Язык Лжи

Посмотрев на пол, я начала разглядывать снимок.

На фото мне года четыре, если мне не изменяет память. Я сижу на плечах у матери, и мы обе смеемся так, что у нас слезятся глаза. Ее карие глаза смотрят не в объектив, а вверх, на мое лицо. Элизабет не седая, а золотоволосая, как ангел. Я помню, как в детстве завидовала ее волосам. Она крепко держит меня за ноги, а я вцепилась в ее волосы, боясь упасть, но мой детский мозг знал, что она не отпустит.

Хорошим моментам пришлось уйти из нашей жизни, когда мне исполнилось шесть…

14 лет назад.

Мое летнее платье развивалось на ветру. На губах все еще остался вкус того самого ванильного мороженого, которое я доела всего пять минут назад.

Переведя взгляд, я посмотрела на Дэниела. Он держал мою руку в своей, переплетая пальцы. Его светлые волосы так и манили вцепиться в них и заплести дурацкие косички.

— Хватит покушаться на мою шикарную шевелюру, — пролепетал Дэниел, сжимая мою ладонь чуть сильнее.

— Не зазнавайся, — протянула я, делая свой голос обиженным.

Дэниел молча покачал головой и повел меня домой.

Уже начало темнеть, поэтому мне нужно было побыстрее вернуться, иначе мама будет ругаться. Она постоянно беспокоится обо мне, если я прихожу позже обычных семи часов.

Наш маленький и красивый домик находился в хорошем районе, как мне постоянно говорил Дэниел. Он же жил, вроде, в Брикстоне. Маме не нравилось, когда я уезжала туда с другом на ночевки. Потому что там небезопасно. Однако мне не страшно, когда рядом Дэн или миссис Пресли.

Заворачивая за угол, мы уже подходили к месту назначения.

— Твоя мама точно не против, что я останусь с ночевкой? — спросил тихим голосом Дэниел.

— Думаю, нет.

Я правда была уверена, что мама будет только рада еще одному человечку в нашем гнездышке. Она любила Дэна и считала его своим сыном. Хотя к миссис Пресли она относилась не очень хорошо. Думаю, это из-за того, что та один раз одела платье в точности как у Элизабет. Да, так я и думаю. Ведь сама однажды поругалась в детском саду с одной девочкой за то, что у нее были такие же колготки, как у меня…

Подойдя к дому, Дэн открыл входную дверь.

— Мама, мы дома. Я с собой моего любимого выскочку привела, — крикнула я, что есть мочи в пустое пространство.

Дэниел лишь цокнул языком и ткнул пальцем мне в бок.

— Ай, ты сдурел? — прошипела, потирая свой бок от этого ужасного прикосновения. Я боюсь щекотки и не люблю, когда Дэн так делает.

— Мама, ты где? — чуть тише. Отпустив ладонь друга, я пошла обходить все комнаты.

Элизабет нигде не было. Я обошла ее спальню, свою, гостиную и кухню. Оставалась только ванная.

— Эй, Рейна, иди сюда, — услышала я обеспокоенный голос Дэниела.

Мои маленькие темные брови нахмурились. Что случилось?

Быстрыми шажками я направилась в сторону голоса.

Подойдя к ванной комнате, я увидела Дэниела, который стоит как столб посреди пространства.

— Что стряслось, золотистый ретривер? — прошептала я, дотрагиваясь до его плеча.

Переведя взгляд на пол, я увидела ее. Маму.

Из моего рта вырвался громкий крик, а тело перестало меня держать. Я упала на колени и поползла в сторону Элизабет.

По щекам потекли горячие слезы, а нос заложило.

Мама лежала неподвижно на кафельном полу. Что-то похожее на рвоту текло из ее рта, а глаза смотрели не на меня, а куда-то в стену.

— Мама, мама… — я не могла понять, что хочу сказать, но вцепилась в нее как в спасательный круг.

Элизабет не отвечала мне.

Что случилось? Почему она в таком виде?

— Я пойду позову кого-то из взрослых, — сдавленно прохрипел Дэниел.

Я так и осталась рядом с мамой, пока не прибыл наш сосед, со своей женой, которая была врачом.

Этот день стал роковым не только для меня, но и для Элизабет.

После этого случая она стала вести себя холоднее по отношению ко мне. А через четыре года мы переехали в Брикстон.

Я так и не узнала, почему она стала такой в одночасье. Это случилось так внезапно, что мне пришлось повзрослеть намного раньше других детей. За это я и ненавижу свою мать… Но в душе она навсегда останется той самой жизнерадостной Элизабет, которую я до беспамятства любила.

Наше время.

Я даже не поняла, как вышла на улицу и выбросила пакет в мусорный бак. Повернувшись в сторону дома, я увидела, как начала трескаться штукатурка, хоть я только недавно и делала ремонт. Входная дверь перекосилась, а краска в некоторых местах начала облезать. Сарай, что стоял еще несколько лет назад, теперь был грудой кирпичей и металла.

Иногда я задаюсь вопросом, почему я просто не съеду. Мне двадцать лет, а я все еще живу с мамой в Брикстоне, но потом я понимаю, что денег у меня не хватит даже на половину аренды квартиры Дэна, что уже говорить о полноценном жилье. А так, это наш дом, ну, точнее, матери, как она постоянно мне говорит. Хотя кого я обманываю. Я не съезжаю только потому, что боюсь ее потерять. Как бы сильно я ее ненавидела, она моя мать.

Моей зарплаты флориста хватает на еду и на половину коммунальных услуг, а вторую половину платит Элизабет. Хоть что-то она делает. Ее клиенты платят щедро, я бы сказала, очень, но все свои накопления она спускает за один чертов день, чтобы купить выпивку в баре и оторваться по полной.

Я могла бы взять вторую работу, но я чисто физически не вывезу. Думаю, в скором времени она все-таки понадобится, потому что хочется накопить на обучение в колледже.

У меня окончена только школа. После выпуска я так никуда и не поступила. Стипендию мне не выделили из-за плохой учебы, а денег на оплату обучения не было.

Из этих мыслей меня выдернула чья-то рука, которая схватила меня за плечо. Я вздрогнула и повернулась. Передо мной стояла моя мать. От нее разило алкоголем, и выглядела она заплаканной. Седые волосы были завязаны в небрежный пучок. На ней было надето одно из моих платьев, которое сидело на ней слишком в обтяжку. Оно нежно-розовое, тонкие бретельки впились ей в плечи, а юбка едва доходила до середины бедра.

Я надевала его всего раз, на свой выпускной, и думала надеть снова, только по особому случаю. Но увидев, что по бокам швы слегка разошлись, я отогнала эту мысль. У меня нет сил спорить с ней, доказывая свою точку зрения, легче просто промолчать.

— Купи мне выпивки, — выпалила она резко. — Я хочу напиться, у меня траур.

Она отпустила моё плечо и опустилась на землю, по-турецки поджав ноги, достала пачку и закурила.

Я подошла, вытянула одну и прикурила от протянутой зажигалки.

— Почем? — спокойно сказала я, делая еще одну затяжку и выпуская дым прямо ей в лицо, отчего она поморщилась, но не сделала замечание.

— По своей не состоявшейся жизни, маленькая зайка, — протянула она. Тон ее голоса изменился, и я услышала в нем грусть и тоску.

— Знаешь, я сегодня нашла старую фотографию. Там у тебя волосы другого цвета, — тихо пробормотала я, стряхивая пепел на пол, но в итоге он попал мне на кроссовки.

Она замерла, и ее взгляд на секунду прояснился, став острым и болезненным.

— Не трогай прошлое, Рейна. Там ничего хорошего.

— Там была ты, — выдохнула я.

Элизабет резко встала, ее лицо исказила гримаса ярости и боли.

— А ты думаешь, я хотела такой стать? Мне было семнадцать! Семнадцать! — ее голос сорвался на крик. — Он сделал тебя и смылся, как последнее говно! А ты — мое вечное напоминание об этом! Каждый твой день — это день, когда он меня бросил! Я любила его! Да, до твоих чертовых шести лет я была нормальной матерью, Рейна. Я пыталась, но потом все изменилось, и ты это знаешь. Но я все равно тебя люблю, как бы сильно ни жалела о том, что потеряла свою чертову молодость, я все равно тебя люблю!

Воздух вылетел из моих легких. Слова, как нож, вонзились в самое нутро. Она всегда это говорила, как только срывалась. Всегда твердила, что ненавидит отца, всегда говорила, что любит меня, и всегда говорила, что потеряла молодость из-за меня, но я знала, что она что-то не договаривает.

Ненавижу этого подонка, из-за него она стала такой. Единственное, что я знаю о своем отце, так это то, что он был на несколько лет старше матери.

Я отступила на шаг, а сигарета выпала у меня из пальцев. Присев на корточки, я подняла ее, стряхнула грязь и, поднеся ко рту, сделала очередную затяжку. Мне нужен был этот чертов никотин —иначе я развалюсь на мелкие осколки прямо перед ней.

— Вечное напоминание, значит. Каждый день, видя меня, ты вспоминаешь моего ненаглядного папочку? Значит, мое рождение для тебя — личная трагедия? — мой голос был хриплым от дыма. Я пыталась взять себя в руки, чтобы он хотя бы не дрожал, но не вышло. Ком в горле застрял настолько, что я понимала: если она скажет то, чего я не хочу услышать, мое сердце взорвется.

—Нет. Не рождение. А его уход, — ее голос был тихим, поникшим. Она опустила взгляд на землю и тяжело вздохнула. — В тот день, когда он узнал… я пришла к нему, думая… не знаю, что я думала. Что мы будем вместе. А он… он сунул мне в руки пачку денег и сказал: «Покончи с этим». А когда ты родилась… он просто исчез. И твои глаза… с каждым годом они становятся все больше похожи на его. Холодные. Оценивающие.

Мое тело резко стало тяжелым, но я продолжала стоять и смотреть на нее. Глаза были широко распахнуты, в горле я больше не чувствовала ком, вместо него появилась желчь. Впервые я слышала такие подробности. Мне стало душно, хоть на улице и поднялся ветер.

— И чтобы забыть его глаза, ты решила видеть их в каждом мужчине, что заходит в твою комнату? Это так работает? — я не узнавала свой голос. Мне показалось, я сказала это настолько тихо, что она этого даже не услышала.

Ком в горле снова подступил, и я почувствовала, как по щекам текут жгучие дорожки слез. Мое тело все еще было в оцепенении, и я не могла пошевелиться, понимая, что сигарета уже дотлела, но мне нужны были еще затяжки.

Элизабет подошла ко мне вплотную. Я не понимала, как вообще моргаю. Я ничего не контролировала. В следующее мгновение ее фильтр дотронулась до моих губ, и я смогла сделать глубокую затяжку, подавившись.

Элизабет тут же выдернула сигарету из моих губ и швырнула ее на асфальт.

— Перестань. Просто… перестань.

В ее голосе не было ни злости, ни ненависти. Только бесконечная усталость, как у человека, который проиграл войну, даже не успев вступить в бой. Она повернулась и пошла, не оглядываясь, ее фигура в моем растянутом платье медленно растворялась в сумерках Брикстона.

— Я ухожу. Не жди меня сегодня, — донесся ее голос, уже безразличный.

— Хорошо, — прошептала я в пустоту, но она уже не слышала.

Я простояла на этом месте долгие минуты, и только потом смогла бросить взгляд на сигарету, которую все еще сжимала в пальцах — она дотлела до конца. Кинув окурок на землю возле мусорного бака, я медленно зашагала в сторону дома.

Ирония была горькой, как пепел. Вся моя жизнь, вся ее грязь и боль, упиралась в одного-единственного мужчину, которого я даже не помнила и не знала. Он дал мне жизнь и отнял у меня мать. Хоть и спустя шесть лет. Да, я все-таки думаю, что она стала такой именно из-за того, что повстречалась с ним. Это моя теория, в которую я верю. Или же хочу верить.

Отец превратил ее в тень, а меня — в ее вечное наказание. Я сплошное наказание для этого мира.

Я зашла в дом и повалилась на диван, с головой накрывшись тем самым пледом, что пах теперь не только мной, но и чужими духами. Я ненавидела это место. Ненавидела ее. Ненавидела его. Но больше всего я ненавидела себя за то, что у меня не хватало духу сбежать. Мой взгляд перешел к висящему плакату, где был изображен полуголый мужчина.

— Райан, давай ты меня заберешь, и мы уедем далеко. Я знаю, у тебя есть жена, но твои кубики смогли бы меня спасти, — с горьким сарказмом сказала я в пустоту, зная, что никто меня не услышит.

В кармане завибрировал телефон. Я медленно достала его.

Психопат:Скучаю по твоим ядовитым ответам, пташка. Тишина пугает.

Я долгие минуты смотрела на экран. Моя тревога начала отступать. Почему? Я сама не знаю. Этот парень делает с моим мозгом и телом невообразимые вещи. Я пролистала переписку и увидела, что он мне писал. Двадцать одно сообщение. Матерь божья. Впервые за этот вечер на моих губах появилось нечто, напоминающее улыбку. Горькую, кривую, но улыбку. Мои пальцы забегали по экрану.

Я: Ты написал, что тишина пугает, но это не так, она должна успокаивать.

Не дождавшись ответа, я откинулась на подушки и достала из-под одной из них книгу — «Дневник памяти». Надеюсь, хоть это сможет отвлечь меня от навязчивых мыслей об отце, матери и Дамиане.

Хочется раствориться. Навсегда.

Шестая глава. Дамиан

«You are my destiny

Ты— моясудьба

Yousharemyreverie

Ты разделяешь мое благоговение»

Paul Anka – You Are My Destiny

Утро. Что может быть лучше этого времени суток? Правильно, все! Солнечный свет попадает на темную простыню.

Зажмурив глаза от ярких лучей, я дотягиваюсь до пульта, который лежит на тумбочке, и нажимаю на него. Черные шторы закрываются, и я могу со спокойной душой приоткрыть ноющие веки. Повернув голову, я заметил настенные часы. Было пять часов утра. Господи, и зачем я так подорвался. Не то чтобы я куда-то собирался или спешил. Нет, совершенно нет. У меня единственное, что запланировано на сегодня, — это тренировка в спортзале и встреча с важными людьми в «Меридиане». Опять эти документы, отчетности и встречи с важными шишками, пока отец в гребаном отъезде. Скука. Предсказуемость. Все, кроме…

Рейна. Маленькая пташка ответила только на последнее мое сообщение, где я написал, что ее тишина меня пугает. На оставшиеся двадцать одно она так и не ответила.

Я:Привет, маленькая пташка, как дела?

Я:А я вот сейчас в спортзале, а ты что делаешь?

Я:Знаешь, сегодня, когда бил грушу, представлял, что это твой игнор.

Я:Ладно, прости, возможно, я был слишком груб или веду себя как ребенок.

Я:Сейчас сижу в «Меридиане» и слушаю болтовню Люциана, а мог бы твою. Мне нравится твой голос.

Я:Как дела вообще у тебя?

И таких сообщений еще несколько, но ни на одно она не ответила. Вот же гребаная девчонка. Ненавижу, когда меня игнорируют. Почему она выводит меня из себя? Эта пташка должна быть не более чем развлечением. Это она должна мне писать и просить провести с ней время, а в итоге я стал прилипалой. Это унизительно. Это неприемлемо.И все равно я не могу остановиться. Она как наркотик: принял дозу — и хочется еще и еще и… Мне хочется ее всю.

В нос ударил запах цветов. Тюльпаны все еще стоят на тумбочке, а остальные букеты были расположены в гостиной. Люциану пришлось за всеми ими ухаживать, как никак он сюда их приволок. Занялся самодеятельностью. Теперь пожинает плоды своего труда. Молодец.

Я откинул тяжелое одеяло и потопал в сторону ванной комнаты. Душ всегда помогает справиться с утренней сонливостью.

Ледяные капли стекают по моему телу, оставляя мурашки. Волосы прилипли к лбу и вискам, а мое дыхание становится все тяжелее и тяжелее. Переключив воду так, чтобы она стала теплее, я расслабился. В голове всплыл образ девушки, чьи черные волосы обрамляют мой кулак, а зеленые глаза прикованы к моим. Она становится на колени и…

— Тащи свою мокрую задницу сюда, — услышал я сквозь толщу воды голос Люциана. — Я принес папку с досье.

Твою мать. Прервал прям на самом интересном. Я опустил взгляд и увидел, что моя ладонь сжимает мой член, который стоит колом. Резко включив ледяную воду, я попытался думать не о Рейне Аддерли.

Спустя долгие минуты моя эрекция наконец-то спала, и я смог выйти из душа, обмотав полотенцем свои бедра. Мое дыхание ровное, но взгляд желал бы лучшего. Я раздражен. Я убью Люциана за то, что прервал меня в моей сокрушительной фантазии.

Да, досье я ждал долго, но все равно, почему именно он принес его тогда, когда я, мать его, занят делами президентской важности.

Проходя по коридору, я открыл дверь и зашел на кухню.

Она напоминала только отдаленно что-то уютное. Нет, здесь нужно другое слово. Архитектурный диктат. Над островком, достаточно большим, чтобы на нем мог расположиться разведенный отряд телохранителей, низко нависали пять матовых черных светильников в виде идеальных цилиндров. Их свет падал конусом на столешницу. Слева, во всю стену, тянулось панорамное окно, открывающее вид на утренний город.

На столешнице, рядом с ультратонким ноутбуком, стояла кофейная станция из матового черного металла. Рядом — одна-единственная кофейная чашка, идеально белая, без единого узора. Ни крошки, ни капли, ни пятнышка. Воздух обычно был чист и пуст, пахнул стерильностью, дорогим ароматом кожаных барных стульев.

Но сейчас в нос ударил запах свежеиспеченной пиццы, а также аромат кофе.

— Я купил пиццу по дороге, угощайся, — с легкой ухмылкой показал на пиццу Люциан.

Он сидел на высоком стуле перед островком, его длинные пальцы взяли один кусочек и протянули мне.

На нем был костюм-тройка темно-бордового цвета. Боже. Он что, собрался в ЗАГС или на встречу выпускников? В голове сразу начали всплывать все возможные важные даты. Но нет, сегодня ничего такого торжественного не намечалось.

Я молча подошел и сел рядом с ним. Я выдернул еду прямо из его лапищ, и в следующее мгновение я уже пережевывал.

— Где досье? — пробормотал я с набитым ртом. — И какого хрена ты так вырядился? — последнее слово я сказал так, что крошки еды попали ему на лицо.

Люциан закатил глаза и пододвинул папку одной рукой, а другой начал вытирать свое замызганное лицо.

— Я купил этот костюм еще полгода назад и решил, что пора уже выгулять его, — нарочито громко пропел Люциан прямо мне в ухо.

От чего я поморщился и отодвинулся подальше от него. Ублюдок.

Чистой рукой я открыл папку. Первое, что бросилось в глаза, — это была маленькая фотография. Девушки лет шестнадцати. Глаза ее были усталыми, губы сведены в тонкую линию. Она была зла. Интересно, на что?

Мои глаза начали пробегаться по строчкам, и мое спокойствие и раздражение улетучились в один миг, а вместо этих чувств пришли настороженность. Пальцы сжимали край папки, а кусок пиццы застрял в горле. С большими усилиями я смог проглотить еду. Твою мать. Мои веки настолько распахнулись, насколько это возможно, и все звуки перестали существовать. Перестал существовать Люциан. Перестал существовать, кажется, и я сам.

Передо мной вторая фотография, девочка лет девяти или десяти. Черные волосы собраны в две короткие косички, рваная челка спадала на лоб. Улыбка на ее лице была настолько лучезарной, что даже через снимок можно понять — она счастлива. Два противоречия: на первом фото она зла, а на этом — счастливый ребенок. На Рейне была школьная потертая форма, а в руках она держала дворовую собаку. Лицо... такое знакомое. До боли знакомое.

10 лет назад.

Я мчался, прижимая руку к своему боку, сквозь пальцы сочилась липкая кровь. Боль. Мое тело пронизывал холодный пот, и понимание того, что я сейчас запросто могу отключиться. Мои ноги едва касались земли, практически не разбирая, куда они меня ведут. По щекам текли злые слезы. Я пытался их сдержать всеми возможными силами, но у меня не получилось. Неудачник. Зачем вообще я влез в это?

Вытерев их рукавом одежды, я продолжал свой рваный бег.

Это была не драка. Это была первая «работа». Послание для одного засранца от папиного конкурента. Я все испортил. Не рассчитал. Облажался. Подслушал разговор отца об этом конкуренте и решил, что нужно действовать самому, а в итоге… Получил ножом в бок и еле унес ноги. Отец меня убьет. Я не должен был в это ввязываться. Он начнет слишком переживать, так что мне нужно как-то скрыть рану и сказать ему, что я просто поранился. Глупо, я знаю. Но я не хочу, чтобы он волновался.

Брикстон. Яблоку негде было упасть. Я даже не понял, как добрался до этой дыры.

Я споткнулся о разбитую плитку и рухнул недалеко от полуразрушенного дома, на землю. Я слышал, как с шипением вырывается воздух из моих легких. Не здесь. Только не здесь, сволочь. Я не могу умереть вот так просто. Да и еще и в этой дыре. Ни за что! В моих мечтах умереть я должен в сто лет, а рядом — моя старушка жена, которая будет говорить о том, как ей повезло со мной и как мы чудесно прожили совместные годы. Да, банально. Но это единственный исход, который я смогу принять.

Отчаяние сжало горло. Моя черная маска прилипла к моему лицу, что затрудняло нормально дышать. Я уже хотел поднять руку и сорвать эту чертову ткань. Но боялся, что кто-то увидит мое лицо и что… Узнает?

И тут я услышал шаги. Легкие, быстрые. Детские. Я замер, вжимаясь в землю, пытаясь слиться с тенями. Из дома донеслись приглушенные голоса. А эта девочка... она вышла во двор и села на качели.

Я видел ее силуэт в темноте. Она раскачивалась, глядя на звезды, и на ее лице была улыбка.

Какая-то беззащитная, наивная. В этом аду. Ее это не сломало. А я, Дамиан Рид, наследник империи, лежал в грязи и истекал кровью. Да, мне надо обязательно потешить свое эго и назвать свой статус, может, хоть на смертном одре мне это пригодится. Я уже мысленно начал прощаться со всеми возможными людьми и представлял, как меня хоронят в деревянном гробу и как папа плачет. Тело затрясло еще больше. Это предсмертная агония?

Девчонка повернула голову и увидела меня. Ее улыбка исчезла. Я ждал крика, бегства. Но она... подошла. Осторожно, как к раненому зверю.

— Эй, — прошептала она. — Ты живой?

Ее голос был тихим, но в нем не было паники. Был... покой. Я не мог ответить. Мое тело стало одеревеневшим от боли. Она убежала, и я подумал, что все, конец. Но вернулась. С каким-то тряпьем и бутылкой какого-то алкоголя, я не мог разобрать, мои веки были слишком тяжелыми, и я еле фокусировал взгляд.

И тогда она сделала то, что заставило мое сердце остановиться. Она потянулась к моему лицу. К моей маске. Ее пальцы почти коснулись кожи.

Я дернулся, моя рука сама сжала ее запястье. Хватка была слабой, я это чувствовал. Но в ее глазах мелькнул испуг. Не передо мной. За меня.

— Ладно, ладно, — поспешно сказала она. — Не буду трогать маску.

Она промыла рану чем-то жгучим, наверное, тем самым алкоголем. Боль была адской, но я стиснул зубы и терпел, глядя на нее. Она бормотала что-то себе под нос, сосредоточенно хмурясь. Замотала мою рану тем самым тряпьем. А потом... потом из окна дома донеслись крики. Громче. Неприкрытые. Я видел, как она вздрогнула от неожиданности.

— А, ты про это. Мама сейчас работает, у нее крутая работа, говорит, помогает мужчинам.

Она сказала это. Тепло улыбаясь. Как о чем-то совершенно нормальном. В ее глазах не было ни капли стыда. Только какая-то детская, искренняя гордость. И это... это сломало меня сильнее, чем любая боль. Она жила в наивном мире, где ее мать просто помогает, не удивлюсь, если эта женщина сказала ей, что она филантроп.

Что-то внутри перевернулось. Грязное, дикое, неконтролируемое. Я резко притянул ее к себе, прижал ухом к груди, закрыв другое ухо ладонью. Ее маленькое тело напряглось.

— Тебе нельзя это слушать, — просипел я прямо в ее ухо, и мой голос был чужим, полным той самой горечи, которую я видел в глазах отца. — Ты еще маленькая.

Я говорил это ей. Но на самом деле — себе. Я был тем, кто видел слишком много. А она... она была тем, кого нужно было защитить от этого дерьма. Хотя бы на пять минут. В этом вонючем саду. Она была хорошей девочкой. А я... возможно, хорошим мальчиком. В ту ночь, истекая кровью, я им был.

Она не вырвалась. Просто замерла. А потом я отпустил ее, поднялся и, не оглядываясь, ушел в ночь, унося с собой память о ее широко распахнутых зеленых глазах.

Сейчас.

Воспоминания сдавили мою грудь, а к горлу подступил тяжелый ком. Я откинулся на спинку высокого стула. И наконец смог нормально мыслить.