Лопанье мыльных пузырей

– Чё ты сказки рассказываешь!

– Не веришь? А давай на спор! – к моему удивлению, он легко принял вызов.

– На что спорим? – уже с сомнением в голосе спросил я.

– На твой чёрный пистолет.

Пистолетов у меня было два. Один я сделал сам из обрезка доски, забив гвоздик вместо курка, и выстрелы приходилось имитировать звуком «дфф». Второй – металлический, с двигающимся затвором – мама купила в универмаге. Если этот затвор оттянуть назад, открывалось место для закладки ленты с пистонами. Когда нажимали на курок, раздавался громкий хлопок, даже с дымком! А без пистонов выстрелы не так впечатляли: они оборачивались глухими щелчками, и на расстоянии противник мог их просто не расслышать. Поэтому мне опять приходилось выкрикивать при выстреле верное «дфф», чтобы наверняка поразить врага.

Этот пистолет я выклянчил у мамы мольбами и слезами. Она долго не хотела его покупать – денег и так катастрофически не хватало, а тут ещё я со своим каждодневным нытьём: купи да купи. Мама поначалу оставалась тверда как кремень: нет, и не проси. Но что-то в небесной канцелярии пошло не так – вняли не её твёрдости, а моим слезам: я всё-таки получил пистолет в подарок на день рождения, да ещё с двумя коробками пистонов. Радости моей не было границ! Первое время на ночь я даже клал его под подушку, нежно поглаживая холодную сталь, пока не получил от мамы взбучку:

– Ты же не на войне и не злобный маньяк, чтобы спать с пистолетом! Ну-ка, клади его к игрушкам!

Кто такой маньяк, я не понимал, но думал, что это, наверное, кто-то плохой – на уровне фашиста, раз мама упоминает его в связи с войной. На мои робкие возражения я получил категорический ответ:

– Не уберёшь пистолет из-под подушки – выкину его в мусорку!

И мне волей-неволей пришлось выполнить мамино требование…

Меня ещё удивило, почему Валдур сам не мог сделать себе пистолет, ведь папа его был мастер на все руки. В их семье был автомобиль «Москвич 401» серого цвета. Я сам случайно увидел, идя на речку мимо гаражей, что находились в конце барака, как его отец в одном из боксов красил пульверизатором корпус москвича со снятыми дверями, окнами и сидениями, а мотор, весь разобранный, отдельными деталями аккуратно был уложен вдоль стены... Но возможно, не все навыки работать руками передаются от отца сыну, или же Валдуру самому неохота было заниматься изготовлением пистолета.

Я любил эту изящную игрушку, очень дорожил ею. Поэтому поставить на кон в споре с Валдуром покупной пистолет для меня было немыслимо. Я сглотнул слюну, чтобы как-то прийти в себя, и нарочно безразличным тоном произнёс:

– Нет, за чёрный пистолет мама будет ругаться – это она его купила.

– А ты скажи, что потерял, – Валдур оставался настойчив как дятел.

– Она не поверит – знает, как я его берегу.

– Ну и что, что не поверит? Ты всё равно скажи – потерял.

– Ты специально требуешь такой дорогой залог, зная, что я откажусь, – и тогда тебе не придётся бежать по щебню! – высказал я удачно пришедшую в голову мысль.

Но Валдур не обиделся, он лишь весело засмеялся, и это меня совершенно обескуражило.

– А без спора пробежать слабо? – всё же нажал я.

– Без спора неинтересно. Ладно, давай спорить на твой деревянный пистолет.

Его упрямство меня пугало. Значит, он точно пробежит по острым камням, и я со стопроцентной вероятностью лишусь вещи, сделанной собственными руками. Но с другой стороны, новый пистолет всегда можно выстругать, навык уже есть. А вот купить металлический – это точно из области фантастики, о таком маме даже заикаться не стоит.

– Хорошо, – согласился я. – Ставлю свой лучший, любимый, обожаемый пистолет против того, что ты не пробежишь по щебню.

Я специально набивал цену обычной выпиленной деревяшке и вытянул руку ладонью вверх. Валдур не пожал её, а по-пацански, как заправский спорщик, слегка ударил сверху своей ладонью.

Дорога, засыпанная щебнем, начиналась от пятой квартиры и тянулась до одиннадцатой – именно этот участок был размыт дождями до глубоких колдобин. Мы с Валве сели на моё крыльцо у девятой квартиры, чтобы видеть весь путь Валдура.

Валве была младше нас – крепко сбитая девочка, по малолетству ещё с кругленькими ножками-колёсиками и пухлыми, как пончики, щеками. Я называл её Муна, что по-эстонски означает «яйцо». Как-то её мама, тётя Люся, услышала эту кличку и принялась меня ругать:

– Какая она тебе Муна! Её имя – Валве!

Как будто я сам не знал! Но Муна мне нравилось гораздо больше, да и девочка не возражала – всегда охотно откликалась на это имя…

– Что думаешь, Муна, пробежится твой братец босиком по камням? – сидя рядом, я приобнял её за плечи.

– Валдур ничего не боится, – она застенчиво поёжилась, немного отстраняясь. Маленькая ещё, а свою девичью суть уже показала.

Я всё же надеялся, что Валдур просто бравировал и не побежит. У меня мурашки бежали по телу, стоило только представить, как боль от острых камней неумолимо пронизывает ступни. Валдур встал за пять метров до начала щебёнки, расстегнул рубашку и вытащил её из спортивных штанов с отвислыми коленками. Он посмотрел на небо, сделал глубокий вдох и с места рванул в нашу сторону.

Я видел его сжатые губы, выкаченные от напряжения глаза, развевающиеся на ветру полы рубашки и стремительный, яростный бег. Он летел как птица! Словно парил над щебнем, и казалось, его ступни вообще не касаются острых граней. Это было удивительное, невероятное зрелище, которое не укладывалось в голове, потому что бежать босиком по таким камням казалось невозможным.

То ли Валдур действительно не чувствовал боли, то ли каким-то образом отключал сознание, не придавая ей никакого значения, – для меня это до сих пор остаётся загадкой. За один только восторг от увиденного мне не жалко было отдать даже покупной металлический пистолет. Но уговор есть уговор – и я честно отдал ему деревянный.

16.

Вот так и надейся на своё ощущение! Психолог из меня тогда был никакой. Остановился бы вовремя, глядишь, не потерял бы пистолет. Произошедшее должно было чему-то меня научить, но через некоторое время я опять наступил на те же грабли. И снова с Валдуром – он был ещё тот спорщик.

У Валеры с Сашкой в огороде росла шикарная яблоня, заслонявшая ветвями почти половину участка. Плоды на ней были самыми сладкими в нашем районе. За то время, что мы стали жить без отца, я успел попробовать яблоки почти изо всех здешних садов. Только с тех огородов, где территорию охраняли собаки, достать лакомство не удавалось – соваться туда было небезопасно.

В один из августовских дней мы играли в прятки около Валериного дома. Крупные, с красными прожилками яблоки манили наш взгляд своей спелостью.

– Ты можешь нас яблоками угостить? – не мудрствуя лукаво, спросил Валдур.У них в огороде тоже росла яблоня, но плоды на ней были кислыми.

– Мама не разрешает рвать, – вздохнул Валера.

Для меня этот вздох означал, что сам он вовсе не против.

– Мы и не будем рвать, соберём только упавшие с дерева, – предложил я.

Набрать полные пазухи нам не удалось: Валерина мама выскочила из дома и принялась нас ругать. Мы дружно убежали к своему бараку, то и дело оглядываясь, не пойдёт ли она следом. Но ей хватило и того, что она просто выставила нас из огорода.

Многие плоды оказались червивыми, но это не мешало нам наслаждаться их медовым вкусом. Я ел, аккуратно откусывая и обходя порченые места, а огрызки выкидывал. Сок переспелых яблок аж тёк по губам. А Валдур ел своё яблоко целиком.

– Там же черви! – воскликнул я, видя, как он снова смачно откусывает яблоко.

– Ну и что? – его беспечность меня озадачила.

– Как что! Червей-то можно и не есть.

– С яблоком их совсем не чувствуешь, – пожал он плечами.

– Может, вкусом их и не чувствуешь, но глаза-то видят этого жирного белого червя! – я никак не мог успокоиться.

Стоило только представить извивающуюся кольчатую плоть у себя во рту, как у меня изнутри начала подниматься диафрагма и перехватило дыхание.

– Артур, ты что, такой брезгливый? – засмеялся Валдур. – Я видел по телевизору, что в Азии едят и насекомых, и змей, и никто от этого не умер. А во Франции вообще едят лягушек – это ещё и деликатесом считается.

– Но не живых же они лягушек едят! – вскричал я. – Ты и дождевого червяка можешь заесть яблоком?

– Конечно, – невозмутимо ответил Валдур, – никакой разницы нет, червяк он и есть червяк.

– Это только слова!

– А спорим, что съем? – предложил он.

Мне бы, дураку, отказаться, но авторитет старшего (а я был старше Валдура года на два, и в детском возрасте это ощутимая разница) не должен был развеяться. Мой отказ в пацанском понимании приравнивался бы к трусости. Я замялся, решая, спорить или нет, и тут Валдур меня добил:

– Струсил, что ли?

–Почему? Не-ет, – нарочито протяжно ответил я, скрывая раздражение от того, что меня силком втягивают в это пари. – На что спорим?

И тут меня словно накрыло дежавю.

– На твой чёрный пистолет.

Эффект разорвавшейся бомбы! Всё повторялось один в один, как в прошлом споре с его триумфальным бегом по щебёнке. Даже подсознание включилось, предупреждая: «Тогда ты проиграл, не спорь – ведь и сейчас останешься ни с чем!» Но мы редко умеем слушать свой внутренний голос.

– Я тебе уже говорил: пистолет купила мама, и на него спорить не буду, – отрезал я.

– Но если не на что спорить, тогда это не спор, – резонно возразил Валдур и тут же нашёлся: – Давай так: если я съем червяка с яблоком, то ты повторишь – тоже съешь. Идёт?

Пасовать было стыдно, и я, скрепя сердце, согласился, хотя подсознательно уже знал, что Валдур выиграет это пари. Откуда во мне взялась эта уверенность – не объяснить. Оставалось лишь психологически настроить себя на пренеприятнейшую процедуру.

Так оно и случилось. Валдур, долго не раздумывая, отковырнул придорожный булыжник и выудил из сырой земли двух небольших дождевых червей. Одного он сразу зажал в кулаке, а второго положил на яблоко и откусил как можно более огромный кусок. От одного вида того, как он жуёт, во мне стала подниматься тошнота. Я едва сдерживал рвотные позывы, но вида не подавал – только всё чаще сглатывал слюну.

Улыбаясь, Валдур протянул мне фрукт и демонстративно положил на него извивающегося червяка.

«Если смог Валдур, то смогу и я», – промелькнуло в голове, и эта мысль ободрила меня, придала сил. Но я всё равно тянул последние секунды перед экзекуцией.

– Что будет, если я откажусь? – спросил я, надеясь на чудо.

Валдур весело засмеялся:

– Значит, ты трус – боишься какого-то червячка. Но спор есть спор. Раз проспорил, значит, должен выполнить уговор.

– Говоришь, должен? – Я крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть эту гадость. – Тогда смотри!

И я откусил почти половину яблока вместе с извивавшимся на нём червём. Но из-за слишком большого куска жевать оказалось неудобно: он намертво застрял между зубами. Я самим нёбом чувствовал шевеление червяка и как мог пытался поскорее разжевать эту массу, чтобы немедленно проглотить. Корчась от брезгливости, я всё-таки справился с задачей, чем несказанно позабавил своего оппонента.

С тех пор в спор с Валдуром я больше никогда не вступал. Да и не только с ним – ни с кем и никогда.

Глава 4. В поисках смелости

17.

Но случилось так, что моя ссора с Калью по истечении времени лопнула как мыльный пузырь – стоило бывшему другу лишь проявить ко мне внимание. Время обладает одним добрым свойством: оно успокаивает душу. Нанесённые обиды постепенно стираются или выглядят уже не такими острыми. Возможно, кем-то свыше в нас заложено прощение обидчиков, и оттого жизнь движется по своей начертанной спирали…

Наше примирение произошло в крайне неловкой ситуации.

Два длинных деревянных строения, приспособленные под уличные туалеты, были выстроены между бараками – в начале и в конце улицы. В каждом имелось по четырнадцать кабинок с одной стороны и столько же с другой. Чувство стыда всегда овладевало мной, когда приходилось туда идти. Я долго просматривал улицу и, если никого не оказывалось поблизости, быстрым шагом добегал до своей вожделенной двери. В этот раз мне повезло: во дворе не было ни души. Но стоило мне устроиться внутри, как вдруг сверху раздался весёлый голос Калью:

– А что ты тут делаешь?

Я поднял голову. Калью сидел, свесив ноги, на деревянной перегородке и откровенно смеялся. Его вопрос и меня рассмешил:

– А то сам не видишь! Ты-то зачем туда залез? Больше лазить негде, что ли?

– Отсюда вид хороший, – ухмыльнулся он.

– Нашёл веселье: смотреть, как другой на горшке напрягается, – я опять почувствовал мимолётный укол стыда.

– Не заморачивайся. У меня к тебе дело…

– Что за дела могут быть в туалете? –перебил я его.

Откуда во мне взялось столько смелости перечить Калью, я и сам не понял. Скорее всего, давняя обида переросла во что-то новое, и это «новое» придало мне решимости.

– Ладно, – согласился он, – давай выходи и сходим к насосной, покажу кое-что.

Он спрыгнул с перегородки и вышел на улицу. А меня охватило острое чувство радости за вновь склеенную дружбу.

Через некоторое время я уже был на другой стороне барака и спускался к насосной. Калью сидел у самой воды и при виде меня махнул рукой, приглашая сесть рядом.

– Смотри, что у меня есть, – он вынул из нагрудного кармана пару папирос.

Такие папиросы бывали и у моего отца. Я вспомнил, как он при помощи раздвижной втулки наполнял пустые гильзы табаком. Сначала раскрывал втулку надвое, высыпал на неё табачную крошку, а затем, сложив приспособление в трубку, одним концом вводил его в бумажный патрон и проталкивал содержимое стержнем – вроде толстого обрезанного гвоздя. Мне всё это оказалось знакомо по той причине, что как-то раз отец дал мне строгое задание набить табаком все папиросы в его портсигаре.

– Думаешь, я папирос не видел? Нашёл чем удивить, –засмеялся я.

– Может, ты и видел, – Калью смачно сплюнул в воду, – а курить-то пробовал?

– Курить? – я помотал головой. – Нет.

– Для чего-то же взрослые курят. У меня отец, когда навещает, всегда курит, и мама заодно с ним. Я у неё эти папиросы и стянул. Пора и нам взрослыми стать.

Калью неумело воткнул папиросу в рот, едва не выронив её, и нашарил в кармане коробок со спичками. Зажжённую спичку он поднёс к табачному концу и изо всех сил начал дуть. Но папироса не зажигалась.

– Ты неправильно делаешь, – сказал я, – дай попробую.

Он протянул мне вторую, но как я ни пыжился, выдувая из себя воздух, она тоже не разгоралась. На память вдруг пришло, как курил отец: глубоко затягиваясь, так что кончик сигареты становился ослепительно-красным, он лишь после этого выдыхал клубы дыма.

– Попробуем тянуть в себя, – предложил я.

Приложив горевшую спичку к бумажному патрону, я сделал вдох, и – о чудо! – сразу почувствовал едкую горечь. В ту же секунду я зашёлся в кашле, сильно поперхнувшись. Калью повторил за мной эту процедуру и тоже зажёг свою папиросу. Мы принялись тянуть дым и картинно выпускать его, точно заправские курильщики, вот только внутрь, в лёгкие, его не заглатывали. Что именно взрослые находили смачного в этом занятии, мы так и не поняли. Когда огонь дошёл до картонного мундштука, весь рот горел от нестерпимой горечи.

Я пришёл к твёрдому выводу: курение – это медленное отравление организма, и лучше к папиросам больше никогда не притрагиваться.

– А теперь мы стали немного взрослыми? – спросил я у Калью.

– Один шаг сделан, но этого мало, – ответил он, бросая окурок в реку.

Вслед за ним я зашвырнул свой.

– Взрослые всегда при делах, – продолжил Калью рассуждать. – Вот и нам надо заняться чем-нибудь серьёзным.

– А как же поиски сокровищ? – напомнил я о нашей главной цели.

Надо признаться, в то время, пока длился разлад с другом, я о скрытых богатствах вообще не помышлял. Эта идея совершенно померкла на фоне нанесённой им обиды, но сейчас я был готов опять приступить к её реализации.

– Можно продолжить, – согласился Калью. – Только знать бы где. Для начала надо бы стать сильными, потому что придётся много лазить по разным развалинам.

– По каким развалинам? – не понял я.

– Хотя бы старой фабрики, что у моста. Ты там когда-нибудь искал?

– Нет, одному неинтересно, – слукавил я, скрывая панический страх ходить в одиночку на разрушенный временем старинный завод, казавшийся мне краем земли.

– А ну-ка попробуем, залезешь ли ты на стену этого здания? – Калью показал на насосную.

Мы поднялись к верхней стене, смотревшей на наш барак. Там он, цепляясь за выступы известняка, ловко взобрался на самый верх. Мне пришлось повозиться и покряхтеть, но всё же с огромным трудом я одолел эту стену и сел у края – двигаться дальше не хватало духу.

Наклонная крыша насосной зияла провалами, сквозь которые обнажались трухлявые стропила. Из середины каменной кладки выходила металлическая труба с разветвлениями, на которых висели керамические бобышки-изоляторы. К ним были прикреплены алюминиевые провода, тянувшиеся от соседнего здания – новой кирпичной насосной. Калью уверенно встал на ноги и медленно двинулся по узкой (как мне казалось) стене к этой трубе.

Мне было страшно смотреть на друга: я безумно боялся, что одно неловкое движение сорвёт его вниз. Сам я попробовал продвигаться ползком, сидя на стене, но Калью уже дошёл до цели и, увидев мои манипуляции, приказал:

– Так не пойдёт! Надо встать и идти на ногах. Иначе откуда смелости взяться? Сидя каждый дурак сможет!

Я уже собрался было отказаться от такой опасной проверки, но брошенное вскользь «каждый дурак» покоробило меня, точно удар кнута. «Я не дурак», – упрямо внушил я себе и, собрав все остатки воли, стал медленно приподниматься. Калью стоял, держась за трубу, и смотрел на меня. Мне его ободряющий взгляд казался издевательской ухмылкой, безмолвным вызовом: «Вряд ли ты это сделаешь». Я огляделся и неожиданно поймал себя на мысли, что стоять на стене не так уж и страшно – она оказалась довольно-таки широкой.

Маленькими, осторожными шажками я двинулся вперед. Когда я, весь вспотевший от пережитого ужаса, жадной рукой схватился за спасительную трубу, Калью дружески хлопнул меня по плечу:

– Молодец! С этого момента ты не должен бояться высоты.