Королевский эспрессо с привкусом тротила

Я отодвинул пустой деревянный ящик. Кирпичи. Просто кирпичи.

— Ну же, ну же, — забормотал я, ощупывая кладку пальцами. — Не может быть, чтобы дед просто замуровал нас здесь. Он был параноиком, но не идиотом.

Шаги на лестнице погреба. Скрип ступеней. Луч мощного тактического фонаря скользнул по бочкам, выхватив из темноты облака винной пыли.

— Есть кто? — голос был холодным, как лед в коктейле.

Я затаил дыхание, прижавшись спиной к холодной, влажной бочке. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах. Я сжал в правой руке рукоять сабли. В левой — банку вяленых томатов. Если они найдут меня, я кину банку и буду надеяться, что фрикционный запал сработает от удара о бочку. Хотя, по правде говоря, я никогда не проверял их на практике. Вдруг король Умберто просто любил консервировать помидоры в железных банках?

Нет, не любил. Я помню, как в детстве дядя бросил одну такую банку в пруд, и она взорвалась, уложив на берег трех лягушек и оглушив карпа.

Луч фонаря метнулся влево, затем вправо. Он был близко. В трех метрах от меня. Я видел тень наемника, падающую на кирпичную стену. Высокий, широкоплечий, с автоматом, прижатым к груди.

И тут мой палец нащупал углубление. Не в кирпиче. В растворе.

Я надавил. Кирпич с тихим, влажным чмоканьем ушел внутрь, а затем сдвинулся в сторону, открывая ржавое железное кольцо, вмонтированное в каменную плиту.

Я ухватился за кольцо обеими руками и потянул. Плита не шелохнулась. Семьдесят лет ржавчины и сырости намертво склеили металл с камнем.

— Эй! Тут следы! — крикнул наемник, заметив сдвинутый ящик. Луч света ударил мне прямо в лицо, ослепляя. — Стой! Руки!

У меня не было времени думать. У меня не было времени цитировать Кавура. Я действовал на чистых инстинктах и адреналине. Я выхватил саблю из ножен — сталь со свистом рассекла сырой воздух — и вогнал острие клинка в щель между плитой и полом, используя эфес как рычаг.

— Italia farà da sé! (Италия сделает себя сама!) — заорал я, наваливаясь на рукоять всем своим весом.

Сталь заскрипела. Суставы мои затрещали. И тут, с противным, скрежещущим звуком, плита поддалась, сдвинувшись на полметра и открывая зияющий, абсолютно черный провал, из которого пахнуло холодной землей и стоячей водой.

Наемник поднял автомат.

Я не стал ждать. Я сунул саблю обратно в ножны, прижал к груди рюкзак с томатами и флешкой и, зажмурившись, прыгнул в темноту.

Полет был коротким, но насыщенным. Я почувствовал, как холодный, затхлый воздух ударил в лицо, как что-то царапнуло меня по плечу, и затем — ПЛЮХ!

Ледяная, грязная вода сомкнулась над моей головой, мгновенно пропитывая одежду и пробирая до костей. Я вынырнул, жадно глотая воздух, пахнущий тиной и ржавчиной. Над головой, в прямоугольнике света, падающего из люка, мелькнули силуэты людей. Один из них что-то кричал, другой светил фонарем в воду.

— Он ушел в коллектор! Перекройте выходы в роще! — донеслось до меня искаженное эхо.

Я не стал отвечать. Я развернулся и, шлепая мокрыми ботинками по колено в жиже, побрел вглубь туннеля, прочь от света, прочь от виллы, прочь от моей спокойной, размеренной жизни безумного инженера.

Вода была холодной, рюкзак тянул плечи вниз, а в голове, перекрывая шум капающей со сводов воды, звучала только одна мысль:

«Надеюсь, Витторио привезет с собой термос с горячим кофе. Иначе я простужусь и умру, а Савойские не должны умирать от банального насморка. Это не по-королевски».

Я поглубже надвинул на глаза свою промокшую фетровую шляпу и шагнул в абсолютную темноту пьемонтских катакомб. История Италии, как говаривал граф Кавур, пишется не чернилами. Она пишется грязью, потом и, иногда, вялеными томатами с тротилом. И сегодня мне предстояло написать целую главу.

Глава 3. Синдром выгорания наемника (Лоренцо)

Я ненавижу понедельники. Нет, это клише. Я ненавижу все дни недели, но понедельники обладают особой, концентрированной формой уныния, свойственной только корпоративным убийцам и людям, работающим в службе поддержки провайдеров.

Сегодня был вторник. Но по уровню экзистенциального отвращения он уверенно обгонял любой понедельник.

Я сидел за рулем черного Mercedes G-класса, припаркованного в тенистом переулке в двух кварталах от Виллы делле Омбре. Двигатель работал на холостых оборотах, кондиционер гнал прохладный воздух, пахнущий дорогим кожзаменителем и моим собственным разочарованием в жизни. На пассажирском сиденье лежал мой пиджак от Brioni, который стоил больше, чем годовая аренда квартиры в Турине, и который немилосердно жал мне в плечах.

Меня зовут Лоренцо Ферро. В определенных, очень узких и очень дорогих кругах меня знают как «Мастино» — Гончую. Я фиксер. Решала. Человек, который делает так, чтобы проблемы исчезали, а документы появлялись. Я не киллер. Киллеры — это грязно, шумно и привлекает внимание карабинеров. Я — хирург. Я вырезаю опухоли из реальности.

Но сегодня мой босс, Коммендаторе Галтьери, решил, что мы занимаемся не хирургией, а банальным гоп-стопом.

— Мастино, — голос Галтьери в Bluetooth-гарнитуре звучал так, будто он жевал что-то очень дорогое и вязкое. Возможно, трюфель. Или чью-то печень. — Группа Альфа на позиции?

Я вздохнул, глядя в зеркало заднего вида. Мои глаза смотрели на меня с усталостью человека, который не спал трое суток и питался только эспрессо и антацидами.

— Группа Альфа у парадного крыльца, Коммендаторе. Группа Бета обходит через оранжерею. Ждем вашей команды.

— Отлично, — промурлыкал Галтьери. — Помни, Лоренцо: нам нужен архив. Физический носитель. Флешка, диск, пергамент — неважно. Старика Савойского взять живым. Он единственный, кто знает, как расшифровать протокол. Если он будет сопротивляться... ну, ты понимаешь. Убедительные аргументы.

Я поморщился. «Убедительные аргументы». Галтьери обожал эвфемизмы. Он мог приказать сжечь деревню, назвав это «термической рекультивацией ландшафта».

— Понял, — сухо ответил я. — Но, Коммендаторе, позвольте уточнить. Мы вламываемся в дом потомка королей, чтобы украсть флешку? Это не кажется вам... немного мелким? Мы же обычно работаем с картелями и коррумпированными министрами.

В трубке повисла пауза. Галтьери не любил, когда ему задавали вопросы. Он любил, когда ему кивали.

— Лоренцо, ты знаешь, что такое «Пьемонтский Протокол»? — его голос стал тише, опаснее.

— Исторический артефакт, — пожал я плечами, хотя Галтьери этого не видел. — Что-то связанное с объединением Италии в девятнадцатом веке. Граф Кавур, Виктор Эммануил, Гарибальди. Я думал, это просто скучные даты в школьном учебнике.

— Это не даты, Лоренцо, — Галтьери усмехнулся, и этот звук вызвал у меня легкую тошноту. — Это фундамент современной Европы. Когда Кавур и Савойские объединяли Италию, они не просто воевали. Они договаривались. Они шантажировали. Они брали в долг. «Пьемонтский Протокол» — это архив. В нем лежат расписки, компромат, тайные договоры. Долги австрийских Габсбургов, компромат на Папу Римского 1860-х годов, списки тех, кто финансировал Гарибальди в обмен на земли. Это архив, который связывает нынешнюю элиту с их предками. Если мы его получим, мы сможем диктовать условия Брюсселю, Риму и Берлину. Мы станем не просто синдикатом, Лоренцо. Мы станем теневым правительством.

Я закрыл глаза. Теневое правительство. Серьезно? Мне тридцать четыре года, у меня непереносимость лактозы, хроническая бессонница и ипотека на апартаменты в Милане. Я не хочу быть в теневом правительстве. Я хочу на Бали. Я хочу лежать в гамаке, пить кокос через трубочку и не знать, как пишется слово «компромат».

— Звучит... амбициозно, Коммендаторе, — выдавил я. — Но старик Савойский — параноик. Вилла наверняка напичкана ловушками.

— Поэтому я послал лучших, — отрезал Галтьери. — Начинайте. И Лоренцо? Не disappoint me.

Связь оборвалась.

Я посмотрел на часы. 10:14. Самое время для того, чтобы разрушить чью-то жизнь.

Я нажал кнопку на рации. — Альфа, Бета. Вход. Работаем тихо.

На экранах мониторов, выведенных с камер наемников, я увидел, как Группа Альфа выбивает парадную дверь. Профессионально, быстро, с использованием гидравлического тарана. Никакого шума, только глухой удар и треск дерева. Группа Бета, тем временем, срезала замок на черном ходе в оранжерее.

Я вышел из машины, поправляя кобуру подмышкой. Мне нужно было видеть это своими глазами. Не потому что я люблю насилие — я его ненавижу, оно пачкает костюмы и оставляет неприятный осадок, — а потому что мне нужно было убедиться, что старик не сбежит.

Я неспешно прошел по аллее, усыпанной гравием. Вилла делле Омбре выглядела именно так, как и должна выглядеть резиденция обедневшей аристократии: величественно, мрачно и требующей срочного ремонта крыши. Фасад был покрыт плющом, который, казалось, пытался задушить здание.

Когда я вошел в дом, там уже пахло пылью и озоном — запахом выстрелов из электрошокеров. Группа Альфа закончила зачистку первого этажа.

— Чисто, Синьор Ферро, — отрапортовал капитан Альфы, здоровый парень с шрамом через всю щеку, который выглядел так, будто его собрали из запчастей от разных терминаторов. — Ни души. Но следы есть. Кто-то спускался в подвал.

Я кивнул, проходя в гостиную. Мой взгляд зацепился за детали. Разбитая майоликовая плитка. Опрокинутая ваза с сухими цветами. И, что самое странное, на полу лежал осколок севрского фарфора. Я присел, поднял его. На осколке была видна часть герба.

Савойские, — подумал я. — Они разбили свой же фамильный сервиз. В спешке.

— Он в подвале, — сказал я, вставая. — Спускаемся.

Лестница в подвал была узкой, каменной, скрипящей под нашими тактическими ботинками. Воздух здесь был другим: сырым, тяжелым, пахнущим старым железом и... кофе?

Мы вошли в бункер. И я замер.

Это было не просто хранилище. Это был музей безумия. Мушкеты соседствовали с кофемашинами. На верстаке лежали разобранные платы и старинные пергаменты. А в центре комнаты, за отодвинутым портретом какого-то хмурого мужика в жабо, зияла ниша с массивным сейфом. Над сейфом мигала красная лампочка.

— Вот это я понимаю, ретро-футуризм, — пробормотал один из бойцов, разглядывая сейф.

Я подошел к верстаку. На нем лежал паяльник, мотки проволоки и... пустая банка из-под вяленых томатов. Я понюхал ее. Пахло орегано и... тротилом?

— Не трогать банки! — рявкнул я, и бойцы инстинктивно отшатнулись. — Этот старик, похоже, не просто параноик. Он инженер-террорист.

Мы прочесали бункер. Люк в полу был открыт. Из него тянуло сыростью.

— Он ушел в дренаж, — сказал капитан Альфы, светя фонарем в черную дыру. — Выходит в оливковую рощу.

Я посмотрел на часы. 10:27. Старик двигался быстро для человека его возраста.

— Бета, перехватить в роще! — скомандовал я в рацию. — Альфа, со мной. Мы идем за ним.

Мы спустились в коллектор. Вода была по колено, холодная и вонючая. Мой дорогой костюм (ну, точнее, тактические брюки, стилизованные под костюм) мгновенно промок. Я почувствовал, как внутри меня закипает глухая, холодная ярость.

Я ненавижу эту работу, — подумал я, шлепая по воде. — Я ненавижу Галтьери. Я ненавижу Савойских. И больше всего я ненавижу, что у меня нет аллергии на сырость, потому что сейчас бы я просто чихнул, ушел на больничный и лежал дома.

Мы брели по туннелю минут десять. Лучи фонарей выхватывали из темноты крыс, которые смотрели на нас с немым осуждением, и старые кирпичные своды.

Внезапно впереди послышался шум. Голоса.

— ...и я говорю тебе, Вито, что Кавур был масоном! Все эти его треугольники на портретах! — это был голос старика. Громкий, возмущенный, театральный.

— Дядя, заткнись и гребешь, — ответил второй голос. Молодой, уставший, саркастичный.

Я жестом остановил своих людей. Мы прижались к стенам, выключив фонари. Впереди, метрах в пятидесяти, виднелся прямоугольник света. Выход из коллектора.

— Работаем аккуратно, — прошептал я. — Старика берем живым. Молодого... по обстоятельствам.

Мы бесшумно двинулись вперед. Я достал пистолет с глушителем. Не потому что хотел убивать, а потому что таков протокол.

Когда мы вышли из туннеля, мы оказались в густой оливковой роще. Туман здесь был еще гуще, он висел между деревьями, как вата.

Посреди рощи стояла винтажная Vespa, выкрашенная в зеленый цвет. Рядом с ней, отряхиваясь от воды и ругаясь на чем свет стоит, стоял старик в промокшей фетровой шляпе и желтом рюкзаке. А молодой парень, Вито, как его назвал дядя, пытался завести мотор.

— Вито, я тебе говорю, они нас слышали! — кричал старик, размахивая руками. — У них собаки! Я чувствую запах овчарок!

— Дядя, у них нет собак, у них просто насморк от сырости, — огрызнулся Вито, пнув кик-стартер. Мотор чихнул, но не завелся.

Я вышел из тумана, держа пистолет наготове. Мои люди окружили их, взяв в полукольцо.

— Доброе утро, синьоры, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал вежливо, но твердо. — Боюсь, ваша прогулка окончена. Руки вверх, пожалуйста. И отойдите от мопеда.

Старик замер, медленно поворачиваясь ко мне. Его глаза за толстыми очками расширились.

— А! Люди в дорогих костюмах! — воскликнул он, указывая на меня пальцем. — Я знал! Галтьери послал своих псов! Скажи своему хозяину, что Савойские не сдаются!

Вито медленно выпрямился. Он был ниже меня, худее, но в его взгляде не было страха. Только бесконечная, вселенская усталость и легкое раздражение.

— Послушайте, — сказал Вито, поднимая руки, но не до конца. — Мы просто хотели уехать. У нас нет никаких флешек. Дядя просто любит конспирологию. Отпустите нас, и я куплю вам всем кофе. Хороший кофе. Не из автомата.

Я усмехнулся. Парень пытался договориться. Это было мило. И наивно.

— Кофе — это хорошо, — ответил я. — Но мой босс предпочитает архивы девятнадцатого века. Так что рюкзак, старик. И флешку.

Старик прижал рюкзак к груди. — Никогда! Это наследие! Это кровь Италии!

— Дядя, отдай им рюкзак, — тихо сказал Вито.

— Что?! — взвизгнул Амедео. — Витторио, ты предал династию!

— Дядя, у них пушки. У нас — мокрая Vespa и банка томатов. Отдай.

Я нахмурился. Банка томатов?

Старик, тяжело дыша, медленно снял рюкзак и протянул его мне. Я кивнул одному из бойцов, и тот подошел, забрал рюкзак.

— Отлично, — сказал я, не опуская пистолет. — А теперь флешка.

— Она в боковом кармане, — буркнул старик.

Боец открыл карман, достал серебряную флешку в форме узла и показал ее мне.

— Есть, Синьор Ферро.

Я кивнул. Миссия выполнена. Почти.

— А теперь, — сказал я, глядя на Вито, — вы двое поедете с нами. Коммендаторе хочет поговорить.

Вито вздохнул. Глубоко, так, как вздыхают люди, которым предстоит очень долгий и очень скучный день.

— Слушайте, — сказал он. — Я не знаю, кто такой Коммендаторе, но у меня смена в кофейне через два часа. Если я опоздаю, мой босс удержит стоимость овсяного молока из моей зарплаты. Может, мы просто разойдемся?

Я посмотрел на него. В его глазах была такая искренняя тоска по нормальной жизни, что у меня на секунду защемило где-то в груди. Я понял его. Я тоже хотел, чтобы меня просто отпустили.

Но правила есть правила.

— Садитесь в машину, — жестко сказал я. — И не пытайтесь бежать. Мои ребята стреляют лучше, чем варят кофе.

Вито посмотрел на дядю. Дядя Амедео посмотрел на Вито. И в этот момент я увидел, как уголок рта старика дрогнул в едва заметной ухмылке.

— Вито, — громко сказал Амедео. — Помнишь, что я говорил про томаты?

Вито моргнул. Его глаза расширились.

— Дядя, нет...

Но было поздно.

Боец, державший рюкзак, решил проверить содержимое. Он расстегнул молнию и сунул руку внутрь. Его пальцы нащупали банку.

— Что это? — спросил он, доставая стеклянную банку с мутным маслом и красными ошметками.

— Это... это закуска, — сказал Амедео невинным голосом. — Вяленые томаты. Очень острые.

Боец хмыкнул и, не глядя, открутил крышку.

Я увидел, как Вито рванулся вперед, хватая дядю за руку и падая на землю.

— ЛОЖИСЬ! — заорал Вито.

Я инстинктивно нырнул за ствол ближайшего оливкового дерева.

БУМ!

Взрыв был не таким сильным, как в голливудских фильмах, но достаточно мощным, чтобы выбить землю из-под ног. Волна жара, осколки стекла и облако едкого, пахнущего орегано дыма накрыли поляну.

Когда дым рассеялся, я увидел, что трое моих бойцов лежат на земле, оглушенные, покрытые красной жижей и оливковым маслом. Боец с флешкой и рюкзаком вообще исчез — его отбросило в кусты.

А посреди поляны, оседлав винтажную Vespa, сидели Вито и Амедео. Мотор Vespa на этот раз завелся с первого раза, издав злобный, торжествующий рев.

— Arrivederci, синьор Ферро! — крикнул Амедео, поправляя съехавшую набок шляпу. — Передавайте привет Галтьери! И скажите ему, что его костюм ему не идет!

Вито, держась за руль, бросил на меня последний взгляд. В этом взгляде было извинение, насмешка и обещание, что мы еще встретимся.

Затем Vespa рванула с места, взметнув облако пыли и листьев, и скрылась в тумане, оставив после себя только запах тротила, жареного чеснока и моего полного, абсолютного провала.

Я медленно встал, отряхивая пиджак от земли и оливкового масла. Мои бойцы стонали, приходя в себя.

Я достал телефон и набрал номер Галтьери.

— Да? — голос босса был нетерпеливым. — Архив у вас?

Я посмотрел на кусты, где валялся мой боец с пустым рюкзаком. Флешки не было.

— Коммендаторе, — сказал я, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается. — У нас небольшие технические трудности.

— Какие еще трудности, Мастино? — прорычал Галтьери.

Я вздохнул, глядя на следы шин, уходящие в туман.

— Синьор Савойский... угостил нас закусками.

В трубке повисла мертвая тишина.

Я убрал телефон в карман. Моя жизнь, и без того не сахар, только что превратилась в горький, пережаренный эспрессо. И мне предстояло выпить его до дна.

Я повернулся к своим людям.

— Подъем, — устало сказал я. — Садитесь в машины. Мы едем в Турин.

— Зачем, босс? — простонал один из бойцов, вытирая томатную пасту с лица.

— Потому что, — ответил я, садясь в G-класс и заводя двигатель, — нам нужно найти бариста, который умеет варить кофе с тротилом. И, кажется, я знаю, где его искать.

Mercedes тронулся с места, увозя меня прочь от оливковой рощи, прочь от провала и навстречу самому странному, самому абсурдному и, возможно, самому опасному преследованию в моей жизни.

Синдром выгорания достиг своей финальной стадии. Теперь мне оставалось только одно: сгореть красиво.

Глава 4. Веспa, пули и вяленые томаты (Вито)

Туман в Пьемонте не просто скрывает дорогу. Он ее пожирает.

Я гнал «Зеленую Молнию» — мою Vespa 1964 года, перекрашенную в британский гоночный зеленый и тюнингованную до состояния, при котором любой инспектор ASL упал бы в обморок от одного взгляда на карбюратор — по узкой проселочной дороге, ведущей к Вилле делле Омбре. Ветер, даже сквозь визор шлема, бил в лицо холодными, влажными пальцами. Двигатель ревел на шести тысячах оборотов, вибрируя так, что у меня немели бедра и звенели зубы. Я чувствовал каждый камешек под колесами, каждый поворот руля, каждое биение поршня. Эта Веспa была не транспортом. Она была продолжением моей нервной системы. И сейчас моя нервная система кричала матом на трех языках.

Двадцать минут. Я обещал дяде двадцать минут. Я уложился в восемнадцать. Но когда я увидел впереди, сквозь серую пелену, силуэт фамильного особняка, мое сердце сделало неприятный кульбит.

У парадного крыльца стояли три черных внедорожника. Двери были распахнуты. На гравии валялись гильзы. Не от боевых патронов — от электрошокеров или сигнальных. Но сам факт их присутствия говорил об одном: я опоздал. Или, что хуже, я приехал ровно вовремя, чтобы стать свидетелем конца нашей семейной истории.

Я сбросил газ, выжал сцепление и свернул с дороги в оливковую рощу, окаймляющую виллу с тыльной стороны. Двигатель заурчал тише, превратившись в низкое, угрожающее ворчание. Я заглушил мотор, откинул подножку и снял шлем. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, пахнущий мокрой землей, гниющей листвой и чем-то еще... чем-то химическим. Озоном. И страхом.

Я вытащил из кармана куртки латунный тампер. Восемьсот граммов холодной, увесистой правды. Пистолетов я не признавал. Пистолеты требуют лицензии, чистки, моральных дилемм и умения целиться. Тампер требовал только одного: размаха и отсутствия совести. Я сжал его так, что костяшки пальцев побелели, и двинулся сквозь деревья.

Оливковые стволы, искривленные веками, стояли как молчаливые стражи. Туман цеплялся за ветви, превращая рощу в декорации к дешевому хоррору. Я ступал осторожно, стараясь не хрустеть сухими ветками. Мои кроссовки скользили по влажному мху. Дыхание я задерживал, выдыхая только тогда, когда шум ветра заглушал звук.

И тогда я услышал голоса.

— ...и я говорю тебе, Вито, что Кавур был масоном! Все эти его треугольники на портретах! — голос дяди Амедео, хриплый, возмущенный, театральный, резал туман, как ржавая пила.

Я ускорил шаг, раздвигая мокрые ветки. Впереди, у старого каменного водостока, зияющего черной пастью в склоне холма, стоял он. Дядя Амедео. Промокший до нитки, в съехавшей набок фетровой шляпе, в желтом рюкзаке, который выглядел так, будто пережил ядерный апокалипсис и решил, что ему этого мало. Он отряхивался, как мокрый спаниель, и ругался на пьемонтском диалекте, перемежая проклятия с цитатами из мемуаров Гарибальди.

— Дядя! — шепотом позвал я, выходя из-за ствола.

Он вздрогнул, резко обернулся, и его очки запотели от облегчения.

— Витторио! Кровь моя! Ты приехал! Я знал, что Савойская кровь не подведет! Хотя, честно говоря, я рассчитывал на вертолет. Или хотя бы на Fiat Panda с полным приводом. Но Веспa... это стильно. Это по-нашему.

— Где рюкзак? — я не стал тратить время на сантименты. Мой взгляд сканировал периметр. Туман. Деревья. Тишина. Слишком много тишины. — Флешка у тебя?

Дядя Амедео хмыкнул, похлопывая себя по внутреннему карману промокшего плаща, и с хитрым видом подмигнул.

— Флешка-то у меня, Витторио! Я же не идиот, чтобы носить «Наследие» в рюкзаке с носками! Я переложил серебристый узел в карман, пока ты отвлекал этих корпоративных шакалов разговорами про латте-арт! А в желтом мешке остались только старые шарфы и муляжи томатов. Пусть Галтьери наслаждается взрывом хлопка и шерсти!

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение на секунду отпускает челюсть. Дядя был абсолютным безумцем, но гениальным.

— Отлично. Тогда садись. Уезжаем. Сейчас же.

Я развернулся к Веспe, уже мысленно просчитывая маршрут: вниз по холму, через виноградники, на провинциальную SP-42, затем влиться в утренний поток фургонов с молоком и надеяться, что туман скроет наш зеленый силуэт.

Но вселенная, как известно, обладает отвратительным чувством юмора.

— Доброе утро, синьоры.

Голос прозвучал справа. Спокойный. Вежливый. Холодный, как лед в мартини.

Я медленно повернулся.

Из тумана, как призраки в тактической экипировке, вышли пятеро. Впереди стоял мужчина в дорогом, но уже испачканном грязью пиджаке. Лицо усталое, глаза мертвые, поза расслабленная, но готовая к рывку. В руке — пистолет с глушителем, направленный в землю, но не спущенный с предохранителя. Профессионал. Из тех, кто убивает не из злобы, а из графика.

— Боюсь, ваша прогулка окончена, — продолжил он. — Руки вверх, пожалуйста. И отойдите от мопеда.

Дядя Амедео замер. Его глаза за толстыми линзами расшились, затем сузились, затем снова расширились. Он медленно поднял руку и указал на незнакомца пальцем, как прокурор на суде.

— А! Люди в дорогих костюмах! — воскликнул он, и в его голосе зазвенел неподдельный, почти радостный ужас. — Я знал! Галтьери послал своих псов! Скажи своему хозяину, что Савойские не сдаются! Мы отступаем тактически! Как Наполеон под Ватерлоо! Только в обратную сторону!

Я медленно поднял руки. Не до конца. Локти согнуты, ладони открыты. Поза, которая говорит: «Я не угрожаю, но и не собираюсь умирать стоя». Мой мозг работал на перегрузке, перебирая варианты. Пятеро. Глушители. Тактическая выучка. У меня — тампер и Веспa с разгоном до восьмидесяти километров в час по прямой. Шансы: ноль целых, хрен десятых.

— Послушайте, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Сарказм — моя броня. Если я шучу, значит, я еще жив. — Мы просто хотели уехать. У нас нет никаких флешек. Дядя просто любит конспирологию и вяленые помидоры. Отпустите нас, и я куплю вам всем кофе. Хороший кофе. Не из автомата. С правильной пенкой. Я даже латте-арт сделаю. Лебедя. Или единорога. Что сейчас в тренде у наемников?