Лопанье мыльных пузырей

Долго идти не пришлось. Метров через тридцать ход начал сужаться, и ещё пару метров мы преодолели на корточках. Посветив вперёд, мы увидели тупик – глухую кирпичную кладку. Я ещё подумал тогда: надо же, не поленились ведь взрослые дяди заделать лаз, пробираясь сюда чуть ли не полз-ком! Это ведь и кирпичи нужно было приволочь, и ведро с раствором…

Когда мы выбрались наружу, я вспомнил про его обещание рассказать о каких-то сокровищах.

В моём воображении сокровища неизменно ассоциировались с сундуком, обитым железными полосами и наполненным зо-лотыми монетами. Это был отпечаток в памяти – яркая кар-тинка из какой-то книги, которую мама читала нам на ночь. Там царь Кощей, худой и костлявый, с большими алчными глазами и загребущими руками, был изображён над открытым сундуком, полным золота. Мама часто читала перед сном нам с сестрой сказки. Так я узнал все произведения Пушкина: и про царя Салтана, и полную поисков своей любимой поэму о богатыре Руслане, и про Золотого петушка, и про Золотую рыбку.

«Вот бы нам найти сокровища, – подумал я тогда. – Мы бы выбрались из нужды, и мама купила бы мне велосипед». Иметь собственный велосипед – это была заветная мальчишечья меч-та, которая так никогда и не осуществилась…

– Что ты говорил там про сокровища? – спросил я Калью.

– Папа мне рассказывал, что разбойники часто прятали награбленное в потаённых местах или под землёй, – деловито ответил Калью. – Они делали зарубки и отмечали на картах место, чтобы потом клад можно было легко найти.

– У тебя что – карта есть про эти развалины? – меня очень удивил его ответ.

– Жаль, что нет, – он вздохнул, но тут же воскликнул: – Но кто его знает, место-то подходящее для тайника! А вдруг ка-кой-нибудь грабитель взял да и спрятал здесь добычу? Пред-ставь, мы бы тогда точно её нашли!

9.

Потом Калью рассказал услышанную от отца историю про за́мок Тоолсе. Много-много лет назад его построили рыцари какого-то ордена на самом берегу моря. (Я так и не понял, что за орден и как можно в нём состоять, ведь ордена вешаются на грудь, но вопроса задавать не стал, чтобы Калью не поднял меня на смех). За́мок охранял дорогу к крепости Раквере. Яко-бы между ними даже прорыли подземный ход – на случай осады. Владелец замка приказывал зажигать ночью ложные маяки, и корабли, шедшие на эти огни, непременно садились на мель. Рыцари замка брали суда на абордаж, грабили их, а людей либо захватывали в плен ради выкупа, либо продавали в рабство, либо вообще убивали.

Награбленных сокровищ скопилось в замке несметное коли-чество. И вот случилась война, которую потом назвали Ли-вонской. Замок Тоолсе осадили русские войска царя Ивана Грозного. Чтобы сохранить сокровища, осаждённые спрятали большую часть богатств в этом подземном переходе, а вход взорвали, чтобы никто не смог догадаться о его существова-нии.

Я с открытым ртом слушал рассказ Калью. Он не был хоро-шим рассказчиком, но моё воспалённое воображение всё до-рисовало само. Я представлял в уме картины далёкого про-шлого: рыцари в железных доспехах с расшитыми красными крестами на белых плащах; боевые кони, закованные в броню, с громким ржанием встающие на дыбы; обоюдоострые дву-ручные мечи и арбалеты с натянутыми тетивами; длинные копья и неприступная твердыня Тоолсе с развевающимися флагами и вымпелами на сторожевой башне; трактир на бере-гу моря, где вербовали пьяных моряков на корабли, и костры вдоль побережья, имитирующие ложные маяки; бурное море и тревожные сигналы с тонущего судна; стремительный абор-даж и пронзительные крики атакующих; захват заложников и полные сундуки с драгоценностями, спрятанные после глубо-ко под землёй и ждущие своего часа, когда их наконец найдут и вскроют…

– Значит, сокровища так и не были найдены? – спросил я Калью после его рассказа.

– Этого не знает никто. Папа говорил, что про находку дра-гоценностей история умалчивает. Возможно, после взрыва входа в подземный туннель это место со временем затерялось, ведь и владельцу замка пришлось все карты уничтожить, что-бы враги не смогли ничего найти.

– Тогда откуда твой папа узнал про сокровища? – удивился я, но тут же был осмеян Калью.

– Ха, да ты, оказывается, Фома неверующий! У меня нет причин не доверять своему папе, запомни это!

Посрамлённому, мне оставалось в ответ только смолчать. Конечно, мой отец не играл на скрипке и таких захватываю-щих историй мне не рассказывал. Он в это время находился в местах отдалённых, где-то в Коми, и валил лес. А маме присы-лал в месяц то три, то пять рублей, чему она каждый раз горь-ко удивлялась: «Он совесть в тюрьме окончательно потерял». Мы жили бедно, на одну мамину зарплату стрелочника. По-этому найти сокровища стало для меня идеей фикс. Одно огорчало – их местонахождение не было подкреплено картой.

10.

В поисках сокровищ мы с Калью решили в ближайшее время обследовать все развалины: и первой цементной фабрики, и второго цементного завода. Начали с завода, так как он нахо-дился прямо за нашим домом, за высоким бетонным забором. Через него можно было легко перелезть, забравшись на рос-ший рядом дуб, а спуститься на другую сторону – по грубо сколоченной кем-то деревянной лестнице. Тут же начинались железнодорожные пути: здесь был тупик с приёмным бунке-ром, куда пригоняли вагоны с солью.

… Соль – она и в Африке соль. Как-то раз мы набрали её полные карманы, унесли в свой тайный штаб и хранили в ста-рой жестяной коробочке из-под печенья. Позже мы использо-вали эту добычу, присыпая жаренную на углях дымящую кар-тошку, и с удовольствием её ели.

По другую сторону тупиковой железнодорожной ветки стоя-ло здание приёма песка, облицованное волнообразным шифе-ром. Сразу за ним, через бетонную дорогу, по которой КрАЗы вечно возили песок и глину, красовались внушительные кор-пуса старого завода. Их стены были на совесть выложены из-вестковым плитняком и почти не пострадали от времени, вот только крыш у зданий не было.

Мы с Калью облазили все здания вокруг. Если можно было пробраться внутрь, то залезали или через окна, или через пло-хо заколоченные двери, и тщательно обшаривали каждое по-мещение. В некоторых комнатах ещё стояла старая контор-ская мебель: ободранные деревянные столы со сломанными стульями, комоды с вынутыми и разбросанными по полу ящи-ками, этажерки со скомканными бумагами. Всё это было по-крыто толстым слоем серой пыли и въевшегося цемента. Фильтры на заводских мельницах в те годы толком не работа-ли, и микроскопическая цементная пыль обволакивала не толь-ко примыкающие здания, но и накрывала плотным ковром весь ландшафт окрестностей.

– Здесь мы ничего не найдём, – подытожил наши поиски Ка-лью.

– Ты так думаешь? – возразил я.

– Тут и думать нечего: никто не будет прятать сокровища в комнатах, куда можно легко попасть. Надо искать входы, ко-торые ведут под землю.

Естественно, я с ним полностью согласился.

11.

Перепачканные пылью и цементом, мы вышли на улицу. У торца одного глухого здания, не имевшего на стенах ни окон, ни дверей, мы обнаружили лестницу, ведущую вниз, к двери ниже уровня земли. Проход был захламлён строительным му-сором – досками, кирпичами, огрызками шиферных плит, ка-кими-то трубами разных размеров. Лестница создавала полное впечатление непроходимости. Но нас с Калью было так про-сто не провести: сокровища манили своей неприступностью, и мы дружно принялись освобождать проход к заветной двери. Не обращая внимания на мелкие порезы на руках и стоявшую столбом пыль, через некоторое время мы всё же добрались до цели. Но здесь нас ждало разочарование: на двери висел большой амбарный замок.

– Какого чёрта! – воскликнул я. – Только зря всю работу проделали!

– Зря ничего не бывает, запомни! – назидательно произнёс Калью. – Ведь до двери мы добрались. Осталось только её открыть.

– А нас не поругают, если сломаем её?

– А кто будет ругать? Ты кого-то здесь видишь? Или сам кому-то скажешь? – он засмеялся, и мне опять стало неловко, что я попал впросак со своим вопросом.

Замо́к был старым, полностью заржавевшим, с удлинённой дужкой – таких я ещё никогда не видел, а сама дверь была обита металлическим листом. Что и как тут ломать – можно было просто свихнуться, но Калью долго не раздумывал. Он нашёл среди вынесенного нами мусора довольно длинную толстостенную трубу, просунул её в дужку замка и стал тя-нуть что есть силы. Но какие силы у десятилетнего мальчиш-ки!

– А ну-ка подсоби! – сквозь пыхтение проговорил Калью.

Я ухватился за трубу как мог, и мы вместе навалились на неё всем весом. Что-то звякнуло внутри – видно, от наших отча-янных усилий не выдержал внутренний язычок. Он хрустнул с сухим треском, и мы дружно повалились в толстый слой це-ментной грязи. Полностью испачкавшиеся, но безумно до-вольные своим успехом, мы отворили потаённую, как мне то-гда казалось, дверь.

Помещение встретило нас букетом зловонных запахов под-вальной сырости и бархатной плесени на стенах. На стене напротив виднелся второй дверной проём, но уже без двери – она лежала тут же на полу, сорванная с петель то ли человече-ской рукой, то ли временем. А дальше мы разглядели какую-то внушительную конструкцию, но её очертания едва угадыва-лись в слабом, едва проникающем свете. Поэтому мы решили перенести обследование подземелья на следующий день, ко-гда снова возьмём с собой из дома фонарики.

12.

На следующий день во всеоружии, которое заключалось в принесённом Калью фонарике и моей свече (так как батарейки моего фонарика окончательно сдохли, а новые мама и не ду-мала покупать), мы храбро нырнули в затхлое помещение подвала.

– А где фонарик? – удивился Калью, увидев вытащенный из моего кармана огарок.

– У него лампочка сломалась, а новую ещё не купили, – со-врал я, потому что говорить о бедности маминого кошелька было стыдно.

Калью-то пришёл в другой, чистой одежде, а на мне были всё те же единственные спортивные штаны с вытянутыми колен-ками. Зачем ему было знать о затеянной мною ночью стирке перепачканных вчера вещей? Я сделал это только для того, чтобы не огорчать маму и получить возможность снова прий-ти на поиски так необходимых нам сокровищ.

– Лампочки не ломаются, – назидательно поправил меня Ка-лью, – они перегорают. А спички взял?

– Конечно! Как без них! – обрадованно вскричал я, радуясь, что хоть что-то оказалось в мою пользу.

Я зажёг свечку, Калью включил фонарик, и мы двинулись навстречу кромешной темноте. Луч света выхватил из мрака покрытый цементной пылью длинный ленточный конвейер, уходивший далеко вперёд по подземному туннелю. Пешеход-ный проход оставался только справа. Причудливые тени от пламени свечи дрожали на осклизлых стенах, отчего душа невольно вздрагивала. Чем дальше мы уходили от входа, тем глубже страх заползал в сердце. Но я упрямо шёл за Калью, прикрывая ладонью дрожащий язычок огня, чтобы его слу-чайно не задуло сквозняком. Не знаю, много ли было пользы от этого света – дальше своего носа я всё равно ничего не видел, – но пламя свечи придавало мне сил. Огонёк словно согревал и охранял меня в этой подземной пасти.

Калью тыкался фонариком во все укромные места под кон-вейером. От его света пользы было больше: в жёлтый круг бегающего луча попадали сгнившие обломки досок, металли-ческие болванки, колотые кирпичи и небольшие кучки клин-керных шариков – видимо, они осыпались с ленты, которая до сих пор была завалена ими. Шарики мне очень понравились своей правильной круглой формой, и я запихал в карманы штанов целую горсть. Калью, глядя на меня, усмехнулся:

– И нужны они тебе?

– Пусть будут, пригодятся.

Мы медленно пошли дальше. Через семьдесят-восемьдесят метров пол туннеля плавно ушёл уклоном вниз. Выход позади нас маячил крохотной точкой, которая вот-вот готова была исчезнуть. Темнота давила нависшим потолком, затянутым многочисленной паутиной. Я уже не замечал боли от капаю-щего на пальцы горячего воска. Страх, что мы можем оказать-ся в полной темноте (перегорит свеча, сядет батарейка), ста-новился в душе навязчивым господином, перехватывая дыха-ние. Я задышал глубоко и часто, ни на шаг не отставая от друга. Луч его фонарика казался волшебной палочкой, кото-рая вела нас за собой.

Через некоторое время, тянувшееся как в замедленной съём-ке, мы почти дошли до конца туннеля – путь дальше преграж-дала вода, натёкшая, вероятно, из грунтовых источников. Там, где заканчивалось это подземное озеро, луч фонарика осветил глухую стену, в центре которой виднелся лаз, намертво зало-женный кирпичом.

– Я так и думал, что здесь мы ничего не найдём, – сказал Ка-лью. – Какой дурак будет прятать сокровища на старом заво-де?

– А там, за кирпичами? – многозначительно спросил я, ука-зывая на кладку.

Мне уж очень хотелось казаться сообразительным, как Ка-лью, но мои робкие предположения были тут же высмеяны:

– Ха! Только представь: спрятать там богатство, потом где-то надыбать кирпичей и раствора… Это сколько же раз нужно бегать туда-сюда! Место приличное, но ненадёжное. Раз мы сюда так легко попали, то и другим это будет нетрудно со-вершить.

Он резко развернулся, ненароком задев меня плечом. Тлею-щий огарок свечи, которую я и так с трудом удерживал оне-мевшими пальцами, выскользнул, упал в грязь и потух. От мо-ей храбрости, висевшей на тонкой ниточке воли, не осталось и следа. Меня затрясло, словно я подцепил африканскую ли-хорадку. Самовнушением я пытался убедить себя, что дрожу от подземного холода, но горькая правда заключалась в том, что мне до смерти хотелось бежать из этого подвала на волю – на свет, к тёплому солнцу. Самое нехорошее было в том, что, как мне показалось, Калью заметил мой страх.

– Ты что затрясся? Боишься темноты? – спросил он меня.

В ответ я не смог проронить ни слова, только утвердительно закивал.

– Это можно исправить. Знаешь, как учат плавать? Кидают человека в воду, и он начинает барахтаться, пока не поплывёт, – с этими словами Калью выключил фонарик.

Пугающая тьма мгновенно обволокла нас своими объятиями, даже далёкое светлое пятно выхода куда-то пропало. Для меня это было равносильно могиле. А могил и мертвецов я боялся больше всего на свете.

Я едва не завыл истошным криком, но, слава богу, вовремя удержался – Калью снова включил фонарик и весело засмеял-ся.

– Как видишь, не произошло ничего страшного. Есть свет – нет света, – и он принялся попеременно то выключать, то включать фонарик.

Мои страхи медленно стали уползать обратно в свой улиточ-ный домик, но я продолжал глубоко и прерывисто дышать.

– Ладно, – сказал Калью, видя моё незавидное состояние, – пойдём отсюда. Только не хнычь, ведь мужчины не плачут. Ты ведь хочешь быть мужчиной?

Он ждал ответа, а у меня в сознании всплыло воспоминание об отце – его нахмуренный взгляд, устремлённый на мои мок-рые глаза во время строгого разговора, и те же самые слова: мужчины не плачут… С колоссальным усилием я проглотил подкатывающий к горлу комок и опять утвердительно кивнул.

– Что? Уже и говорить не можешь?

– М-могу, – наконец выдавил я из себя. – Только немножко испугался неожиданной темноты.

Хоть страхи пока и притаились за жиденькой дверью, они могли в любой момент выскочить из ракушки. Мне пришлось что было сил держать эту дверь закрытой, и моя внутренняя оборона увенчалась успехом.

Когда мы вышли на улицу и повесили на дверь сломанный замок, Калью дружески похлопал меня по плечу:

– Сокровища подождут, они как лежали спрятанными, так и лежат. А вот из тебя мы будем изгонять ненужные страхи. Чтоб ты больше никакой темноты не боялся. Согласен?

– А как ты будешь их изгонять? – не понял я.

– Что-нибудь придумаем, – и он загадочно подмигнул.

13.

Калью свои обещания в долгий ящик не откладывал…

Пока он занимался обязательными музыкальными уроками по требованию матери, я носился с другими ребятами по нашему двору, играя в войнушку. Валдур и Валве – брат и сестра из шестой квартиры – вместе со Стасиком были немцами, а я с Сашкой и Валеркой, братьями с Первой линии, – русскими партизанами. Братья всегда приходили играть на нашу улицу. Возможно, потому, что у нас было где разгуляться: широкая улица, большая песочница, дуб с тарзанкой. У всех имелись самодельные деревянные пистолеты. Только у Стасика был автомат, который из сосновой доски выстругал ему отец. Ста-сик им очень дорожил и никому не давал. Мы своими пистоле-тами часто обменивались – это считалось залогом вступления в игру, а он никогда этого не делал. Но в команду мы его всё равно принимали – чтобы народу было больше.

Партизаны прятались, а немцам нужно было их найти и обез-вредить. Мы убегали за сараи, скрываясь за штакетниками дров, или хоронились в высоких лопухах, пока зондеркоманда шла по следу. Убитыми считались те, в кого попадали шари-ком репейника. Каждый раз игра заканчивалась одинаково: Стасик начинал спорить, что в него не попали или что именно он первым застрелил противника. Не желая признавать себя побеждённым, он уходил на своё крыльцо и сидел там как нахохлившийся индюк.

Однажды, когда игра была в самом разгаре, возле мусорного бачка мы нашли несколько больших картонных коробок. Саш-ка – по росту самый маленький среди нас – догадался одну из них надеть на себя. Пробежав несколько метров, он опустился на коленки и полностью скрылся внутри. Идея мне понрави-лась, и я тоже схватил коробку. Но если Сашке с его неболь-шим ростом ничего не стоило спрятаться под картоном, то мне пришлось сжаться, словно сдутому воздушному шарику, чтобы в ней уместиться. Через плотную перегородку было слышно, как мимо пробежали наши противники, переговари-ваясь друг с другом громким шёпотом.

Их голоса затихали по мере отдаления, и я уже хотел было сбросить с себя ненавистную картонку, как вдруг кто-то на неё сел. Поначалу я подумал, что враги всё-таки обнаружили меня и сейчас возьмут в плен. Но этот кто-то и не думал сле-зать. Я затрепыхался, пытаясь приподняться и выбраться из неволи, но вес сидящего не позволил этого сделать. Я почув-ствовал себя покойником, лежащим в гробу с прихлопнутой крышкой, или килькой, запечатанной в консервную банку, – это сравнение почему-то казалось отраднее, чем мысли о мертвеце. Страх замкнутого пространства пронизал все фиб-ры сжавшейся от испуга души, и меня с отчаяния бросило в пот. Колокольчик, висевший в дверях моего улиточного доми-ка, пронзительно зазвенел в ушах.

– Ладно, ваша взяла – сдаюсь! – почти задыхаясь, прокричал я.

Но в ответ услышал идиотский смех Калью:

– Посиди ещё в коробке, чтобы побороть свои страхи!

– Калью! Выпусти меня отсюда! – взмолился я и стал ещё сильнее дёргаться.

Но мой друг оставался непреклонен, как выпущенная стрела охотника, летящая к своей цели. Тёмная волна отчаяния властным победителем полностью овладела моей душой. Хоть глаза и так ничего не видели в темноте, мне показалось, что стало намного темнее, словно мир проваливался в какую-то бездну, откуда шансы на возвращение были ничтожно малы. Я дрыгался из последних сил, как бьётся в припадке безумия больной эпилепсией. Колокольчик страха звенел и звенел в ушах, пока мои истошные крики не превратились в жалобный всхлип.

То ли картонная коробка была изготовлена на совесть, то ли не хватало моих мальчишечьих сил, чтобы распрямить ноги и пробить бумажную стенку, но мне никак не удавалось вы-рваться из проклятого плена, в который сам себя добровольно загнал. Липкий пот – этот верный спутник страха – уже пол-ностью покрыл моё тело осклизлостью, отчего заточение ста-ло невыносимо неприятным и мучительным. Мои конвульсии слабели, хотя попыток освободиться я не прекращал. Силы были почти на исходе, когда сквозь удушающую пелену за-мкнутости донеслись слова Калью:

– Пора успокоиться и не придумывать себе страшилки. Ты в коробке и должен понимать, что в ней не останешься, что обязательно оттуда скоро вылезешь…

Он ещё чего-то говорил, стараясь продлить эту экзекуцию по преодолению страха, но слова отскакивали от меня как от стенки горох. Я не улавливал ни смысла, ни того, чего он до-бивается, держа меня взаперти. Наконец, полностью обесси-лев, я затих и перестал дёргаться. Мутная волна необъяснимо-го ужаса несла моё воображение по тёмным коридорам неиз-вестности, словно я проваливался в какую-то подземную глубь. В этой черноте далеко впереди маячил тусклый свет. Он приближался медленно, точно мутный молочный туман. Сильно зажмурив глаза, чтобы не видеть, что за ним скрыва-ется, я всё же почувствовал, как этот свет неумолимо меня настиг.

Чем я зрел – непонятно, но сквозь эту пелену перед зажму-ренными глазами вырисовался висевший в воздухе чёрный ящик, в котором я с ужасом распознал гроб. Крышка его мед-ленно открывалась, и вся эта картина разворачивалась в мою сторону огромным зевом, желавшим меня проглотить. Зажатая в темницу душа такой участи не желала…

Откуда взялись силы, я и сам не понял: ноги пробили картон-ную коробку, словно пушинку, и я выпрямился во весь рост. Голова и ноги теперь торчали из неё, как палочки в квадрат-ном мякише хлеба. Страх улетучился сам по себе, как будто его и в помине не было. Когда я открыл глаза, яркое солнце ослепило меня, но краешком глаза я всё же успел заметить удивлённый взгляд Калью.

Подошли мои партизаны – Сашка с Валеркой, держа на изго-товку деревянные пистолеты. Игра в войнушку показалась мне теперь далёким событием, словно она проходила не сейчас, а неделю назад.

– Артур, ты чего тут разлёгся? – голос Валеры дошёл до ме-ня, будто протяжное мычание коровы. – Война-то ещё про-должается!

– Видишь, всё проходит и ничего страшного нет, – это уже был голос Калью с его неизменной усмешкой превосходства. – В коробке ты, сто процентов, не остался бы – так зачем запус-кать в себя страх?

– Да пошёл ты к чёрту! – я был зол дальше некуда, пережи-тый ужас заточения буквально стёр меня в порошок.

Я до сих пор думаю, что эксперимент Калью не был удачным – он лишь заронил в мою душу страх замкнутого простран-ства.

– Да ладно тебе, успокойся, – Калью попытался по-дружески обнять меня за шею, но я с ненавистью сбросил его руку со своего плеча.

– Ты мне больше не друг! – выкрикнул я от глубокой обиды, и на глаза непроизвольно стали наворачиваться слёзы.

Всеми силами я старался их сдержать, чтобы не показать свою слабость перед Калью, и даже отвернулся. Но он всё же успел заметить моё перекошенное лицо и опять усмехнулся. Вот эту его ухмылку я стерпеть уже не мог. Со всех ног я бро-сился прочь – от него, от своих партизан, от этой проклятой игры в войнушку.

Прибежав домой, я забился лицом в подушку на диване и дал волю слезам. Обида и злость терзали меня: как мог он, кого я искренне считал лучшим другом, так издеваться надо мной? Я же мог потерять сознание, в конце концов – просто задох-нуться в этой ужасной картонной коробке! А у него на уме были лишь одни насмешки. Неприятие поступка Калью, обер-нувшегося потерей единственного друга, привело мою душу в полное отчаяние…

Глава 3 Валдур

14.

Прошло какое-то время. С Калью я не общался, хотя часто видел его на улице. Злость на него прошла сама собой – я даже не заметил, как постепенно стал наблюдать за окнами его квартиры, чтобы увидеть бывшего друга. Почему так случилось, я и сам не мог себе объяснить. Скорее всего, с ним было гораздо интереснее, чем с другими ребятами нашего двора. Они, кроме как играть в песочнице или гоняться в горелки, ничего не признавали. Так сказать, «законопослушные» детки, по требованию родителей никогда не покидавшие дворик перед крыльцом.

А мы с Калью были вольными птицами: у обоих не было отцов, а матерям, загруженным основной и домашней работой, зачастую некогда было углядывать за нашими играми и перемещениями. Строгость, конечно, была, но выявлялась она только словами и наставлениями: то нельзя, это нельзя, и обязательно быть дома к девяти часам вечера.

Мы были предоставлены улице, и она корректировала наши поступки, составляя характер из мелких крупинок умозаключений в сложных ситуациях. Что правильно, а что неправильно – взвешивалось на «внутренних весах», и решения принимались интуитивно. Восторг и уважение вызывали те действия, которые ты сам никогда не смог бы выполнить.

15.

Как-то на нашу улицу, чтобы подправить дорогу в колдобинах, привезли машину крупного щебня и раскатали его трактором «Беларусь». Ходить босиком по обновлённой дороге было мучительно больно. Как древний дед, охая и ахая, я босым добирался от лестницы дома до двери сарая, пригибаясь каждый раз, когда наступал на острый камень. Мои телодвижения увидел Валдур и громко рассмеялся, указывая на меня пальцем своей сестре Валве.

– Артур, ты чего спотыкаешься?

– Так больно же! – я мгновенно вспыхнул от его усмешки. – Сам попробуй пройди по щебёнке.

– Я могу здесь даже пробежаться, – засмеялся он в ответ, чем поверг меня в изумление.

– Пробежаться? Босиком по камням? – Валдур меня задел, и я специально стал его подзадоривать: