Лопанье мыльных пузырей

Теперь, осмысливая случившееся, я прихожу к банальному выводу: за ослушанием, как и за любым другим проступком, даже самым мелким, неотвратимо следует наказание Пусть даже и не от отца.

Но случился день, который отложился в памяти долгой радостью. Отец с соседом, дядей Витей из тринадцатой квартиры, на его машине «Виллис» с тентованной крышей привезли большой картонный ящик. Дядя Витя мне очень нравился: он был добрым, с неизменной улыбкой на лице. Один раз, сняв с машины тент, он покатал на этом «Виллисе» по всему двору всех ребят, кто был в то время на улице. Мы уселись друг на друга на заднем сиденье и кричали от восторга каждый раз, когда колесо попадало в колдобину и нас капитально трясло.

Как оказалось, родители купили в рассрочку телевизор «Рекорд-6». До этого пару раз дядя Антон с тётей Раей из пятой квартиры приглашали в праздники нашу семью на просмотр какого-то художественного фильма. Для меня это было погружением в волшебное действо: ящик показывал картинки, как когда-то в кинотеатре. Просмотр всегда сопровождался выпивкой и закусками. Со стола из еды и нам с сестрой кое-что перепадало. Но близко к телевизору нас не подпускали: мы с их сыном Стасиком должны были есть и прозябать на кухне, а мне так хотелось хоть одним глазком взглянуть на военные фильмы.

Где-то на заводе отец раздобыл длинную металлическую трубу (сам изготовил антенну по каким-то схемам на мятой бумажке) и установил её за окном со стороны реки, прикрепив к краю крыши заранее приготовленными хомутами. При настройке антенны я сидел перед телевизором, а отец крутил трубу, ловя нужный сигнал. Странно, что ни мама, ни отец толково не смогли объяснить мне работу телевизора: зачем нужна антенна и почему её надо крутить. Но подсознательно эти действия отложились в памяти короткими понятиями: радиоволны, антенна, телевизор.

Теперь наша семья как бы поднялась на следующий уровень – не нужно было больше проситься к соседям на фильмы или концерты в наступающие праздники.

Запоминающимся событием был в знойный летний день семейный поход на морской пляж. При виде моря меня будто охватило дежавю: в сознании всплыл каменистый берег, бьющиеся в белой пене волны и далёкий корабль на кромке горизонта. Где-то я уже это видел и пережил, но уцепиться и следовать дальше за памятью никак не удавалось. Как не удавалось и в частых попытках вспомнить, почему я там оказался – без мамы и отца, в окружении таких же по возрасту детей...

Но так как поход был новым впечатлением, он вскоре заслонил все «старые» картинки.

Шли по тропинке через парк, которая вывела к братской могиле с большой красной звездой сверху. Здесь были похоронены воины обеих войн: Гражданской 1918–1922 годов и Второй мировой. Потом крутая дорога шла вниз (это место получило название Кукерпалли мяги); и опять тропинка в лес, которая привела к разломанному деревянному мосту. Кое-как лежали незакреплённые доски, и было страшно смотреть на бежавшие потоки бурлившей реки. Но отец – сестру на руках, меня на спине, а маму за руку – перевёл всех через старый мост. Со временем его починят, а позже и вовсе заменят на новый, металлический.

Отец любил прикладываться к бутылке, часто устраивал посиделки у нас в доме с друзьями или у соседей, нередко заканчивавшиеся дебошами и драками. На праздники он варил из мальтозы пиво и ставил его бродить в металлической канистре с манометром на крышке и краником внизу. Нам с сестрой иногда втайне нравилось наливать это пиво из краника в большую отцовскую кружку. Оно лилось густой белой пеной, но, отстоявшись, превращалось в тёмную горькую жидкость. Это действо, когда из полного стакана слоёной пузырчатой массы на самом дне образовывалось пиво всего на два-три глотка, всегда завораживало нас своей химией.

На работе в депо тоже не обходилось без выпивки, даже во время смены. Трезвым он постоянно что-то мастерил для дома, копался в огороде и, хоть нами с сестрой особо не занимался, по крайней мере не трогал и не задевал. Но стоило ему выпить – он делался злым, придирчивым и совершенно не выносил, если его приказания не выполнялись.

Запомнился случай, когда сильно пьяный отец заставлял нас с сестрой пообедать. Он налил в тарелку холодный молочный суп с макаронами, нарезал солёную селёдку и бросил её туда же. Эту бурду я есть не мог, хоть и никогда не был привередливым в еде. Но под тяжёлым отцовским взглядом, превозмогая тошноту и отвращение, кое-как всё съел. Потом весь день у меня сильно болел живот, из-за чего я постоянно сидел в туалете.

От его строгого воспитания в душе надолго остался страх. Как-то допоздна заигрался с ребятами на улице и, вернувшись домой, обнаружил входную дверь запертой, чего никогда на моей памяти не бывало. Долго стучался, наконец услышал шум – сняли дверной крючок, – и в тёмном проёме предстал отец с ремнём в руках. Ремень был от рабочей одежды – узкий, с прицепленными металлическими бляхами и крупным замком. Ни слова не говоря, отец ударил меня по оголённым ногам. Я закричал изо всех сил, стараясь, чтобы крик дошёл до мамы и она меня спасла. Отец был выпившим – это ощущалось в его прищуренном злом взгляде и тяжёлом запахе перегара. Мои крики ещё больше его распалили.

– Кричать у меня тут вздумал! А ты где до ночи болтался?

Он ногой придерживал вторую коридорную дверь, которую отчаянно пыталась открыть мать, перехватил ремень поудобнее и бил уже металлическим замком.

– Убьёшь ребёнка, Роланд! – матери наконец удалось открыть дверь, она вцепилась руками в ремень и не давала отцу замахиваться. Он плюнул на пол и отпустил меня. Я никогда не видел отца в такой ярости. Какая-то злая, тёмная энергия исходила из него, и вся она вылилась на меня. Я забился в маминых руках и горько плакал от обиды за это избиение. Неужели обычное опоздание стоило такой жестокой порки?

Свет зажигать не стали. Мама в темноте привела меня на кухню, налила ковшиком в тазик воды и сама умыла мне лицо. Уснуть долго не удавалось: слёзы текли и текли на подушку, по телу била нервная дрожь. Уже утром я осмотрел ноги – они были в глубоких ссадинах, а вся простыня оказалась в кровавых пятнах. От перенесённого ночью нервного стресса во сне я описался. Я слышал, как на кухне мать ругалась с отцом из-за его методов воспитания, но боялся встать с мокрой постели и сушил её собственным телом. После этого случая, обернувшегося тяжёлой психологической травмой, я ещё долгое время писался в кровать...

Этот страх избиения долго жил во мне. С того раза любое увиденное насилие приводило к душевному дискомфорту и внутреннему протесту. Но протест всегда сопровождался молчанием: не было ни эмоционального взрыва, ни требований прекратить зрелищные экзекуции – я просто внутренне уходил в свою ракушку, закрывая глаза на происходящее. С того злосчастного вечера я стал панически бояться отца. Этот страх словно сковывал меня изнутри, превращая в дрожащий осиновый лист. Стоило только вспомнить кровавые вздувшиеся ссадины от ремня, как изнутри, из-под самой диафрагмы, поднимался тошнотворный комок – он перехватывал дыхание и вызывал слёзы. В общем, в глазах отца я был плаксой из плакс.