Лопанье мыльных пузырей

Теперь, осмысливая случившееся, я прихожу к банальному выводу: за ослушанием, как и за любым другим проступком, даже самым мелким, неотвратимо следует наказание Пусть даже и не от отца.

Но случился день, который отложился в памяти долгой радостью. Отец с соседом, дядей Витей из тринадцатой квартиры, на его машине «Виллис» с тентованной крышей привезли большой картонный ящик. Дядя Витя мне очень нравился: он был добрым, с неизменной улыбкой на лице. Один раз, сняв с машины тент, он покатал на этом «Виллисе» по всему двору всех ребят, кто был в то время на улице. Мы уселись друг на друга на заднем сиденье и кричали от восторга каждый раз, когда колесо попадало в колдобину и нас капитально трясло.

Как оказалось, родители купили в рассрочку телевизор «Рекорд-6». До этого пару раз дядя Антон с тётей Раей из пятой квартиры приглашали в праздники нашу семью на просмотр какого-то художественного фильма. Для меня это было погружением в волшебное действо: ящик показывал картинки, как когда-то в кинотеатре. Просмотр всегда сопровождался выпивкой и закусками. Со стола из еды и нам с сестрой кое-что перепадало. Но близко к телевизору нас не подпускали: мы с их сыном Стасиком должны были есть и прозябать на кухне, а мне так хотелось хоть одним глазком взглянуть на военные фильмы.

Где-то на заводе отец раздобыл длинную металлическую трубу (сам изготовил антенну по каким-то схемам на мятой бумажке) и установил её за окном со стороны реки, прикрепив к краю крыши заранее приготовленными хомутами. При настройке антенны я сидел перед телевизором, а отец крутил трубу, ловя нужный сигнал. Странно, что ни мама, ни отец толково не смогли объяснить мне работу телевизора: зачем нужна антенна и почему её надо крутить. Но подсознательно эти действия отложились в памяти короткими понятиями: радиоволны, антенна, телевизор.

Теперь наша семья как бы поднялась на следующий уровень – не нужно было больше проситься к соседям на фильмы или концерты в наступающие праздники.

Запоминающимся событием был в знойный летний день семейный поход на морской пляж. При виде моря меня будто охватило дежавю: в сознании всплыл каменистый берег, бьющиеся в белой пене волны и далёкий корабль на кромке горизонта. Где-то я уже это видел и пережил, но уцепиться и следовать дальше за памятью никак не удавалось. Как не удавалось и в частых попытках вспомнить, почему я там оказался – без мамы и отца, в окружении таких же по возрасту детей...

Но так как поход был новым впечатлением, он вскоре заслонил все «старые» картинки.

Шли по тропинке через парк, которая вывела к братской могиле с большой красной звездой сверху. Здесь были похоронены воины обеих войн: Гражданской 1918–1922 годов и Второй мировой. Потом крутая дорога шла вниз (это место получило название Кукерпалли мяги); и опять тропинка в лес, которая привела к разломанному деревянному мосту. Кое-как лежали незакреплённые доски, и было страшно смотреть на бежавшие потоки бурлившей реки. Но отец – сестру на руках, меня на спине, а маму за руку – перевёл всех через старый мост. Со временем его починят, а позже и вовсе заменят на новый, металлический.

Отец любил прикладываться к бутылке, часто устраивал посиделки у нас в доме с друзьями или у соседей, нередко заканчивавшиеся дебошами и драками. На праздники он варил из мальтозы пиво и ставил его бродить в металлической канистре с манометром на крышке и краником внизу. Нам с сестрой иногда втайне нравилось наливать это пиво из краника в большую отцовскую кружку. Оно лилось густой белой пеной, но, отстоявшись, превращалось в тёмную горькую жидкость. Это действо, когда из полного стакана слоёной пузырчатой массы на самом дне образовывалось пиво всего на два-три глотка, всегда завораживало нас своей химией.

На работе в депо тоже не обходилось без выпивки, даже во время смены. Трезвым он постоянно что-то мастерил для дома, копался в огороде и, хоть нами с сестрой особо не занимался, по крайней мере не трогал и не задевал. Но стоило ему выпить – он делался злым, придирчивым и совершенно не выносил, если его приказания не выполнялись.

Запомнился случай, когда сильно пьяный отец заставлял нас с сестрой пообедать. Он налил в тарелку холодный молочный суп с макаронами, нарезал солёную селёдку и бросил её туда же. Эту бурду я есть не мог, хоть и никогда не был привередливым в еде. Но под тяжёлым отцовским взглядом, превозмогая тошноту и отвращение, кое-как всё съел. Потом весь день у меня сильно болел живот, из-за чего я постоянно сидел в туалете.

От его строгого воспитания в душе надолго остался страх. Как-то допоздна заигрался с ребятами на улице и, вернувшись домой, обнаружил входную дверь запертой, чего никогда на моей памяти не бывало. Долго стучался, наконец услышал шум – сняли дверной крючок, – и в тёмном проёме предстал отец с ремнём в руках. Ремень был от рабочей одежды – узкий, с прицепленными металлическими бляхами и крупным замком. Ни слова не говоря, отец ударил меня по оголённым ногам. Я закричал изо всех сил, стараясь, чтобы крик дошёл до мамы и она меня спасла. Отец был выпившим – это ощущалось в его прищуренном злом взгляде и тяжёлом запахе перегара. Мои крики ещё больше его распалили.

– Кричать у меня тут вздумал! А ты где до ночи болтался?

Он ногой придерживал вторую коридорную дверь, которую отчаянно пыталась открыть мать, перехватил ремень поудобнее и бил уже металлическим замком.

– Убьёшь ребёнка, Роланд! – матери наконец удалось открыть дверь, она вцепилась руками в ремень и не давала отцу замахиваться. Он плюнул на пол и отпустил меня. Я никогда не видел отца в такой ярости. Какая-то злая, тёмная энергия исходила из него, и вся она вылилась на меня. Я забился в маминых руках и горько плакал от обиды за это избиение. Неужели обычное опоздание стоило такой жестокой порки?

Свет зажигать не стали. Мама в темноте привела меня на кухню, налила ковшиком в тазик воды и сама умыла мне лицо. Уснуть долго не удавалось: слёзы текли и текли на подушку, по телу била нервная дрожь. Уже утром я осмотрел ноги – они были в глубоких ссадинах, а вся простыня оказалась в кровавых пятнах. От перенесённого ночью нервного стресса во сне я описался. Я слышал, как на кухне мать ругалась с отцом из-за его методов воспитания, но боялся встать с мокрой постели и сушил её собственным телом. После этого случая, обернувшегося тяжёлой психологической травмой, я ещё долгое время писался в кровать...

Этот страх избиения долго жил во мне. С того раза любое увиденное насилие приводило к душевному дискомфорту и внутреннему протесту. Но протест всегда сопровождался молчанием: не было ни эмоционального взрыва, ни требований прекратить зрелищные экзекуции – я просто внутренне уходил в свою ракушку, закрывая глаза на происходящее. С того злосчастного вечера я стал панически бояться отца. Этот страх словно сковывал меня изнутри, превращая в дрожащий осиновый лист. Стоило только вспомнить кровавые вздувшиеся ссадины от ремня, как изнутри, из-под самой диафрагмы, поднимался тошнотворный комок – он перехватывал дыхание и вызывал слёзы. В общем, в глазах отца я был плаксой из плакс.

– Что ты за мужик? – как-то сказал он мне. – Чуть что – глаза на мокром месте. Ты должен запомнить: как бы тошно ни было, мужчины не плачут.

Тогда я не придал значения его словам. Это замечание всплыло в памяти намного позже, когда отца уже не было с нами...

Моим последующим воспитанием отец не занимался, да и времени как такового у него на это не было: после смены на паровозе он уходил в лес с двумя напарниками подрабатывать рубкой деревьев. Валили лес топорами, потому что бензопила стоила дорого – даже скинувшись на троих, такую покупку было не осилить. Пару раз отец брал и меня с собой. Помню беспорядочно заваленные прямые сосны и ветвистые ели, поляну с мягким мхом и большим кострищем посередине; чай, заваренный в котелке на костре, и вкусный обед с бутербродами из чёрного хлеба с пряной солоноватой килькой. Двое мужиков рубили деревья, а отец с упавших стволов срубал ветки: большие складывал в кучу, малые – кидал в костёр. Чёрный дым от ветра стелился по земле вдоль поляны, а потом клубами уносился вверх.

Из той поездки домой привезли полную машину сосновых жердей. Их вывалили прямо перед сараем. От нечего делать я составил из нескольких жердей каркас чума (видел в каком-то журнале), а потом больше половины привезённых дров уложил сверху.

– Это что за вигвам ты здесь построил? – услышал я строгий голос отца. – Да ещё прямо на дороге!

И в самом деле, моё строение стояло на проезжей части двора, полностью перекрывая проезд для машин.

– Сейчас же всё разбери, если не хочешь получить ремня! – отец развернулся и ушёл в дом. Я со сжатым от страха сердцем начал раскидывать жерди обратно, уничтожая только что построенное жилище.

6.

Мама занималась мною гораздо больше отца. Она всегда выслушивала все мои выдуманные и невыдуманные истории – не перебивая и не переспрашивая, но поощряя протяжным удивлением: «Да-а-а? Надо же?! И что же дальше?», отчего поток моих слов получал новую волну вдохновения. По субботам она купала меня и сестру в жестяной оцинкованной ванне, согревая воду в ведре на газовой плите. Мне нравилось делать мыльные пузыри: соединив большой и указательный пальцы в кольцо, я дул в намыленное пространство, а потом не давал летающим шарикам упасть. Мама упругими пальцами мыла мне голову, мочалкой тёрла всё тело и споласкивала тёплой водой, наливая её из ковшика. Это был своего рода субботний ритуал, который запомнился ласковыми материнскими руками, когда в довершение мытья она оглаживала моё тело, стряхивая с него оставшиеся капли воды.

Но ещё раньше мама брала меня с собой в баню, которая находилась недалеко от нашего барака в старом двухэтажном здании, построенном в год начала Первой мировой войны. Этот год запомнился мне благодаря высеченным на фасаде цифрам – 1914.

В то время я не понимал, что там имеются два отделения – мужское и женское. Надо было идти мыться – и всё. Естественно, мылись мы в женском зале. Я даже не придавал значения тому, что мужчины здесь отсутствовали. В память врезались длинные каменные скамейки, оцинкованные тазики, пар, который со свистом вырывался из трубы под потолком парилки, набросанные на нижней полке использованные веники и, в завершение, вкус сладкого лимонада «Келлуке» вприкуску с марципановой шоколадкой, когда мама оставляла меня сидеть около шкафчика в раздевалке и ждать, пока она помоет сестру Ирму.

Народу всегда было много: старые женщины с отвислыми животами и сухими грудями, малые девочки с упругими ягодицами, толстые мамаши с крикливыми голосами и худые, застенчивые девушки, которые старались быстрее юркнуть из раздевалки в моечное отделение. Какой-то магнетизм тянул мой взгляд к обнажённым телам, и в душе возникали непонятные волны. Я не мог в то время дать им объяснения, но они приносили странное чувство внутренней радости и полёта. В один из последних наших походов туда я услышал, как соседка из второй квартиры, тётя Таня, сказала маме:

– Наташ, ты пацана в баню больше не бери. Смотри, у него стручок уже начинает подыматься.

Что это означало, мне тогда было невдомёк, но мама с тех пор перестала брать меня с собой и мыла уже дома, в ванне.

Мама всегда была для меня непререкаемым авторитетом, а её слова – истиной в последней инстанции. Возможно, оттого, что я рано лишился отца и всю заботу о нас с сестрой маме пришлось взять на свои плечи.

Уход отца из семьи обозначился после его последней ночной выпивки с последующей жестокой дракой. Мы с сестрой уже спали, когда громкие крики снаружи волнами стали доходить до моего сознания. Открылась входная дверь, и тишина в доме словно взорвалась гулкими воплями чужих мужчин, куда иногда вклинивался слабый мамин голос. Как я понял, выходя из сонного состояния, собутыльники приволокли домой сильно избитого отца, а он отчаянно сопротивлялся. Возня продолжалась в коридоре, потом на кухне. Мама заскочила в комнату и приказала нам не высовываться из кровати, постараться заснуть. Но какой сон, когда через некоторое время послышался звук сирены скорой помощи и до нас донёсся топот множества ног.

Любопытство взяло верх – я выскользнул из-под одеяла и подкрался к двери, выходящей в коридор. Дверь была со стеклом и со стороны комнаты занавешена тюлем. Чуть отодвинув ткань, я увидел всю картину, творившуюся снаружи И тут же возле моего уха раздался нечеловеческий, истошный крик сестры – она увидела то же, что и я: стены были забрызганы кровью. На крик Ирмы прибежала мама.

– Что случилось? – спросила она в панике.

Ирма с ошарашенными глазами вся дрожала и в ответ только мычала, показывая пальцем на стены коридора. Мама долго не могла её успокоить, и с того момента сестра перестала говорить. Она не будет разговаривать несколько лет – здесь окажутся бессильны и врачи, и мамины слёзы, когда она будет отчаянно пытаться Ирму разговорить.

Как выяснилось позже, отец устроил в заводском клубе драку с каким-то вышестоящим начальником, в ходе которой они разбили стекло в дверях. Крупными осколками ему сильно порезало руку. Всего окровавленного его притащили домой то ли собутыльники, то ли знакомые, хорошо его знавшие. Выпитое спиртное сильно ударило Роланду в голову, отчего он находился в совершенно невменяемом состоянии и постоянно порывался вернуться назад, чтобы разобраться с обидчиком. В своём стремлении вырваться от державших его людей отец ещё больше сатанел, пока одному из доброхотов это не надоело – тот сильно ударил его прямо по открытой ране. От резкой боли отец стал хаотично размахивать руками, пытаясь уйти от новых ударов, и кровяные брызги отпечатались веером на стене. Прибывшая скорая помощь забрала его в районную больницу.

Через несколько дней мы с мамой поехали его навестить. Отец лежал на кровати – прямой и осунувшийся. На небритых щеках явно проступали острые скулы, а перевязанная от плеча до кисти рука выглядела пристёгнутой, словно у сломанной куклы. При виде нас он попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

Драка не обошлась без последствий: обидчик, занимавший высокую должность в партии, передал заявление в органы внутренних дел, и отца арестовали. Хулиганской пьяной выходке Роланда придали политическую окраску. В скором времени состоялся суд, на котором ему присудили три года тюремного заключения. Эта весть меня не особо огорчила, даже – наоборот – в какой-то мере обрадовала. Внутренний страх перед отцом стал испаряться, уступая место совсем другим чувствам. Возникло ощущение, словно я вылез из ночной липкой трясины и теперь солнечным днём иду посуху, по твёрдой земле, и дышу полной грудью.

О том, что в мире нет ничего постоянного, а наша жизнь – это чёрно-белое кино с вечно меняющимися кадрами, я в то время даже подумать не мог. Я не знал, что эйфория радости никогда не бывает долгой, что каждый новый день привносит неожиданное и непредсказуемое, а мой внутренний мир вскоре наполнится совершенно другими страхами.

Одно событие меня одновременно порадовало и огорчило: в нулевой класс отец определил меня в эстонскую школу, которая находилась в Верхнем городе. Добираться до неё от нашего дома было довольно-таки далеко, но я добросовестно один ходил на уроки за несколько километров. Там я познакомился со многими сверстниками. Особенно запомнился школьный День театра, когда старшеклассники показывали сценки из разных сказок в актовом зале.

Но когда отца посадили, мама объявила мне:

– Я не смогу на первых порах помогать тебе с уроками. Для этого надо быть носителем эстонского языка, а у меня родной – русский. Так что, Артур, придётся перевести тебя в русскую школу.

Это меня порадовало: русская школа находилась в Нижнем городе, недалеко от почтамта, и путь до неё был в два раза короче. Но огорчил неминуемый разрыв с ребятами, многие из которых жили в Верхнем городе. Я рассказал маме об этих противоречивых чувствах, на что она с лёгкостью парировала:

– Одно другому не мешает. Если ты подружился с эстонскими мальчишками, то и в новой школе обязательно найдёшь верных друзей.

С мамиными выводами я никогда не спорил.

После ухода отца на меня были возложены некоторые домашние обязанности, одна из которых – топить печь. Вдвоём с мамой мы распиливали двуручной пилой брёвна, потом она уходила домой готовить еду, а я оставался раскалывать суковатые чурбаны. Не всегда удавалось быстро справиться: часто топор застревал в дереве настолько прочно, что я никак не мог вытащить его оттуда. Для таких случаев у отца в сарае были припасены два металлических клина. С их помощью и небольшой кувалды, найденной среди отцовских инструментов, мне всё же удавалось раскалывать неподатливые чурбаки, скрученные проросшими сучками.

Как-то раз, принеся домой охапку нарубленных дров, я увидел маму за столом за интересным занятием: она на чайной ложке разогревала над свечой какой-то чёрный раствор.

– Мам, а что ты делаешь?

– Крашу брови и ресницы.

Косметической щёточкой, смотрясь в маленькое зеркальце, она наносила на брови чёрную краску. Я ещё подумал тогда, зачем мама это делает, ведь она и так очень красивая, но ничего ей не сказал и начал растапливать печь. Когда я принёс вторую охапку дров, мама попросила проводить её ближе к огню: ресницы тоже были уже накрашены, и она прикрыла глаза, пока они высохнут. Эту временно «ослепшую» маму я взял за руки и привёл к печке, подставив квадратную табуретку, сделанную отцом в виде тумбочки с боковым отверстием. Мама хранила внутри неё шерстяные белые нитки, бережно смотанные в клубки. Внутри печи весело полыхали дрова, и жар потихоньку наполнял кухню теплом. И тут я услышал песню – мама вполголоса запела:

Плещут холодные волны,

Бьются о берег морской

Чайки несутся над морем,

Крики их полны тоской...

Что-то завораживающее было в этой грустной мелодии, в словах песни о стойкости моряков, не уронивших чести в неравном бою, о чайках, нёсших печальную весть на родину. Мама тихо пела, а перед моими глазами вставала суровая панорама далёкого Жёлтого моря со взорванным «Корейцем» и потопленным «Варягом». В моём сознании всё смешалось в невообразимый калейдоскоп: шальной солёный ветер, глухие выстрелы корабельной артиллерии, раненые и убитые моряки, пенистое море, поглощавшее крейсер, и тоскливые крики чаек...

Картинки исчезли, когда мама закончила петь.

– Мам, спой ещё! – стал я просить её, но мама вздохнула:

– А-а, так ты слушал. Но это очень грустная песня. Лучше я тебе спою другую, – и она тут же завела:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой..

Вот тогда, у печки, я почувствовал, как прошивают мою душу нити мужества моряков и любви неизвестной Катюши, как они переплелись в моём сознании в понятия о добре и чести. И не было более такой минуты высокой пронзительности и откровения душ между мной и мамой.

7.

В то время, когда в нашем бараке делали капитальный ремонт, всех жильцов расселили по городу в свободные квартиры. Память не запечатлела ребят, с кем я играл во дворе до этого. Когда же после ремонта, приблизительно через год-полтора, мы вернулись в обновлённое жильё, моим закадычным другом стал Калью Кунингас из дома напротив – наши окна смотрели друг на друга через проём между сараем и уличным туалетом.

Калью был вихрастым, с лёгкой рыжеватостью блондином, с небольшим количеством веснушек на курносом носу и щеках. Он жил без отца, с матерью, но тот иногда навещал его, всегда с неизменной скрипкой в руке. Мама Калью на общественных началах пела в заводском хоре, где все исполнители были одеты в длинные до пят национальные костюмы. Родители и из сына хотели сделать музыканта. Мать даже купила и держала в однокомнатной квартире подержанный чёрный рояль, который занимал добрую четверть комнаты. Возможно, и отец внёс свою лепту в это грандиозное по тем меркам приобретение. Только Калью их надежд не оправдывал: всё больше старался отлынивать от нудных занятий музыкой.

Все мы в детстве отмахиваемся от советов старших, увиливаем от уроков и зачастую не оправдываем чаяний родителей.

Познакомились мы с ним, как и положено мальчишкам, на улице – в песочнице.

Глава 2 Калью

Калью

8.

Грубо сделанная из дерева машинка еле тащила на тонкой верёвочке нагруженную песком щепку, имитировавшую при-цеп, когда чья-то тень заслонила меня от солнца. От вспых-нувшего страха я быстро обернулся и увидел незнакомого мальчишку.

– Это у тебя что за машина? – со смехом спросил он.

– Это – КрАЗ, он возит песок на завод. Видишь, у него при-цеп? – мой страх сразу спрятался обратно в улиточный домик.

– Разве у КрАЗов бывают прицепы? – с наигранным удивле-нием снова спросил незнакомец.

Моё знание о грузовиках базировалось только на собствен-ном опыте – на том, что сам успел увидеть и услышать. На КрАЗе работал отец Стасика из пятой квартиры. Пару раз он приезжал во двор на этой махине, он же и привёз полкузова песка для песочницы, где мы с удовольствием играли всем двором.

– Не знаю, но пусть будет, – в моём ответе прозвучала не-уверенная нотка.

– Ладно, – легко согласился мальчик, и это мне понравилось.

Потом я узнал, что его зовут Калью. И что у него есть насто-ящая машина, купленная в игрушечном отделе универмага, а не сделанная на скорую руку из завалявшейся деревяшки. Но этим он совершенно не зазнавался. Калью даже дал мне ею поиграть – чего никогда не делал Стасик.

Дружба с Калью крепла с каждым днём. Он частенько захо-дил за мной домой, приглашая играть на улицу, и мне всегда было с ним интересно. Может, оттого, что он был всё же на полгода старше меня, или от его раскованности – я никогда не замечал за ним тех страхов, которые жили во мне. Он мог по канату на дубе залезть до самой ветки и легко перелезть на неё. Я же добирался только до верха, а дальше становилось страшно: от высоты душа уходила в пятки, и в животе аука-лось вибрирующей пустотой. Он мог беспардонно зайти в чужой огород и поесть спелой клубники или сорвать самых красивых яблок с чужого дерева. Мне же было страшно это делать, хотя и клубники хотелось, и от вида яблок слюнки тек-ли.

Но Калью расположил меня к себе тем, что всегда придержи-вался правила: чем поживился – тем и поделился. Он не за-ставлял меня идти вместе с ним, как он говорил, õunaraksu (с эстонского – налёт за яблоками), а оставлял терпеливо ожи-дать на стрёме и посматривать по сторонам. И нам всегда вез-ло: я объедался яблоками и клубникой, как никогда ранее, от гороха и ревеня порой пучило живот, а от кислых вишен и слив я набивал во рту оскомину.

Вдвоём с Калью мы облазили берег реки рядом с домом – начиная от моста и до фонтанирующей огромной трубы, ко-торая шла под землёй с нового завода. Здесь был выброс вод, использовавшихся для охлаждения агрегатов, поэтому вода из трубы оставалась очень тёплой даже в холодное время года. С Калью мы осмотрели все сараи за нашим бараком, где рачи-тельные хозяева содержали скот и прочую живность: свиней, коров, овец, коз и домашнюю птицу.

С ним же мы обследовали развалины старой насосной стан-ции, выстроенной из известкового плитняка на косогоре. Она стояла прямо под нашим домом, рядом с новым, уже кирпич-ным зданием. В заброшенной насосной с покатой крышей ок-на и дверь были заколочены досками, но те настолько прогни-ли, что нам без труда удалось выломать их с одного окна и забраться внутрь. Сломанные, разобранные и насквозь про-ржавевшие насосы стояли на бетонных подушках, а в стене напротив виднелся тёмный лаз.

– Интересно, куда он ведёт? – Калью часто озадачивал меня своим любопытством, так случилось и в этот раз. – Пойдём проверим! – это прозвучало уже как приказ. Но заметив мой страх, друг улыбнулся:

– Как знать, может, это подземный ход к сокровищам?

– К каким сокровищам? – не понял я.

– Я тебе потом как-нибудь расскажу, – пообещал Калью.

Мы вошли в лаз. Он был довольно низким, и идти пришлось согнувшись почти вдвое. Стало очень душно, дышать сдела-лось трудно. Мы прошли немного – метров десять, – а дальше стояла сплошная темнота. Свет от входа не мог пробить эту мглу, где, как мне чудилось, прятались фантастические чудо-вища.

– Дальше не видно дороги, – взмолился я, хотя и не хотел больше показывать свой страх перед Калью.

– Дорога одна, никуда не сворачивает, но ты прав – темно. Надо сходить домой за фонариком.

Я очень обрадовался этим словам. Тем более что дома, в укромном месте среди немногочисленных игрушек, лежал старый квадратный фонарик отца. Правда, горел он тускло – срок действия батарейки уже подходил к концу. Мы быстро сбегали по домам и вернулись в старую насосную с прибора-ми. Теперь, когда мы забирались в лаз во второй раз, страх немного притупился. Лучи света поползли по выложенным аркой стенам, обшаривая темноту. Меня удивило обилие ко-маров по всему обводу свода: их были тысячи, но они не сле-тали со своих мест и не нападали на нас, даже когда мы неча-янно задевали стенку.