Лопанье мыльных пузырей

Игорь Сульг

Лопанье мыльных пузырей

Глава 1 Вводная. Рождение страха

Дорогой маме с благодарностью и любовью

Сейчас, уже седой и согбенный под бременем

про́йденных лет, осознаёшь: лопанье мыльных

пузырей детских иллюзий – это и есть

многотрудный процесс подготовки

человека к самостоятельной жизни,

осуществляемый мелкими шажками каждый

день, из года в год, на протяжении всего детства...

(Где-то прочитанная мысль)

Часть 1. Падение

Глава 1. Вводная. Рождение страха

1.

Давно это было, много-много лет назад, сейчас уже всё и не помнишь. Но проникая мыслью в глубину серого вещества, из памяти, как из мохнато-молочного тумана, возникают далёкие образы тех давних лет. И вновь воспалённое воображение рисует перед глазами картины прошлого. Как всё же понять, что с нами случилось? Но тут и понимать ничего не нужно. Ответы на заданные ранее вопросы приходят намного позднее, и с этим надо как-то жить, потому что ничего исправить уже невозможно.

2.

Никак не могу сложить мозаику всплывавших из памяти картин: пустынный каменистый берег; бушующие белые барашки волн, растворявшиеся пеной на прибрежных камнях; пронзительные крики чаек; проплывающий вдалеке у самой кромки моря и неба белый корабль; и я, одинокий ребёнок, смотрящийся в далёкий горизонт. Дети, игравшиеся в стороне, не обращали на меня никакого внимания. Долго не оборачивался на едва слышавшие крики, доносившиеся со стороны светлого дома, пока рука женщины резко не развернула меня лицом к себе:

– Артур, ты меня не слышишь? Пошли со мной, к тебе мама приехала.

Радостные причитания какой-то женщины, назвавшейся моей мамой, и её крепкие ежеминутные объятия и поцелуи. Потом короткий полет на самолёте; витиеватые, как плавающие перины, облака в иллюминаторе, остававшиеся внизу под нами; мой внутренний страх, что можем разбиться с такой высоты. И завершающая картинка: я сижу на коленках у новообретённой мамы, её нежные поцелуи в затылок, рядом водитель за баранкой цементовоза, жующий папиросу в зубах и перекидывающий её языком слева направо и обратно, и дымок, улетающий в приоткрытое окно. Эта картинка потому и запомнилась, что я внимательно наблюдал, как облако выпущенного дыма быстро превращалось в тонкую струю: вот оно есть, а через мгновение его уже нет.

Не так ли проходит и наша жизнь

Дальше картины теряются, словно в обволакивающем тумане исчезают призрачные корпусы уходящих в море кораблей.

Но хорошо помню себя с детсадовского возраста. Тяжёлые выходы из сна, когда покидать тёплую постель нет никакой охоты, одеваться с закрытыми глазами, ещё ловя ускользающие причудливые картины, что нам насылает ночь, и идти в морозную стынь к какому-то двухэтажному розовому дому (почему-то названному «детским садом»), рядом с заводским клубом – всё это стои́т перед глазами до сих пор. Хотя свой небольшой садик этот детский дневной приют имел. Росли там несколько разносортных яблонь, высокая груша, даже слива и вишня. Был маленький огородик с грядками щавеля, укропа, морковки, стручкового лука, шикарный куст ревеня с толстыми стеблями, и отдельно многоярусная композиция с разными цветами, любовно обставленная известковыми камнями.

Уже в таком младенческом возрасте я воспринимал воспитательниц интуитивно, разделяя их про себя на «хороших» и «плохих». Как давалась эта оценка, сейчас сказать не могу. Наверное, человеку при рождении даётся открытый портал, через который он, как губка, вбирает все звуки, запахи и картины быта с психической энергией от соприкасавшихся с ним людей, безошибочно определяя структуру визави. Но проходит какое-то время, и у человечка, набравшегося достаточно «знаний о мире», портал закрывается. Дальше он сам плывёт по волнам жизни, и сам должен преодолевать бури и шторма́, ветра́ и дожди, палящее солнце и морозное безмолвие.

«Хорошими» воспитателями были почти все, и в основном старшего возраста. Но с одной молодой, крашенными в иссиня-чёрный цвет волосами под каре, отношения не заладились. Чем-то я провинился, но что была за вина – не осталось в памяти, – то ли моя непоседливость, то ли непослушание на замечания воспитателя. Но в итоге я должен был попросить прощения. Такого понятия «просить прощения» в моей голове тогда не было. Не могу сказать, что был упрямым, здесь было что-то другое – скорее, демонстрация несогласия с наказанием. Я молчал, как глубоководная рыба. На что воспитательница при всех детях указала мне на угол:

– Иди, Артур, постой в углу, пока не надумаешь попросить прощения!

Я стоял упорно полдня, уже девочки подходили к воспитательнице и просили за меня. Она оборачивалась ко мне:

– Артур, ты готов разговаривать? – в ответ я только кивал «нет».

– Ну тогда стой дальше.

Девочка Сирье, с которой я дружил, со слезой на глазах умоляла меня:

– Артур, поговори с тётей воспитательницей, пусть она тебе разрешит играть.

– Не буду.

Так из угла меня и забрала домой мама. Почему-то воспитательница не переговорила с мамой о моем поведении и наказании. Возможно, что хотела своими силами, без посторонней помощи, сломить меня. На следующий день, как только переступил порог в игровую комнату, воспитательница поставила перед фактом:

– Если ты не попросишь прощения за вчерашнее, встанешь опять в угол и будешь стоять, пока не созреешь.

Я даже ничего не ответил ей, просто молча направился в угол. С перерывами на завтрак, на обед и тихий час я простоял в углу целый день. Когда ноги уставали, я садился на пол. Мальчики и девочки поочерёдно подходили ко мне, садились рядом, играли игрушками перед моими глазами, чтоб я не скучал. Я смотрел на них, желая включиться в игру, но каждый раз воспитательница отгоняла их:

– Артур наказан, поэтому с ним играть нельзя. Уходите от него! А ты, – обращалась она уже ко мне, – встань! В углу положено стоять, а не сидеть.

Вечером дома я заявил маме, что больше в детский сад не пойду. На вопрос мамы – почему, ответил, что это – не дом для детей, а дом для наказаний. Слово за слово и мама выудила из меня, что произошло. На второй день она обратилась к заведующей с просьбой разобраться с ситуацией – ребёнок полтора дня простаивает в углу – и это считается воспитанием? Та вызвала воспитательницу. Какой там случился разговор мы с мамой не слышали, так как нас попросили выйти из кабинета. Но в итоге из этой группы меня перевели в уже другую.

Может, у молодой воспитательницы опыта работы с детьми было мало, хотя и я сам, наверное, был не подарок, но сейчас, с житейских высот анализируя тот случай, прихожу к банальному выводу: у неё не хватало чувства терпимости и любви к детям.

С воспитательницей Анной всё было наоборот. Высокая худощавая женщина с неизменной улыбкой на лице осталась в моей памяти весёлой и очень доброй. Она всегда отвечала на наши бесконечные «почему», затевала с нами подвижные игры, водила в походы в заводской парк, помогала собирать упавшие разноцветные листья и нанизывать их в огромную гирлянду, которую после повесили в зале, где проходили детские утренники. А зимой вместе с ней слепили огромную снежную бабу. Она даже не поленилась с кухни припастись длинной и толстой морковкой, которую воткнули носом нашему снежному произведению. Но особо запомнились сеансы с показом диафильмов. Занавешивались окна, в темноте вспыхивал фильмоскоп и лучом направленного света на белой стене возникали картинки с текстами. Тётя Анна рассказывала содержание, прокручивая ленту диафильма, а я завороженно впитывал каждое её слово.

Не с тех ли времён сидит во мне всеядный киноман, не пропускающий сеансы с новинками кинематографа...

Ее смеющиеся глаза всегда лучились добротой и любовью. Но праздник не может продолжаться вечно: через год тётя Анна переехала с семьёй в другой город. После её отъезда у меня впервые на душе образовалась некая пустота. От неё нельзя было никак избавиться, почему-то чувствовал себя покинутым. Наверное, так разрываются душевные узы. И только мамины руки, перед сном гладившие меня, восстанавливали душевное равновесие.

В этом «нежном» возрасте появились первые друзья. Маргус – холеный белоручка, не желавший пачкать пальцы в песочнице, всегда тянул меня в игры в домике и на лазалках. Сирье – пухляшка с широким лицом, неустанно следовала за мной, приглашая общаться подальше от ребят, играть в папу и маму, что мне в скором времени надоедало.

Уже тогда подсознание делало свой правильный выбор, основываясь на схожести душ или характеров – тут и не поймёшь, почему одних мы отвергаем, а к другим тянемся с неистовой силой. Так меня тянуло к Урве – худенькой девочке с глубокими волнующими глазами, ничего от меня не требовавшей. Ее лучистые глаза с длинными ресницами завораживали и манили мой взгляд. Так случалось, что на дневной сон, в тихий послеобеденный час, наши койки несколько раз оказывались рядом. И помню, засыпали мы, глядя друг на друга и держась под одеялом за руки...

3.

Район, где мы жили, раскинулся, начиная от моста, если встать спиной к морю, справа вверх по реке Кунда. В обиходе он имел своё название – Нижний город. Наверное, потому что географически он был построен в низине, в отличие от Верхнего города, который выстроили на возвышенности. Даже улицу, которая расположилась на краю Верхнего города, так и назвали: Mäe («Горная» – с эстонского). Наша улица называлась Бо́рудина, но местные ребята между собой из-за созвучия слова с названием деревни, где рядом произошла знаменитая битва армий Кутузова и Наполеона, прозвали улицу Бородино́. Словами невозможно объяснить, но была какая-то внутренняя гордость от сопричастности к чему-то великому, когда на вопрос: «ребята, вы откуда?» – отвечали: «мы – из Бородино́».

Улица состояла всего из двух длинных бараков, расположенных друг против друга. В её начале рос огромный раскидистый дуб, через несколько квартир – высокий клён, а ещё одним клёном замыкался конец улицы. На одну из высоких веток дуба привесили канат. Он был неплохим тренажёром по лазанию для мальчишек, в отличие от девочек, которые только качались на нем. За торцом бараков были сараи и огороды. Некоторые хозяйственные жители держали в сараях свиней, овец, кур и даже коров. Уже спозаранок мы слышали пение петухов. Коровы с пастухом уходили на пастбище за мост на гору, где паслись весь день.

Иногда вечерами мы играли в такую игру: услышав звон бубенчиков и протяжное мычание возвращавшихся коров, выбегали на дорогу их встречать. Пучком травы рисовали зелёную линию на асфальте и следили, переступит ли корова линию или наступит на неё. Если наступала, мы дружно обзывали корову «дурой». Удивляло, что коровы шли домой сами – никто их не сопровождал. Для нас всегда было загадкой, как они находили свой хлев?

Как-то раз случилось, что со стадом шёл старый грузный человек, которого все называли Мульк. Он жил за Бородино, на Второй линии. Линиями назывались следующие четыре улицы в нашем микрорайоне: Первая линия, Вторая линия и так далее. Мульк был одутловатым человеком с надвинутыми на глаза мохнатыми бровями, с вечно приоткрытым ртом на постоянно небритом лице и кепочкой на коротко стриженной голове. Он шёл тяжёлым шагом, опираясь рукой на посох. Когда мы закричали на корову: «Дура-дура!», Мульк погрозил нам посохом, что-то промычал и двинулся в нашу сторону. Вся ватага в страхе разбежалась врассыпную, и мы на долгое время не отваживались встречать стадо.

Мульк ещё сыграет свою плачевную роль в моей жизни, но это случится потом...

Вправо от моста, если стоять спиной к детскому саду, был первый городской кинотеатр (со временем здание переделали в продовольственный магазин). Но я помню тот день, когда пришёл с мамой на дневной сеанс. В первый раз я видел столько людей в одном помещении. Огромное полотно экрана завораживало белизной – я не понимал как на нём будут изображаться действия. Медленное потухание света и погружение в темноту напугали меня, я инстинктивно стал искать мамину руку. Мама погладила меня – «не бойся» прозвучало в её ласке. И вдруг луч яркого света откуда-то сверху, из-за спины, воткнулся в белый экран, и он ожил чёрно-белыми картинками. Весь фильм я не отрываясь смотрел историю любви паромщицы и танкиста, и полтора часа пролетели одним мигом. Просмотр картины оставил в душе неизгладимый след, и поэтому даже смерть паромщицы была мной воспринята как личное горе. Я заметил, что и мама не раз прикладывала носовой платок к глазам...

Влево от моста находилась разрушенная первая цементная фабрика, построенная ещё в далеком девятнадцатом веке. Потом, немного в стороне, теперь вправо от моста, появятся вторая и третья – уже со статусом цементного завода, – но и они будут разрушены; тогда же, в начале шестидесятых двадцатого века, построят новый, четвёртый, завод. От первой фабрики остались на виду три огромные трубы: одна, круглая по диаметру, сразу у моста, другие две – квадратные, чуть в стороне. Ещё высились многоэтажные корпуса, изящно выложенные известковым камнем, но без этажных перекрытий и без крыши, так как со временем деревянные балки со стропилами сгнили и рухнули внутрь здания, где по истечении времени превратились в труху. Там же, перед разрушенными корпусами фабрики, под спуском от моста, в низине, ютились несколько жилых домов. Сам мост был оборудован механическими затворами для регулирования потока воды – наподобие некой дамбы или плотины. Спокойное течение реки перед мостом превращалось за мостом в грохочущий водопад. Шум низвергающейся воды был слышен далеко окрест, и мы удивлялись, как могут в таком грохоте жить люди. Понимание, что человек ко всему привыкает, пришло намного-намного позже.

Рассказывали, что перед мостом кажущаяся неподвижность воды на глубине таит множество водоворотов, способных засосать человека. В стародавние времена здесь произошла трагедия, когда утонул молодой и сильный пловец, согласившийся на спор нырнуть в тихую заводь. Тело смогли вытащить только через несколько дней. Для этого вызвали водолаза и приоткрыли затвор, чтобы уменьшить уровень воды в реке. Насколько правдива была эта история – судить не могу, возможно, её рассказали во избежание наших попыток купаться в этом опасном месте...

Напротив квадратных труб находилась деревянная конюшня, сразу за ней – жилые дома с огородами и садами, а также раскинувшийся на большой территории ухоженный парк с заводским клубом и объёмными беседками. На моей памяти беседок в парке было три: одна – напротив детского сада, вторая – в глубине парка (со временем вследствие обветшалости их уничтожили), а третью – у клуба – отреставрировали.

От конюшни парк доходил до здания бывшего заводского управления, где теперь расположился заводской музей. В моё время в нём, кроме музея, на первом этаже размещалась и городская библиотека, а на втором – коммунальная контора городского хозяйства. Здание из известкового плитняка венчала деревянная башня с большими часами, стрелки которых с давних пор показывали одно и то же время – 13:20. Когда я смотрел на эти остановившиеся часы, мне часто припоминались слова мастера-часовщика из радиопьесы «Кремлёвские куранты»: «Люди их сделали, люди их поломали, люди их должны заставить ходить». Возможно, когда-нибудь часы на башне музея и будут починены, только неизвестно, сколько времени должно ещё пройти, чтобы нашёлся такой умелый часовщик.

От музея парк простирался в сторону моря вдоль улицы, где в тени высоких деревьев расположилась католическая церковь, над главными дверями которой высилось скульптурное изображение распятого на кресте Христа. Когда я впервые увидел распятого человека (пусть даже в виде символа), моя душа испытала эмоциональный шок: как могли люди применить такую зверскую пытку к своему же себе подобному существу? Это долго не укладывалось в моей головеНа здании церкви висел колокол, звон которого далеко разносился по Нижнему городу, его слышали даже на нашей улице. Примечательно, что в этой небольшой церкви был смонтирован орган.

Как-то раз с ребятами мы шли на море мимо церкви. Из распахнутых дверей храма доносилась музыка. Звуки органа были волшебны и воздушны, их возвышенный накал доходил до самой глубины души. Невольно поражённые, мы робко зашли в храм. Шла какая-то служба, в которой мы ничего не понимали, но музыка – она овладела моим сердцем без остатка. Не помню, воздействовала ли она на ребят так же, как на меня, но для себя я сделал открытие: музыка способна вызвать слёзы. Я даже не заметил, как они навернулись на глаза, пока один из друзей не толкнул меня: пора на выход...

Но парк – это был не наш район. Мы забредали иногда на конюшню, и то с опаской – посмотреть на работяг-лошадей, приписанных к коммунальной конторе. Какую именно работу по городу они выполняли, нам было неизвестно, мы видели их только на очистке отхожих мест нашей улицы. Лошадь тащила большую крытую повозку, к боку которой был прикреплён длинный шест с черпаком. От заполненной нечистотами повозки разило неприятными запахами, но это не мешало нам каждый раз провожать до невидимой границы нашей территории и усталую лошадь, и возницу. В конюшне над каждым стойлом висела табличка с кличкой животного. Когда савраску выпрягали из повозки, она сама покорно шла в стойло, обозначенное именно её именем. Конюх только посмеивался на наши удивлённые вопросы:

– Лошадь – животное умное, умеет читать, поэтому и своё место находит.

Конюх – беззубый, с впалым ртом, вечной щетиной и мятым лицом, словно выжатый китайский лимон, – был добрым дядей. Он всегда разрешал летом садиться на телегу, а зимой прицеплять санки за крючки, установленные сзади на санях, если ехал по нашему микрорайону. Вёз до моста и здесь просил спрыгнуть:

– Всё, покатал – и будет. Идите домой, а то попадёт ещё от родителей, что так далеко заехали.

4.

Насколько себя помню, мир вокруг меня расширялся постепенно. Вначале он замыкался двориком перед крыльцом, покидать который без разрешения отца было запрещено. Уже тогда в мои обязанности входило присматривать за сестрой Ирмой. Чуть позже разрешили играть в салочки и догонялки вдоль всего барака на двадцать девять квартир. Но шло время, и скоро мы с пацанами стали уходить на задворки улицы – за сараи, где вдоль реки густо росли лиственные деревья и кустарники. Пробираться сквозь них было жутко интересно, словно находишься в джунглях необитаемого острова.

В полутора-двух километрах от дома река делала плавный поворот, образуя очень уютное место, которое в нашем районе прозвали Аасу. Вдоль реки за несколько десятков лет рыбаками была протоптана довольно приметная тропинка, шедшая от моста до самого Аасу. Здесь, на обширной поляне, заводское управление часто проводило праздник накануне Янова дня (Jaanipäev) с огромным костром, буфетом на колёсах и бутафорскими соревнованиями. На длинном бревне закрепляли бочку с отверстиями и поджигали в ней дрова, имитируя огромный факел. Были выстроены большие качели, где в полный рост одновременно могли раскачиваться восемь человек. Один раз я был свидетелем захватывающего события: шестеро взрослых парней привязали ремнями свои ступни к перекладине качелей и, раскачавшись, пару раз крутанулись на все триста шестьдесят градусов. Нам, в то время – малышне, делать это не то чтобы не разрешалось, мы и сами так раскачать качели не могли, да и боялись лихачить в таком духе.

Рядом с качелями, ближе к берегу, росла высокая сосна, на нижней крупной ветке которой висела тарзанка. Она была почти как у нас во дворе, но канат здесь был длиннее и толще. Разбежавшись, можно было по дуге пролететь до четверти ширины реки. В Аасу всё лето действовал неофициальный пляж, куда приходили купаться семьями, но в основном из Нижнего города. Река вдоль Аасу имела разную глубину: от мелководья, где её можно было перейти вброд – здесь возилась детвора, до глубины «с ручками», где плавали ребята постарше, умеющие хорошо держаться на воде.

5.

Образ отца я помню смутно: чёрные кучерявые волосы и внимательный взгляд из-под нахмуренных бровей, когда он столярничал в сарае – это, пожалуй, и всё, что запечатлела моя детская память. Сохранилась фотография, на ней – цветущая мама с богатыми густыми волосами в модном платье с широкими полосами, отец в строгом чёрном костюме с испуганной Ирмой на руках, а я стою рядом с мамой с улыбкой до ушей. Китайская роза в изготовленной отцом большой деревянной кадке, всегда стоявшая на полу перед окном, обозначена на этой фотографии лишь краями листьев. В сарае у отца были нехитрые инструменты, которые он хранил в плотницком ящике: ножовка, ручной длинный фуганок, стамески и напильники разной ширины, тиски, молотки и малярные кисточки. Нашу кухонную мебель – буфет, мойку, а также шкаф для книг в форме русской печи – он изготовил сам. Были с отцом и походы за молоком на хутор возле Башкирского леса, за мостом (эту местность ранее называли Sillaküla). Отец шёл по цветочному лугу и называл нам с сестрой имена многих цветов. Мне запомнился kanavarba lill (первоцвет весенний): отец собирал их в небольшой букетик, а дома на кухне вешал весёлый жёлтый пучок на заслонку печи. Потом до самой зимы мы пили душистый чай, заваренный из засушенных цветов. Мне очень нравился его цвет – он был насыщенно-жёлтым, в отличие от купленного в магазине чая, который своей блёклостью никаких эмоций не рождал. Оно и понятно: тусклость глаз не радует.

Отец работал сцепщиком на паровозе. Когда мне было шесть лет, он как-то раз взял меня на работу в старое депо, которое находилось напротив музея. Помню закопчённые стены, дышащий паром локомотив, горящую топку и чёрные угли, которые лопатой подбрасывал в огонь помощник машиниста. Одну лопату угля позволили и мне кинуть в раскалённое жерло. Всю смену я просидел в кабине паровоза на табурете и откровенно скучал по дому и двору, так как новизна впечатлений быстро сменилась тоскливым бездействием. Но зато расширился кругозор: благодаря работе маневр́ового паровоза я увидел изнутри весь организм цементного завода, прошитый вдоль и поперёк железнодорожными путями, а зрительная память сохранила месторасположение дорог и зданий.

Помню ещё, что отец держал кроликов, выстроив для них в торце сарая несколько клеток. Кролики были прожорливыми, и я ненавидел их всей душой, когда в самом разгаре игры с ребятами отец окликал меня и заставлял набрать полный картофельный мешок зелёной травы. Приходилось всех бросать, покорно брать этот мешок, идти в поле и руками рвать высокие стебли разнотравья – часто до кровавых мозолей. В какой-то год на ноябрьские праздники отец зарезал всех кроликов и сам их разделал, предварительно наказав мне не появляться у сарая в это время. Мама наварила тушёнки и приготовила жаркое из крольчатины, но мне ни один кусок не лез в горло. Я так и не смог победить в себе чувство то ли жалости к животным, то ли брезгливости к их окровавленным тушкам, которые я всё-таки увидел на изношенной разделочной доске.

Как-то в студёную зиму отец пошёл за зарплатой и взял меня с собой. Контора находилась на втором этаже здания у перрона, а первый этаж был отдан под продуктовый магазин с тремя отделами. Магазин в народе так и называли – Jaama pood (магазин при станции). С этого перрона раз в неделю ходили пассажирские поезда с двумя или тремя вагонами до районного города Раквере. В остальное время вагоны стояли за зданием станции на запасных путях. Со стороны депо перрон был ограждён металлическим забором с калиткой, которую периодически закрывали на задвижку и вешали амбарный замок. Отец оставил меня ждать на улице, пока он получал зарплату, и строго наказал ни с кем в разговоры не ввязываться. Кроме меня на перроне крутились ещё несколько мальчишек, и я всё же разговорился с ними. Надо сказать, что одет я был в чёрную шубку из заячьих шкурок и такую же заячью шапку. Они стали надо мной подтрунивать: мол, такой большой заяц, а без ушей. Я им что-то смело ответил, и в итоге старший среди них спросил:

– Если ты такой храбрый, можешь лизнуть задвижку на калитке, чтобы она мягче ходила?

Не видя подвоха и всегда готовый прийти на помощь, я вытянул язык и приставил его к заиндевевшей железке. Мой язык тут же намертво прилип к металлу. Я попытался отпрянуть, но рот пронзила острая боль. Мальчишки зашлись дружным хохотом и стали наперебой хвастаться своей выдумкой. Их радостные крики услышал только что вышедший из конторы мужчина. Увидев моё плачевное положение, он не на шутку испугался – тем более что от моих отчаянных движений основание языка разорвалось до крови, и она крупными каплями стекала по подбородку. Мужчина наорал на веселившихся пацанов, погрозив рассказать их родителям, что они натворили. Крикнув, чтобы я не дёргался, иначе оторву язык, он бросился в магазин. Назад он прибежал с кружкой тёплого чая и стал медленно поливать мой окровавленный рот. С горем пополам я отклеился от калитки. Рот наполнялся кровью, и я больше всего боялся поведать об этой истории отцу, когда тот с полученными деньгами вышел из конторы. Мне было стыдно и страшно, что я не послушал его предупреждения.