Лопанье мыльных пузырей

Игорь Сульг

Лопанье мыльных пузырей

роман

Сейчас, уже седой и согбенный под бременем

про́йденных лет, осознаёшь: лопанье мыльных

пузырей детских иллюзий – это и есть

многотрудный процесс подготовки

человека к самостоятельной жизни,

осуществляемый мелкими шажками каждый

день, из года в год, на протяжении всего детства...

(Где-то прочитанная мысль)

Часть 1. Падение

Глава 1. Вводная. Рождение страха

1.

Давно это было, много-много лет назад, сейчас уже всё и не помнишь. Но проникая мыслью в глубину серого вещества, из памяти, как из мохнато-молочного тумана, возникают далёкие образы тех давних лет. И вновь воспалённое воображение рисует перед глазами картины прошлого. Как всё же понять, что с нами случилось? Но тут и понимать ничего не нужно. Ответы на заданные ранее вопросы приходят намного позднее, и с этим надо как-то жить, потому что ничего исправить уже невозможно.

2.

Никак не могу сложить мозаику всплывавших из памяти картин: пустынный каменистый берег; бушующие белые барашки волн, растворявшиеся пеной на прибрежных камнях; пронзительные крики чаек; проплывающий вдалеке у самой кромки моря и неба белый корабль; и я, одинокий ребёнок, смотрящийся в далёкий горизонт. Дети, игравшиеся в стороне, не обращали на меня никакого внимания. Долго не оборачивался на едва слышавшие крики, доносившиеся со стороны светлого дома, пока рука женщины резко не развернула меня лицом к себе:

– Артур, ты меня не слышишь? Пошли со мной, к тебе мама приехала.

Радостные причитания какой-то женщины, назвавшейся моей мамой, и её крепкие ежеминутные объятия и поцелуи. Потом короткий полет на самолёте; витиеватые, как плавающие перины, облака в иллюминаторе, остававшиеся внизу под нами; мой внутренний страх, что можем разбиться с такой высоты. И завершающая картинка: я сижу на коленках у новообретённой мамы, её нежные поцелуи в затылок, рядом водитель за баранкой цементовоза, жующий папиросу в зубах и перекидывающий её языком слева направо и обратно, и дымок, улетающий в приоткрытое окно. Эта картинка потому и запомнилась, что я внимательно наблюдал, как облако выпущенного дыма быстро превращалось в тонкую струю: вот оно есть, а через мгновение его уже нет.

Не так ли проходит и наша жизнь

Дальше картины теряются, словно в обволакивающем тумане исчезают призрачные корпусы уходящих в море кораблей.

Но хорошо помню себя с детсадовского возраста. Тяжёлые выходы из сна, когда покидать тёплую постель нет никакой охоты, одеваться с закрытыми глазами, ещё ловя ускользающие причудливые картины, что нам насылает ночь, и идти в морозную стынь к какому-то двухэтажному розовому дому (почему-то названному «детским садом»), рядом с заводским клубом – всё это стои́т перед глазами до сих пор. Хотя свой небольшой садик этот детский дневной приют имел. Росли там несколько разносортных яблонь, высокая груша, даже слива и вишня. Был маленький огородик с грядками щавеля, укропа, морковки, стручкового лука, шикарный куст ревеня с толстыми стеблями, и отдельно многоярусная композиция с разными цветами, любовно обставленная известковыми камнями.

Уже в таком младенческом возрасте я воспринимал воспитательниц интуитивно, разделяя их про себя на «хороших» и «плохих». Как давалась эта оценка, сейчас сказать не могу. Наверное, человеку при рождении даётся открытый портал, через который он, как губка, вбирает все звуки, запахи и картины быта с психической энергией от соприкасавшихся с ним людей, безошибочно определяя структуру визави. Но проходит какое-то время, и у человечка, набравшегося достаточно «знаний о мире», портал закрывается. Дальше он сам плывёт по волнам жизни, и сам должен преодолевать бури и шторма́, ветра́ и дожди, палящее солнце и морозное безмолвие.

«Хорошими» воспитателями были почти все, и в основном старшего возраста. Но с одной молодой, крашенными в иссиня-чёрный цвет волосами под каре, отношения не заладились. Чем-то я провинился, но что была за вина – не осталось в памяти, – то ли моя непоседливость, то ли непослушание на замечания воспитателя. Но в итоге я должен был попросить прощения. Такого понятия «просить прощения» в моей голове тогда не было. Не могу сказать, что был упрямым, здесь было что-то другое – скорее, демонстрация несогласия с наказанием. Я молчал, как глубоководная рыба. На что воспитательница при всех детях указала мне на угол:

– Иди, Артур, постой в углу, пока не надумаешь попросить прощения!

Я стоял упорно полдня, уже девочки подходили к воспитательнице и просили за меня. Она оборачивалась ко мне: