Книга 13. Следствие ведут духи. Вода по четвергам

Настасья Петровна взяла сухую веточку и осторожно провела по краю канавы. На глубине нескольких сантиметров земля была мокрой.

— От дождя сверху земля так не промокла бы, — сказала она. — Здесь вода подошла снизу.

Мы прошли вдоль общедоступной дорожки к заднему углу участка. Там канава поворачивала к старому коридору. Трава на одном месте прилипла к земле, хотя рядом стояла прямо. Под ней проходило что-то твёрдое. Я не стала раскапывать.

Олеся позвонила Александру. Он ответил после долгих гудков.

— Нам нужен специалист, — сказала она.

— Вчера у вас уже был виноватый.

— Сегодня нужен специалист.

— Официальный запрос есть?

— Пока нет.

— Тогда и меня нет.

Я взяла у неё телефон.

— Александр, у участка Горшкова влажная земля над старой веткой. Колодец закрыт. Мы его не трогаем.

— Молодцы.

— Можете приехать и сказать, что здесь проходит?

— Могу. После официального запроса.

— Николай всё ещё не найден.

На другом конце стало тихо.

— Участковому передайте. Он вызовет аварийную службу, если посчитает нужным.

— Вы знаете эту линию лучше.

— Вчера это знание у вас было доказательством против меня. Сегодня стало услугой. Быстро работаете.

Он отключился. Я вернула телефон Олесе.

— Заслужила, — сказала Олеся.

— Просить надо было вчера, пока слушал, — добавила Настасья Петровна.

Я сфотографировала влажную полосу с дороги и отправила участковому. Он ответил, что передаст информацию и попросит правление обеспечить осмотр. Самостоятельно вскрывать колодец запретил.

Возле соседнего забора появилась женщина с лейкой. Она сообщила, что дом Горшкова ночью не пустовал.

— Свет был, — сказала она. — И вода шумела.

— Вы видели хозяина?

— Нет. Калитка закрыта.

— Машину?

— Синюю видела вечером. Потом легла.

— Во сколько?

— До дождя.

Новая свидетельница подтвердила машину, но назвала время с разбросом почти в час. Она поливала огурцы около одиннадцати и заметила синее крыло за кустами. Модель машины она не знала.

Я спросила, почему утром никто не сказал об этом участковому.

— Меня не спрашивали.

— Николай пропал.

— А Горшков мне что, родственник? Я за его машиной не слежу.

К вечеру мы собрались у Настасьи Петровны. На столе лежали график, схема прищепок и мои записи. Хозяйка поставила рядом три стакана воды.

Официальный график предусматривал запуск только по четвергам с восьми утра. Допускались короткие технические проверки, но их должен был отмечать дежурный. Ночная запись о Горшкове в журнале доступа была, а отметка о запуске отсутствовала.

Я разложила свидетельства по времени. В 23:10 Горшков получил ключ. В 23:47 вода пошла в бочку на дальней улице. Около 00:20 Тамара увидела свет в доме Горшкова. После 00:30 заработал бачок у Аллы Борисовны. Около 01:00 вода появилась у Зинаиды на старой служебной ветке.

— Дождь начался ближе к половине первого, — напомнила Настасья Петровна. — Пакет Николая уже лежал у калитки.

Олеся передвинула жёлтую прищепку на бумаге.

Тамара видела свет примерно в 00:20, до того, как дождь усилился. Машина могла вернуться к дому Горшкова сразу после насосной.

Я посмотрела на временную линию. Между выдачей ключа и первым подтверждённым появлением воды проходило меньше сорока минут. Ночной запуск начался уже после предполагаемого исчезновения Николая, если ориентироваться на пакет и следы у его калитки.

— Почему вода нужна была Горшкову ночью? — спросила Олеся.

— Проверить ветку, — предположила я. — Или изменить следы у старой линии.

— Или подать её туда, куда обычно не подают, — сказала Настасья Петровна.

На схеме прищепок ночная вода шла по дальней линии к дому Горшкова. Если старая служебная ветка продолжалась за его участком, она могла вести обратно к насосной и старой камере.

Я снова позвонила Борису Павловичу. Он сначала отказался говорить без Серовой, затем признал: штатный цикл после полуночи не запускали. Служебную ветку кратко включили вручную, но распоряжения об этом Борис Павлович не давал.

— А вручную можно? — спросила я.

— Из шкафа можно коротко проверить давление.

— Без записи?

— Нельзя.

— Физически возможно?

— Возможно.

— Кто умеет?

Он помолчал.

— Горшков умеет. Александр умеет. Серова знает порядок.

— Ещё кто?

— Раньше Николай знал старую систему. Но к новому шкафу ключа у него не было.

Олеся показала на прищепку у отметки «ноль пятьдесят». Я спросила Бориса Павловича, мог ли короткий ручной запуск дать воду только на дальнюю ветку.

— Если переключить задвижку, мог. Но зачем?

— Это мы и выясняем.

— Вера Сергеевна, вы опять назначите виноватым того, кто умеет открыть шкаф.

Я всё ещё держала в голове Александра. Он мог приехать по вызову и помочь Горшкову, хотя подтверждения этому не было.

После звонка Настасья Петровна посмотрела на мою запись.

— Ты опять Сашку первым написала?

— Александра.

— Имя поправила, мысль нет.

— Он отказался приехать.

— После того как ты вчера примерила к нему все вмятины.

Олеся не стала меня защищать.

— Нам всё равно придётся с ним говорить. Только уже без обвинения в голосе.

Я собрала прищепки по улицам. Одна жёлтая выпала на пол и закатилась под шкаф. Когда Настасья Петровна потянулась за ней, она задела доску под мебелью, и та глухо звякнула.

— Там металл, — сказала она. — Давно лежит.

— Достанем? — спросила Олеся.

Настасья Петровна проверила, как стоит шкаф, и покачала головой.

— Не ночью. Сначала освободим полку и сфотографируем место.

— Даже прищепка получила официальный порядок доступа, — заметила Олеся.

Я отметила звякнувшую доску в тетради, но возвращаться к ней сейчас не стала.

На столе оставалась схема ночной подачи: жёлтые отметки шли от насосной к дальней улице, участку Горшкова и старой служебной ветке. Официальный график такого маршрута не предусматривал. Рабочая версия была такой: после предполагаемого исчезновения Николая человек с доступом к наружному шкафу кратко открыл неучтённое направление.

Глава 6. Старая муфта

Утром мы вернулись к шкафу во дворе Настасьи Петровны. Олеся сняла с полки банки, я сфотографировала пол и положение треснувшей доски. Под ней виднелся край ткани.

— Не тяните, — сказала Настасья Петровна. — Сначала отметьте, как лежит.

Я положила рядом линейку и сняла несколько кадров. Только после этого хозяйка подняла доску.

В свёрнутой ткани лежала тяжёлая латунная муфта. Металл потемнел, на резьбе сохранилась земля.

— До весны она подпирала доску у банок, — объяснила Настасья Петровна. — Потом шкаф передвинули, и я про неё забыла.

Олеся посмотрела на находку.

— Значит, мистическая реликвия десять лет охраняла банки от ветра.

— Хорошая вещь должна работать, — ответила Настасья Петровна. — Даже если остальные про неё забыли.

Мы перенесли муфту на чистую доску, не очищая металл и не соединяя её с другими деталями.

Фотографии подтверждали место хранения, но не происхождение детали. Его ещё предстояло проверить по клейму, следам краски и старым записям ремонта.

С края детали проступал ржавый отпечаток. Он был не круглым, а слегка сжатым с одной стороны. Такой след мог появиться, если латунь долго прилегала к железной трубе с неровным краем. На наружной стенке виднелись две буквы и цифра, забитые грязью.

— Это клеймо? — спросила я.

Настасья Петровна поднесла муфту к свету.

— Клеймо ставила бригада. Тогда на каждой части метили участок, чтобы потом не спорить, чья работа потекла.

— И всё равно спорили?

— Поэтому и метили.

Я сняла деталь крупно с линейкой. Олеся держала лампу, но после первого снимка решила, что у неё работа ответственнее моей.

Под полкой нашёлся и короткий железный обрезок. Настасья Петровна использовала его как подпорку под ножку. На срезе сохранилась такая же неровность, что и на ржавом отпечатке муфты. Я не соединяла детали, а положила их рядом и сняла сверху. Вмятина на железе повторяла сжатый край латунного кольца.

— Теперь это уже две полезные вещи, — сказала Олеся. — Одна держала банки, вторая — полку. Водопровод после списания продолжал обслуживать хозяйство.

Настасья Петровна повернула обрезок, не касаясь мест соединения.

— Этот кусок от колонки. Его тоже оставили после переноса.

На одном краю муфты сохранилась полоска зелёной краски и асимметричный скол. Такой же скол был на железном обрезке. По словам Настасьи Петровны, зелёным раньше отмечали соединения со стороны деревни. Вместе эти признаки позволяли определить рабочее положение детали, но окончательный маршрут требовал проверки по документам и на месте.

— Почему не закрутить? — спросила Олеся.

— Потому что потом мы не узнаем, какие следы были раньше, а какие сделали сами.

— Запомню. Сначала испортить улику, потом очень честно описать, как именно, — плохой метод.

Настасья Петровна убрала обрезок на отдельную доску. На нём виднелась та же зелёная краска. Совпадение двух деталей уже не зависело от одной памяти, хотя специалист всё равно должен был подтвердить их происхождение.

Я подписала обе доски и указала время съёмки. Олеся предложила добавить: «не мыть даже из лучших побуждений». Настасья Петровна согласилась и убрала щётку подальше. Во дворе хватало людей, способных привести старое железо в порядок быстрее, чем мы успели бы возразить.

— Свет чуть левее? — спросила я.

— Ещё немного.

— Я уже не подруга. Я осветительный прибор.

На третьем кадре клеймо было видно отчётливо: две буквы и число семь. Под ними сохранилась полоска выцветшей зелёной краски. На современной схеме зелёным была отмечена новая линия, но краска на муфте выглядела намного старше.

Настасья Петровна вспомнила, что прежнюю деревенскую трубу красили зелёным только на соединениях. Так ремонтная бригада находила муфты под землёй. После переноса колонки цвет сменили, потому что Серова требовала единых отметок для СНТ.

— Когда сняли эту деталь? — спросила я.

— Лет десять назад. Может, одиннадцать. Колонку передвигали ближе к дороге.

— Александр снимал?

— Он тогда помогал. Но старшим был Степан Ларин. Он трассу мерил.

Имя погибшего геодезиста уже встречалось в плане, о котором говорил Николай Кузьмич. Я спросила, что случилось со Степаном.

Настасья Петровна не ответила сразу. Она поставила банку обратно на полку и проверила, не качается ли доска.

— Погиб у дренажной ямы. Сказали, оступился. После этого трассу быстро закончили и бумаги переделали.

— Когда именно?

— В то же лето.

Олеся перестала шутить. Она положила лампу на перевёрнутое ведро.

— Зоя Ларина до сих пор здесь живёт?

— В конце деревни. Только к ней без пустых разговоров не ходят.

Я снова посмотрела на клеймо. Если число семь обозначало участок, его можно было сверить с журналом бригады или записями геодезиста. Пока у нас была только старая деталь и память Настасьи Петровны. Этого хватало, чтобы искать документы, но не для вывода.

Мы перенесли муфту в мой домик. Я поставила её на доску у окна и накрыла прозрачной миской, чтобы случайно не коснуться. Олеся сфотографировала мою конструкцию.

— Для истории?

— Для Сашки. Пусть увидит, что мы научились не хватать железо руками.

— Александра, — поправила Настасья Петровна.

— Ему пока всё равно не отправлю.

До темноты оставался час. Мы решили пройти по деревне и восстановить прежний маршрут трубы. Настасья Петровна взяла старую палку с зарубками. Ею она когда-то измеряла расстояние между грядками. Я распечатала современную схему, а Олеся прихватила моток верёвки.

Старая колонка до переноса стояла ближе к колодцу. От неё труба входила во двор Настасьи Петровны, проходила возле сарая и уходила под улицу. На месте прежней канавы теперь росла смородина.

— Трубу клали здесь, — сказала Настасья Петровна. — Потом земля проседала после каждого дождя.

Я отметила линию на схеме. По нынешнему плану труба шла вдоль дороги и не заходила во двор. Расхождение начиналось уже у колонки.

Сосед через забор увидел верёвку и решил, что мы делим участок.

— Сразу говорю, мой сарай стоит правильно.

— Мы ищем старую трубу, — объяснила Олеся.

— Тогда сарай всё равно стоит правильно.

Он вышел с рулеткой и показал место, где много лет назад ремонтники вскрывали землю. По его памяти, труба поворачивала у яблони. Настасья Петровна возразила: яблоня тогда была маленькой, а канава шла ближе к крыльцу.

— Я сам видел, — настаивал сосед.

— Ты в тот день в город уезжал.

— Значит, накануне видел.

Мы не стали выбирать память по громкости. Я нашла на земле длинную просадку, которая шла от старой колонки к заднему краю двора. В одном месте из почвы торчал обломок кирпича. Настасья Петровна вспомнила, что кирпичами отмечали поворот трубы. Сосед признал, что яблоня выросла позже.

На другой стороне улицы след терялся под новым забором. Хозяйка участка пустила нас только до калитки. Она решила, что правление проверяет самовольные подключения.

— У меня всё законно, — сказала она прежде, чем мы успели представиться.

— Мы не из правления, — ответила я.

— Тогда зачем вам труба?

— Хотим понять, где она проходила раньше.

— Раньше здесь вообще ничего не было.

Из-под её забора торчало бетонное кольцо. Хозяйка заметила мой взгляд и загородила его ногой.

— Это для цветов.

Олеся посмотрела на пустое кольцо.

— Очень сдержанные цветы.

Разговор закончился тем, что хозяйка разрешила осмотреть дорогу снаружи, но попросила не упоминать её фамилию. Возле забора земля снова просела. Линия уходила к старой дороге и затем поворачивала в сторону СНТ.

Дальше устные воспоминания разошлись. Один житель считал, что труба шла к пруду. Другой был уверен, что её вели прямо к насосной. Настасья Петровна предложила не собирать новые мнения, а смотреть на землю.

Возле пустующего участка сохранилась старая бетонная стойка. На её основании была полоса зелёной краски, похожая на след на муфте. Я сфотографировала обе отметки при одинаковом освещении. Цвет ещё предстояло сравнить, но направление стало понятнее.

Старая линия входила в деревню N, питала колонку, а затем возвращалась к насосной через край поселения. На новой схеме этот обратный участок исчез. Вместо него труба шла по территории СНТ, освобождая полосу возле старой границы.

— Если коридор продадут, деревенская часть останется без прохода для ремонта, — сказала я.

— Мы и сейчас туда без их разрешения не войдём, — ответила Настасья Петровна.

— Деревню приглашали на собрание?

— Нет.

Олеся достала телефон и начала звонить постоянным жителям. Она не собирала подписи и не обещала остановить сделку. Сначала спрашивала, кто пользовался старой колонкой и помнит ремонт.

— В воскресенье будут решать про линию, которая проходит через N, — объясняла она. — Нет, голосовать вместо СНТ мы не можем. Но молчать тоже не обязаны.

После третьего звонка выяснилось, что о продаже знали почти все, а о связи с деревенской трубой — никто. Серова говорила только о земле товарищества. Новая схема представляла систему так, будто N получала воду через обычное ответвление и не имела отношения к старому коридору.

Я отметила на карте места просадки и зелёную стойку. Получилась дуга, которая возвращалась к насосной не по нынешней линии, а через полосу у пожарного пруда.

— Там дренажная яма, — сказала Настасья Петровна. — Была открытая. Потом накрыли плитами.

— Та самая, где погиб Степан?

Она кивнула.

До темноты идти туда не стоило. Мы договорились сначала проверить муфту и запись ударов, а утром поговорить с Зоей Лариной. Однако любопытство уже тянуло меня к пруду. Я старалась не показывать этого, но Олеся заметила.

— Сначала стол, потом яма, — сказала она. — Иначе опять придём ночью с телефоном вместо головы.

Муфта не издала звука, поэтому наша догадка пока не получила подтверждения.

Я нашла старый латунный переходник из хозяйственного ящика. Он был меньше, но металл звучал похоже. Настасья Петровна разрешила постучать по нему деревянной ручкой. Муфту мы не трогали.

Первый удар по переходнику получился звонким. Второй прозвучал ниже, когда деталь держали рукой. Я записала оба варианта и сравнила с третьим ударом из трубы. Тембр был похож на приглушённую латунь, но разница между телефоном, трубой и отдельной деталью делала сравнение приблизительным.

Я подписала аудиофайлы временем и местом, чтобы позже не перепутать их с записью у колонки. Олеся проверила названия и заменила моё «муфта, возможно» на «латунный переходник, контроль». Она сказала, что осторожность должна начинаться уже с имени файла.

— Значит, ничего не доказали, — сказала Олеся.

— Доказали, что проверять надо металл, а не настроение.

— Уже хорошо. Настроение у нас к вечеру не прошло бы экспертизу.

Я увеличила снимок клейма. Буквы читались как «РБ», а число семь было выбито ниже. Настасья Петровна вспомнила районную бригаду, которая работала по участкам. Номер мог относиться к отрезку от деревенской колонки до дренажной ямы.

— У них были журналы? — спросила я.

— У Степана был полевой. Он всё записывал сам.

— Журнал сохранился?

— Зоя говорила, что бумаги мужа не выбросила.

Олеся предложила позвонить ей сразу. Настасья Петровна остановила.

— Ночью к вдове не идут спрашивать про место смерти мужа.

— Можно предупредить про утро.

— Я сама предупрежу.

Клеймо и зелёная отметка совпадали с описанием старого участка; принадлежность детали ещё требовала проверки по полевому журналу Степана.

После паузы она назвала время — девять утра.

— Согласилась? — спросила я, когда разговор закончился.

— Согласилась поговорить. Журнал не обещала.

— Почему?

— Потому что это её вещь, а не наша улика.

Я записала время встречи. За окном уже стемнело. Муфта под миской выглядела обычной деталью, которую забыли выбросить. Мне хотелось услышать в ней ответ, но Настасья Петровна была права: нам нужен был журнал.

В половине одиннадцатого со стороны СНТ донёсся слабый гул. Мы замолчали. Официальной подачи в пятницу вечером не было.

Я вышла во двор. Труба под колонкой дрогнула. Первый удар прозвучал едва слышно. Второй пришёл через короткую паузу.

В домике отозвался один глухой звук.

Мы вернулись к столу. Муфта лежала на доске под миской. Она не сдвинулась, но звук пришёл именно оттуда. Олеся подняла телефон и показала запись.

— Два снаружи. Один здесь.

Настасья Петровна сняла миску, не касаясь металла.

— В слова не переводите. Смотрите, куда ведёт.

Я включила запись ещё раз. Два первых удара шли со стороны насосной. Третий прозвучал ниже и с задержкой. Муфта сохраняла тот же тембр, который мы слышали у старой линии.

Старый маршрут откликался на свежие удары. Именно этот внеплановый запуск заставил нас не ждать до утра. Мы пошли только к ограждению, чтобы проверить направление линии, не входя в техническую зону.

Мы взяли фонари и дошли до края деревни. Настасья Петровна согласилась идти только при условии, что за ограждение никто не полезет. Олеся взяла верёвку, чтобы обозначить границу, а я сообщила участковому, куда мы направляемся. Он ответил, что ночью осмотр проводить не будет, и повторил запрет входить в техническую зону.

У пожарного пруда было темнее, чем во дворах. Дорожка заканчивалась сетчатым ограждением. За ним рос бурьян, а дальше виднелась бетонная плита.

Я подсветила землю с нашей стороны. Возле сетки сохранился обломок деревянного колышка. Верх был срезан, а на боку виднелась выцветшая полоса зелёной краски. Линия от деревенской стойки выводила прямо сюда.

— Не трогай, — сказала Настасья Петровна.

Я сфотографировала колышек через сетку. Рядом из земли выступал бетонный край. Он образовывал угол, которого на современной схеме не было. По положению плиты можно было предположить, что под ней находилась старая дренажная яма или вход в технический узел.

— Степан здесь погиб? — спросила Олеся.

— Здесь его нашли, — ответила Настасья Петровна. — Сказали, ночью пришёл один, оступился и упал.

— Зачем геодезисту идти сюда ночью?

— Вот Зою и спросим.

Со стороны насосной снова донёсся гул. Через несколько секунд в земле отозвались два слабых удара. Мы стояли молча.

Третий звук донёсся со стороны деревни. Он прошёл по старой линии и затих у ограждения.

По новому плану труба сюда не выходила. Рабочая версия по клейму муфты и старым отметкам вела к дренажной яме, но подтвердить её могли только осмотр земли и документы.

Мы не стали искать проход и не приблизились к плите. Я отправила участковому фотографии колышка и бетонной кромки, затем отметила координаты на своей копии схемы.

На обратной дороге Олеся спросила, что скажем Серовой. Я ответила, что пока ничего. Сначала нужно получить документы и понять, какое отношение дренажная яма имела к старой трассе.

— А Александр? — спросила Настасья Петровна.

Его имя всё ещё стояло первым в моей тетради. Он знал линию, был возле насосной и скрывал ночной приход. Теперь выяснилось, что старая схема была изменена задолго до нынешнего конфликта. Александр мог не иметь отношения к смерти Степана, но я всё ещё допускала, что он помогал скрыть новый маршрут воды.

— С ним поговорим позже, — сказала я.

Настасья Петровна не спорила. Она только велела утром не опаздывать к Зое.

Когда мы вернулись во двор, муфта лежала там же, где её оставили. Я накрыла её миской и рядом положила снимок колышка. Клеймо «РБ-7», полоска зелёной краски и асимметричный скол не совпадали с нынешним планом. Зато старая линия выводила нас к дренажной яме, о которой новые документы молчали.

Глава 7. Слишком громкое обвинение

К правлению мы пришли после возвращения от пожарного пруда. Было почти одиннадцать, но окна ещё горели. Предварительное обсуждение перенесли на поздний час: Пётр Зорин прислал новые расчёты с задержкой, а Серова решила не терять пятницу. У входа стояли велосипеды, две машины и тележка мужчины с бочкой. Саму бочку он не привёз, однако тележку, видимо, считал частью гражданской позиции.

На двери висело сообщение: «Только члены правления и приглашённые специалисты». Ниже ручкой добавили: «Остальным ждать снаружи». Снаружи уже давали советы тем, кого пускали внутрь.

— Нас повысили до остальных, — сказала Олеся.

Я обещала задать два вопроса и уйти. Настасья Петровна посмотрела на меня так, что обещание сразу потеряло убедительность.

Дверь открыла Валентина Аркадьевна. Она держала папку с доверенностями и сразу обратилась ко мне:

— Наконец-то. Проходите, подпишите получение и раздайте бюллетени по рядам.

— Я не член СНТ.

— Все так начинают, пока участок не оформят.

— У меня нет участка.

Секретарь посмотрела в список.

— Значит, вы от Крыловых по доверенности.

— Я Вера. Живу в деревне N.

— Тогда почему стоите у двери с папкой?

Папку мне уже успела передать женщина в белой кофте. Она попросила подержать её одну минуту и исчезла в зале. Кроме доверенностей внутри лежали бюллетени, лист регистрации и три ручки на шнурках.