маской ледяного бешенства. Он поднимал пистолет.

Я не стал ждать. Я перекинул ногу через сиденье, сел, вставил ключ. Дядя, кряхтя и ругаясь, вскарабкался сзади, вцепившись в мои плечи так, будто я был последним спасательным кругом в цунами.

Я ударил по кик-стартеру.

Ничего. Двигатель чихнул, кашлянул и замер.

— Давай, родная, — прошептал я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Не сейчас. Только не сейчас.

Ферро вышел из-за дерева. Пистолет поднялся. Ствол смотрел прямо на меня.

Я ударил снова. Сильнее. Вкладывая в удар всю свою злость, весь свой страх, всю свою ненависть к понедельникам, к наемникам, к истории, к собственной фамилии.

ВЖЖЖЖ-БРРРРРР!

Двигатель схватил. Заревел. Завибрировал так, что у меня заныли зубы. Дым из выхлопной трубы ударил в туман, разрывая его синей, вонючей пеленой.

— Держись! — крикнул я, выжимая сцепление, бросая передачу и выкручивая газ до упора.

Веспa рванула с места, как испуганный бык. Заднее колесо сорвалось в пробуксовку, взметнув фонтан грязи и листьев, затем зацепилось за грунт, и мы понеслись вперед, в гущу оливковых деревьев.

ПУФ! ПУФ! ПУФ!

Глухие выстрелы разорвали воздух. Пули взрывали землю в сантиметрах от заднего колеса. Одна чиркнула по багажнику, выбив сноп искр. Я не обернулся. Я не мог. Мой мир сузился до руля, до вибрации в ладонях, до просветов между стволами, до тумана, который теперь был моим единственным союзником.

Я вел Веспу не как транспорт. Я вел ее как танцор ведет партнершу в смертельно опасном танго. Влево — уклониться от ствола. Вправо — объехать камень. Газ — прыгнуть через канаву. Тормоз — занести зад, сбросить скорость, проскользнуть между двумя оливами, ветки которых хлестали по шлему и куртке, оставляя царапины и запах смолы.

Дядя Амедео орал мне в ухо, его голос срывался от восторга и ужаса:

— Влево! Влево, Витторио! Там овраг! Нет, право! Право! Кавур бы повернул право! Он всегда поворачивал право, когда австрийцы стреляли в спину! Газуй! Газуй, черт возьми! Мы Савойские, а не туристы на сегвее!

Я не отвечал. Я дышал. Вдох — выдох. Руки на руле. Колени сжимают бак. Глаза сканируют туман. Мозг просчитывает траектории. Каждая кочка отдавалась в позвоночнике. Каждый поворот заставлял мышцы бедер гореть. Веспa была живой. Я чувствовал, как она дрожит, как она сопротивляется, как она цепляется за землю стальными когтями шин. Мы были одним целым. Человек, машина и безумный старик на багажнике, цитирующий мемуары девятнадцатого века под свист пуль.

Мы вырвались из рощи. Впереди — склон холма, поросший кустарником, и внизу — лента провинциальной дороги, серая, мокрая, пустая. Пока пустая.

Я сбросил газ, накренил Веспу, входя в поворот. Гравий захрустел под колесами. Зад занесло. Я контррулением выровнял машину, чувствуя, как адреналин смешивается с чистым, животным страхом. Мы неслись вниз, набирая скорость. Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто километров в час на винтажном мопеде по мокрому склону. Это было самоубийство. Это было прекрасно.

Сзади, из тумана, вырвался черный силуэт внедорожника. Двигатель ревел, шины грызли гравий. Они догоняли.

— Они сзади! — заорал дядя. — Вито, они сзади! У них полный привод! У нас — два колеса и молитва!

— Держись крепче! — крикнул я в ответ.

Я увидел впереди поворот. Крутой, закрытый, с обрывом слева и каменной стеной справа. Идеальная ловушка. Или идеальный шанс.

Я не стал тормозить. Я выжал газ до упора, накренил Веспу так, что подножка чиркнула по асфальту, выбив сноп искр, и нырнул в поворот. Центробежная сила вдавила меня в сиденье, выжимая воздух из легких. Мир накренился. Я видел только серую ленту асфальта, каменную стену в полуметре от моего плеча и туман, разрывающийся от скорости.

Внедорожник не вписался.

Я услышал скрежет тормозов, визг шин, глухой удар металла о камень. Затем — тишина. Только рев моего двигателя и свист ветра в ушах.

Я не стал оглядываться. Я выпрямил Веспу, выехал на прямую и увидел впереди то, что искал: утренний поток. Фургон с надписью «Latte Fresco», старенький Fiat Panda, грузовик с сеном. Обычная, скучная, прекрасная итальянская провинция.

Я сбросил скорость, влился в поток, пристроившись за фургоном с молоком. Туман сгустился, скрывая нас, превращая зеленую Веспу в еще один призрак на дороге. Пули остались позади. Погоня — позади. Смерть — позади. Пока.

Я медленно выдохнул. Воздух дрожал в груди. Руки, все еще сжимающие руль, начали мелко, неконтролируемо дрожать. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту, тошноту и звон в ушах. Я чувствовал запах жженого масла, кордита, мокрой шерсти дядиного плаща и своего собственного страха. Он пах кислым кофе и потом.

Дядя Амедео похлопал меня по плечу. Его рука была тяжелой, теплой, живой.

— Ты вел ее как король, Витторио, — сказал он тихо, без театральности, без цитат. Просто констатация факта. — Как настоящий Савойский.

Я не ответил. Я смотрел на дорогу, на серую ленту асфальта, уходящую в туман. Моя тихая жизнь бариста, моя кофейня, моя пенка, моя иллюзия нормальности — все это осталось там, в оливковой роще, разорванное взрывом вяленых томатов и свистом пуль. Я больше не мог притворяться. История, которую я так старательно игнорировал, догнала меня. И она не собиралась отпускать.

— Куда теперь? — спросил дядя, перекрикивая ветер.

Я сглотнул. Горло было сухим, как пустыня.

— В Турин, — сказал я. — Нам нужно исчезнуть. Сменить одежду. Вылечить нервы. И найти того, кто умеет читать шифры девятнадцатого века, не взрывая при этом кухню.

— У меня есть контакт! — оживился Амедео. — Девушка! Реставратор! Хакер! Гений! Она взламывала серверы Ватикана, чтобы доказать, что Микеланджело был левшой! Живет в архивах! Питается пылью и энтузиазмом!

Я закрыл глаза на секунду. Открыл. Дорога все еще была там. Туман все еще скрывал нас. Веспa все еще гудела под мной, верная, живая, моя.

— Отлично, — сказал я, чувствуя, как уголок моего рта невольно дергается вверх. Не улыбка. Скорее, гримаса принятия. — Звучит как начало очень плохого анекдота. Или очень хорошей проблемы.

Я прибавил газу. Веспa отозвалась ровным, уверенным ревом. Мы мчались сквозь пьемонтский туман, оставляя позади взрывы, пули и призраков прошлого. Впереди был Турин. Впереди была неизвестность. Впереди была история, которая больше не была скучными датами в учебнике. Она была живой. Она была опасной. И, черт возьми, она пахла орегано и жженым бензином.

Я больше не был просто Вито-бариста. Я был Вито Савойский-Аоста. Потомок королей. Хранитель тайн. И, судя по всему, будущий клиент психотерапевта.

Но пока у меня была Веспa. Пока у меня был дядя. Пока у меня был тампер в кармане и дорога под колесами.

Этого было достаточно. По крайней мере, до следующего поворота.

Глава 5. Девушка, которая знала слишком много о фресках (Элена)

Старая бумага пахнет ванилью и миндалем.

Это не поэтическая метафора. Это чистая химия. Лигнин, полимер, содержащийся в древесной массе, из которой делали бумагу до середины девятнадцатого века, со временем распадается и выделяет летучие органические соединения. Если закрыть глаза и глубоко вдохнуть в подвале Государственного архива Турина, можно почувствовать запах ванилина, бензальдегида и немного — сладковатой гнили. Для большинства людей это запах пыли и скуки. Для меня это запах дома, тайн и, если повезет, очень дорогих инсайдов.

Меня зовут Элена Росси. Мне двадцать пять, я ношу свитера оверсайз, в которых теряются мои руки, и я умею подделывать мазки Караваджо так, что эксперты из Уффици плачут от умиления. Еще я умею взламывать закрытые серверы Ватикана через уязвимость в их системе управления климат-контролем. Но вот парадокс: я не умею варить пасту. Всякий раз, когда я пытаюсь сварить спагетти, они либо слипаются в единый углеводный монолит, либо превращаются в кашу. Видимо, мой мозг заточен под сложные многослойные структуры эпохи Возрождения и шифрование RSA, а не под кипящую воду и соль.

Я сидела в дальнем углу читального зала, окруженная башнями из папок с тесемками. На столе передо мной лежал планшет, модифицированный макро-сканер и увеличительное стекло в латунной оправе, которое я купила на блошином рынке у Porta Palazzo.

Официально я была здесь, чтобы изучить документы, связанные с пропавшей фреской неизвестного пьемонтского мастера XV века. Якобы она была закрашена в XIX веке, и мой «анонимный спонсор» (читай: очень богатый и очень нетерпеливый коллекционер с Кипра) хотел знать, где именно.

Но официально — это скучно. А я терпеть не могу скуку.

Пока мой скрипт парсил оцифрованные каталоги архива, я вручную листала физический гроссбух за 1859 год. Скучнейшая вещь на свете: траты на уголь для каминов, жалование конюхам, закупка сургуча. Но мой взгляд, натренированный замечать аномалии в перспективе и тенях, зацепился за одну строчку.

Почерк был не бухгалтерским. Он был резким, нервным, с характерным нажимом на перо, когда чернила чуть брызгают в конце слова. Я знала этот почерк. Я видела его на письмах, которые граф Камилло Бенсо ди Кавур писал своей любовнице, маркизе Вирджинии Ольдоини.

Я пододвинула латунную лупу.

«14 марта. Выплата синьору Мюллеру, Цюрих. 5000 лир золотом и...»

Я прищурилась. Чернила выцвели. Я достала из кармана ультрафиолетовый фонарик, щелкнула кнопкой и направила фиолетовый луч на пергамент. Невидимые глазу остатки железистых чернил слабо флуоресцировали.

«...и передача компромата на австрийского посланника. За доставку одного (1) механического шифровального диска работы мастера Брегета. Для Протокола».

Я замерла. Фонарик в моей руке дрогнул.

Механический шифровальный диск. В 1859 году. Для «Протокола».

Мой мозг, обычно работающий в режиме многозадачности, где одновременно крутятся три плейлиста, код на Python и мысли о том, не оставила ли я утюг включенным, вдруг остановился. Сфокусировался.

Граф Кавур, архитектор объединения Италии, покупал у швейцарского часовщика стимпанк-хард-диск? И платил за него шантажом? Это не просто исторический курьез. Это был Макгаффин. Тот самый «Пьемонтский Протокол», о котором шептались на темных форумах даркнета, считая его городской легендой. Считалось, что это архив, с помощью которого Савойские держали за горло всю Европу. И он был зашифрован на диске, который, судя по этому гроссбуху, физически существовал.

Я быстро достала смартфон, отключила вспышку и сделала серию макро-снимков. Раз. Два. Три. Загрузила в зашифрованное облако. Удалила из галереи.

И в этот момент ванильно-миндальный запах старой бумаги изменился.

Это произошло почти неуловимо. Сначала я подумала, что это мне показалось. Но мой нос, способный отличить оригинальный ультрамарин XV века от синтетической подделки XX века по запаху связующего масла, зафиксировал чужеродный элемент.

Дешевый мужской одеколон.

Не какой-нибудь нишевый парфюм с нотками уда и табачного листа. Нет. Это был резкий, химический, агрессивный мускус с примесью цитруса, который пытался перекрыть запах табака и оружейного масла. Пахло человеком, который покупает дезодорант в супермаркете у кассы и считает, что харизма — это когда ты громко хлопаешь дверью.

Мое сердце сделало странный кувырок, пропустив удар, а затем ускорилось до ритма техно-марша. Сто двадцать ударов в минуту. Сто тридцать.

Я не обернулась. Оборот — это ошибка. Оборот выдает, что ты знаешь. Вместо этого я медленно, плавно, будто просто потягиваясь, отклонилась назад и посмотрела на стеклянную витрину справа от меня. В ней лежала карта Савойского герцогства 1712 года. Стекло было старым, с легкой дисторсией, но его было достаточно, чтобы видеть отражение прохода между стеллажами.

Двое.

Они шли не как туристы и не как исследователи. Они двигались с той пугающей, экономной грацией, которая бывает только у хищников и людей, привыкших выбивать двери. На них были темные куртки, не по сезону тяжелые ботинки на резиновой подошве и те самые невыразительные лица, которые запоминаются только после того, как ты увидишь их в полицейском фотороботе.

Они не смотрели на книги. Они смотрели на меня.

Паника.

Обычно паника описывается как холодный пот и туман в голове. Чушь. Настоящая паника — это гиперфокус. Это когда твои органы чувств выкручиваются на максимум, и мир распадается на миллион мельчайших, невыносимо ярких деталей.

Я слышала, как резиновая подошва левого ботинка первого мужчины с тихим, влажным чмоканьем отрывается от натертого паркета. Чмок. Скрип. Я видела, как пылинки, танцующие в луче света из высокого окна, разлетаются вихрем от их движения. Я чувствовала, как холодный металл ножниц для бумаги, лежащих под моей ладонью, впивается в кожу.

Они были метрах в пятнадцати. И сокращали дистанцию.

— Синьорина Росси? — голос первого был хриплым, с легким неаполитанским акцентом. Не элита. Местная обслуга. «Шестерки», посланные проверить зацепку. — Коммендаторе Галтьери хочет с вами побеседовать о ваших изысканиях.

Галтьери. Имя, которое в определенных кругах звучало как ругательство. Теневой олигарх, коллекционер компромата и человек, который, видимо, тоже читал гроссбухи.

Мой мозг, за долю секунды до того, как адреналин ударил в мышцы, выдал мне три варианта действий. Первый: сдаться. (Отклонено. Я видела, что бывает с теми, кто сдается Галтьери. Их находят в порту, и они всегда выглядят очень неэстетично). Второй: применить боевые искусства. (Отклонено. Последний раз я занималась спортом, когда в школе мы играли в вышибалы, и меня выбили первой). Третий: использовать среду.

Я выбрала третий.

— Беседовать? — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри у меня все сжалось в тугой комок. — Я не против. Но сначала мне нужно сдать архиварию вот эти фолианты.

Я резко, с силой, от которой хрустнули суставы, толкнула тяжелый деревянный стеллаж-каталку, стоявший рядом со мной. На ней лежала стопка несортированных налоговых деклараций Пьемонта за 1848 год. Сухая, пересушенная за полтора века бумага.

Стеллаж с грохотом поехал по паркету и врезался в следующий стеллаж.

Эффект был потрясающим. Полтора века пыли, спор плесени и микрочастиц пергамента взорвались в воздухе густым, непроглядным, удушающим облаком. Это была не просто пыль. Это была концентрированная история, которая мгновенно забила дыхательные пути.

— Cazzo! — заорал первый, закашлявшись и хватаясь за горло. — Мои глаза!

Второй выхватил что-то из-под куртки. Металл тускло блеснул в полумраке. Не пистолет. Электрошокер.

Я не стала ждать. Я схватила планшет, латунную лупу и рванула вглубь архива, в узкие проходы между высокими, до самого потолка, стальными стеллажами.

— Держи ее! — прохрипел первый, кашляя так, будто пытался выплюнуть легкие.

Я бежала. Мои кеды с плоской подошвой скользили по паркету. Я знала планировку этого зала лучше, чем свою квартиру. Влево, мимо секции «Дипломатическая переписка», прямо через дверь с табличкой «Только для персонала», вниз по черной лестнице.

Шаги за спиной. Тяжелые, быстрые. Они были больше меня, их ноги были длиннее. Они нагоняли.

Я влетела в служебный коридор. Здесь пахло уже не ванилью, а хлоркой и озоном от серверов климат-контроля. Лампы здесь мигали, отбрасывая рваные, стробоскопические тени.

Стук моих собственных каблуков. Нет, я в кедах. Шлепок резины. Он отдавался в висках. Тук-тук-тук. Слишком громко. Я дышала ртом, жадно глотая прохладный, кондиционированный воздух.

Впереди — массивная противопожарная дверь. Стальная, с доводчиком.

Я проскочила в проем и, не останавливаясь, развернулась, всем весом навалившись на тяжелую стальную ручку. Дверь с шипением начала закрываться. В щель, шириной в полметра, протиснулась рука в черной перчатке, пытаясь удержать ее.

— Открывай, сука! — рыкнул голос из-за двери.

Я увидела на полу, у стены, тяжелый огнетушитель. Я пнула его ногой, он покатился, и я, подхватив его, со всего размаху ударила им по пальцам в перчатке, торчащим из щели.

Раздался хруст и вопль, от которого у меня самой заныли зубы. Рука отдернулась. Дверь с глухим, герметичным БАМ захлопнулась, и магнитный замок щелкнул, запираясь.

Я сползла по стене, прижимаясь спиной к холодному металлу, и на секунду закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, ребра вот-вот треснут. В ушах звенело.

Но радоваться было рано. Эта дверь задержит их на пять минут. У Галтьери много людей. Они обойдут через главный вход, или взломают замок. Мне нужно было уходить.

Я поднялась и побежала к запасному выходу, ведущему в переулок. Толкнула тяжелую железную дверь и вывалилась на улицу.

Турин встретил меня моросью. Мелким, противным, колючим дождем, который не льет, а висит в воздухе, пропитывая одежду насквозь за секунды.

Я оказалась в лабиринте дворов и арок. Туринские portici — крытые галереи, тянущиеся километрами вдоль улиц, — были моим единственным спасением. Я нырнула под своды, сливаясь с немногочисленными утренними прохожими.

Мой мозг, немного успокоившись после спринта, начал анализировать ситуацию.

Галтьери знал, что я ищу фреску. Значит, он отслеживал мои запросы в архиве. Он знал, что я нашла что-то не то. Но он не знал, что именно. Фотографии гроссбуха были в моем зашифрованном облаке, к которому у меня был доступ только по отпечатку пальца и сетчатке. Но сам факт моего существования теперь был под угрозой. Мне нельзя было домой. Нельзя в мою студию.

Мне нужно было найти того, чья фамилия стояла в гроссбухе. Савойские.

Я достала телефон, пряча его под полой куртки от дождя. Пальцы дрожали, когда я вводила пароль. Я открыла защищенный мессенджер и набрала сообщение своему контакту в городской администрации, парню, который был мне должен за то, что я однажды починила ему базу данных, которую он случайно залил кофе.

«Мне нужен адрес и место работы последнего известного представителя ветви Савойских-Аоста в Турине. Срочно. Вопрос жизни и смерти. И, если можно, без масонов».

Ответ пришел через минуту.

«Ты с ума сошла, Эл? Это тот самый странный тип, который варит кофе в спикизи за прачечной в Порта Палацио. 'Il Filtro'. Но его там нет. Он уехал по семейным делам часа два назад. Какая-то движуха на вилле за городом».

Я замерла под сводами аркады, глядя, как капли дождя стекают по неоновой вывеске соседней пиццерии, окрашивая мокрый асфальт в ядовито-розовый цвет.

Он уехал на виллу. Два часа назад. Галтьери послал людей на виллу. Галтьери послал людей за мной.

Значит, на вилле что-то пошло не по плану. И этот Вито Савойский-Аоста, бариста и, судя по всему, хранитель самого опасного секрета Европы, сейчас был в беде. Или сам был этой бедой.

Я убрала телефон и посмотрела вдоль длинной, уходящей в туман перспективы крытой галереи. Где-то там, в серой пелене дождя, вырисовывались силуэты. Двое мужчин. Они не бежали. Они шли методично, заглядывая под арки, сканируя толпу. И один из них держал руку в кармане куртки так, будто там лежало что-то тяжелое и смертоносное.

Они нашли меня.

Я поглубже натянула капюшон, сжала в кармане латунную лупу — мое единственное, нелепое оружие — и свернула в узкий проход, ведущий к Пьяцца Кастелло.

Мне нужно было найти этого баристу. Мне нужно было понять, что такое этот чертов Протокол. И, что самое важное, мне нужно было выжить, чтобы рассказать об этом.

Я ускорила шаг, и мои кеды тихо зашлепали по мокрому камню. Игра началась. И, судя по запаху дешевого мускуса, доносившемуся из-за спины, мои оппоненты не знали правил.