Громче сердца.

— Не открывай, — дернулась мама. — Там наверняка какие-нибудь гадости говорят за кадром.

Но любопытство — лучший анестетик. Алиса кликнула на файл.

Картинка была темной, снятой откуда-то снизу вверх, из-под края сцены. Шла запись ровно того же момента. Играет музыка. Выходит девочка в голубом. Начинает петь.

Но звуковая дорожка была другой.

Вместо музыки из динамиков ДК, Алиса слышала разговор двух мужчин в технической рубке. Техников пульта. Один хрустел чипсами, второй говорил в гарнитуру:

— Серег, приглуши пятый канал чутка, фонит. Да, эта мелкая господи, ну и видок у неё. Мать вообще видела, кого выпускает? Банты размером с парашют.— Да ладно тебе, Михалыч, нормальная девчонка. Старательная.

— Старательная она дома перед зеркалом. А тут давление двести атмосфер. Смотри, сейчас посыпется Во. Началось. Дай-ка ревер на нее побольше, хоть эхо красивое сделаем, чтоб не так стыдно слушать было.

Алиса слушала этот циничный, бытовой треп техников, и её начало мелко трясти. Но не от страха. От злости. Эти мужики даже не ненавидели её. Для них она была просто ошибкой в эквалайзере. Помехой перед антрактом, когда можно пойти курить.

Дальше — хуже. Когда голос девочки сорвался на высокой ноте, техник Михалыч смачно выругался:— Твою дивизию. Говорил я звукорежу детскому, надо было петличку ей беспроводную. Эта стойка ей по грудь. Стоит, шею вытянула, кадык передавила. Куда она тянет связки на таком зажиме? Естественно, воздуха нет. Педагога на мыло.

Он нажал кнопку. Музыка в наушниках видеооператора стихла, остался только чистый звук со сцены — тот самый сиплый свист. Техник добавил громкости в мониторы. И заржал. Громко, заливисто, хлопая себя по колену:

— Ой, не могу! Пацаны, слышали? Она мышь проглотила! Ха-ха! Ставлю пузырь, что она сейчас обделается прямо в свои пайетки!

Второй техник тоже засмеялся. Их смех заполнил наушники, став оглушительным. А потом камера оператора резко перевела фокус со спины девочки в зал. И Алиса увидела правду.

Зал не сотрясался от хохота. Большинство людей сидели в напряженном молчании. Женщина в третьем ряду прижимала руки ко рту, её лицо искажала гримаса боли и сострадания. Мужчина рядом с ней гневно обернулся на того самого подростка, который крикнул про «дает», и зло шикнул на него. Дети в первых рядах смотрели широко раскрытыми глазами, испуганно, сопереживая. Им было жалко девочку на сцене. Хохот шел только с балкона. Небольшая группа парней лет шестнадцати, явно подогретых пивом перед входом, улюлюкала и бросала попкорн. Человек пять от силы на весь огромный зал. Их шум попадал в микрофоны операторов, усиливался техникой, желающей сделать эфир «динамичнее», и транслировался в записи как единый рев толпы.— Они не смеялись, — прошептала Алиса мертвым голосом. — Почти никто не смеялся.

— Конечно, не смеялись, — горько сказала мама, обнимая дочь за плечи. — Люди не звери, Лисенок. Просто телевизионщики искали рейтинг. Скандальный эфир смотрят чаще. Они взяли смех пятерых пьяных дурачков с балкона и сделали его звуком целого города.

Алиса смотрела на экран смартфона. На застывшее лицо маленькой девочки, которая стоит одна под слепящим светом. На лице этой девочки не было вины. Был шок. Обида на взрослых, которые пообещали ей сказку, а привели на бойню.

Пять лет. Пять лет она жила в тюрьме, построенной из пяти голосов с балкона и шуток уставшего звукорежиссера. Пять лет она отказывалась выходить на свет, наказывая тысячи людей в зале, которые втайне болели за неё.

Аккуратно, двумя пальцами, Алиса закрыла вкладку с видеороликом. Затем открыла мессенджер. Создала новую группу. Добавила туда три контакта:

Марк Соколов, Ника Ветрова, Даня Ким.

Её пальцы летали над клавиатурой, печатая сообщение. Сердце больше не колотилось от ужаса. Оно стучало ровно, сильно и очень, очень далеко от горла.

Алиса: Привет. Завтра в шесть в ангаре.

Алиса: У меня есть текст новой песни.

Алиса: Называется «Снова дышать».

Алиса: Первый куплет начинается так: «Ты хотел превратить мой крик в шепот, но забыл, что вакуум взрывается».

Она отправила сообщения и заблокировала экран. Посмотрела на маму. Взгляд Алисы больше не был взглядом затравленного зверька. В глубине темно-карих радужек вспыхнул холодный, стальной огонь.— Знаешь, мам, — спокойно сказала она, вставая с кровати. — Спасибо, что показала. — Лиса — начала было мама, пытаясь поймать её руку.

— Всё нормально, — Алиса мягко высвободилась. — Правда. Теперь я знаю правила игры. Дело было не во мне. Дело было в плохом звуке и плохой режиссуре. Мы исправим и то, и другое.

Она пошла к двери, но остановилась на пороге.

— И да, мам. Та песня «Крылатые качели» отличная композиция. Даня сделает из неё такой электро-рок ремикс, что у этих комментаторов челюсти отвиснут. Спокойной ночи.

Оставшись одна в спальне, мама еще долго смотрела на закрытую дверь. На старом ноутбуке всё ещё горел экран поисковика. Она протянула руку и медленно, палец за пальцем, закрыла крышку. Впервые за пять лет тяжесть, лежавшая на её сердце, стала чуть легче. Страх не ушел окончательно, но он уступил место чему-то другому. Опасному, непредсказуемому, но живому.

Алиса вошла в свою комнату. Плотно прикрыла дверь. Подошла к окну и распахнула форточку, впуская сырой ночной воздух апреля. Капли дождя упали на подоконник.

Она сняла ненавистную толстовку и бросила её на стул. Подошла к шкафу. Распахнула дверцы. Старая одежда висела там аккуратными рядами: серые водолазки, мешковатые джинсы, бесформенные кардиганы. Одежда-призрак. Одежда-невидимка.

Алиса провела рукой по ткани. Затем решительно сдвинула всё это в сторону, в дальний угол шкафа. Где-то на дне коробки с зимними вещами лежала вещь, которую она не доставала со дня того конкурса. Черная кожаная куртка-косуха, которую мама подарила ей на десятилетие, надеясь, что дочь перерастет любовь к динозаврам и перейдет к более женственному стилю. Куртка была ей немного велика, потерта на локтях и пахла старым домом.

Алиса вытащила её. Натянула на плечи. Кожа скрипнула. Куртка легла на тело тяжелым, надежным щитом. Она повернулась к зеркалу на внутренней стороне двери. Черная кожа против призрачных серых тряпок. Прямая спина против опущенных плеч. Из зеркала на неё смотрела не жертва школьного концерта. На неё смотрела вокалистка группы «Громче сердца».

Алиса подняла подбородок. Посмотрела себе прямо в глаза.

— Ну что, — тихо сказала она своему отражению. — Добро пожаловать обратно в мир. У нас много работы.

Она щелкнула выключателем. Комната погрузилась в темноту.

Глава 5. Ника бьёт ритм.

Гараж дяди Никиты пах смертью, машинным маслом и дешевым растворителем. Это был огромный бетонный саркофаг на окраине промышленной зоны Заречья, зажатый между цехом по производству пластиковых окон и свалкой металлолома. Вместо одной из стен здесь были массивные подъемные ворота из рифленого железа, которые дядя Никита никогда не закрывал до конца — «чтобы крысы не жирели в темноте», как он говорил.

Алиса стояла у входа, ежась от утреннего холода. После душной спальни и откровений вчерашнего вечера промозглый апрель казался освежающим душем. Она куталась в черную куртку-косуху, которая всё ещё была ей велика и пахла нафталином, но давала странное чувство защищенности. Брони.

Марк приехал раньше неё. Его вишневый мотоцикл стоял прямо посередине гаража, небрежно брошенный возле верстака. Сам Марк сидел на капоте древнего, разобранного до основания «Москвича-412» и яростно спорил с Даней Кимом. Даня примостился на перевернутой пластиковой бочке. Между его коленей стоял ноутбук, экран которого светился ядовито-зелеными графиками звуковых волн. На голове Кима красовались огромные студийные наушники, полностью отрезавшие его от реальности. Он качал головой в такт какому-то внутреннему ритму, периодически тыкая пальцем в клавиатуру и что-то шипя себе под нос

.— Я тебе говорю, четыре четверти — это могила для этой темы! — горячился Марк, рубя воздух рукой. В другой руке он сжимал недопитую банку энергетика.

— Нам нужен кач. Свинг. Чтобы люди ногами топали, а не засыпали! Дай сюда бас!

Он попытался выхватить мышь у Дани, но тот молниеносно прижал её к груди, словно спасая котенка от огня. — Не трогай темп-мап! — огрызнулся Даня, сдвинув один амбушюр наушника. — Если ты ускоришь метроном ради своего тестостерона, вокалистка захлебнется на втором припеве. У Алисы диапазон есть, а дыхалки пока нет. Мы строим архитектуру, Соколов, а не сарай для дров!

Алиса тихо хмыкнула. Слово «вокалистка» в устах Дани звучало как диагноз или название редкого химического элемента. Он смотрел на неё вчера не как на человека, а как на сложный акустический прибор, который нужно правильно настроить.

— О, принцесса трущоб явилась, — заметил её присутствие Марк. Он спрыгнул с капота, подошел и бесцеремонно забрал из её рук рюкзак, швырнув его на стопку старых покрышек. — Чего застыла? Проходи. Здесь полы чистые относительно. Только смотри под ноги, тут где-то масляная лужа недельной давности засохла, можно приклеиться.

Алиса сделала шаг внутрь. Под тяжелыми ботинками хрустнуло стекло. Гараж действительно напоминал логово безумного изобретателя. По периметру стояли стеллажи, заваленные коробками с надписью «НЕЧЕГО ТУТ СМОТРЕТЬ». В углу высилась гора автомобильных сидений. Посреди этого хаоса возвышался алтарь музыки: барабанная установка Ники.

Вчера она видела её лишь мельком, в полумраке ангара. Сейчас, при тусклом свете единственной работающей лампы дневного света, барабаны выглядели пугающе. Желтый пластик рабочих барабанов был испещрен глубокими шрамами от палочек. Тарелки имели неровный, зазубренный край — Ника явно предпочитала играть ребром, срезая звук ножом. Вся конструкция держалась на честном слове, синей изоленте и проволоке.

— Где наша валькирия? — спросил Марк, закуривая сигарету прямо в гараже и выпуская дым в сторону открытого окна. — Обещала быть в девять. Десять минут десятого. Дисциплина ноль.

Словно отвечая на его вопрос, тишину разорвал рев мотора. Но это был не плавный рокот мотоцикла Марка. Это был грохот старого эндуро без глушителя, стреляющего пламенем из выхлопной трубы. Металлические ворота гаража с лязгом разъехались еще шире. В проем, лихо развернувшись на заднем колесе, влетел кроссовый мотоцикл. За рулем сидела фигура в полном экипе: черный шлем с белой наклейкой скалящегося черепа, защита шеи, мотокуртка поверх спортивного топа.

Мотоцикл резко затормозил в полуметре от барабанной установки. Двигатель кашлянул в последний раз и заглох. Наступившая тишина показалась звоном в ушах.

Ника сняла шлем. Короткие волосы торчали дыбом, лицо раскраснелось от ветра, а на лбу блестели капельки пота. Она стянула перчатки, бросила их на бензобак и обвела парней тяжелым взглядом. — Опять курите внутри, дегенераты? — голос у неё был низкий, прокуренный. — От вас воняет, как из пепельницы. Аль, ты чего бледная? Труп нашла?

— Почти, — буркнул Даня, наконец снимая наушники. — Твой драм-сэмпл сорок восьмого года. Звучит так, будто кто-то бьет молотком по ведру из-под майонеза. Нужна замена.

— Мои барабаны стоят дороже твоего китайского калькулятора, умник, — Ника ловко перепрыгнула через седло мотоцикла и приземлилась на бетон босыми ногами (мотоботы она уже скинула). — И звучит оно как удар кулаком в челюсть. А твоя задача сделать так, чтобы этот удар читался даже в дешевых затычках школьниц. Так что бери свое ведро и крути ручки дальше.

Она подошла к своей установке. Провела ладонью по желтому пластику малого барабана, словно поглаживая крупное животное. Затем села на крутящийся стул. Раздался скрип пружины. Ника взяла палочки. Простые, деревянные, ничем не примечательные Vic Firth 5A. Она покрутила их в пальцах, разминая кисти. Никаких эффектных трюков, никаких перекидываний. Просто сухие, точные движения хищника перед прыжком.

— Ну что, новенькая, — Ника посмотрела на Алису снизу вверх. Глаза у барабанщицы были светло-серые, почти прозрачные, цвета мокрого асфальта. Цепкие и абсолютно лишенные эмоций. — Боишься?

Вопрос прозвучал не как издевка, а как медицинский опрос. Проверка пульса. — Боюсь, — честно призналась Алиса. — Вас всех боюсь. Особенно когда вы начинаете говорить про частотные характеристики.Ника впервые за утро улыбнулась. Улыбка у неё была быстрая, кривая, делающая лицо неожиданно юным. — Правильно боишься. Мы психи. Но мы полезные психи. Садись вон туда, — она кивнула на старый деревянный ящик неподалеку от бочки Дани. — Прямо напротив меня. Смотри мне в глаза. И слушай грудной клеткой. Горло сегодня отдыхает.— То есть петь не будем? — разочарованно протянул Марк, туша сигарету о подошву ботинка. — Ты тупой, Соколов? — лениво отозвалась Ника, занося палочки над установкой.

— Вы пять дней пытаетесь заставить её кричать. Она орет хорошо, громко, аж стекла дрожат. Толку ноль. Как только включаются гитары, она зажимается и начинает петь горлом. Звук плоский. Нужно мясо. А мясо берется отсюда.Ника коротко, без замаха, ударила ногой по педали бас-барабана. БУМ.

Звук не был громким. Вернее, громкость была умеренной, но физическое воздействие оказалось колоссальным. Низкая частота прошла сквозь бетонный пол, поднялась по ножкам стула Алисы, вошла в кости таза и резонировала где-то в солнечном сплетении. Это было похоже на сердцебиение гигантского зверя. Медленное, глубокое, неотвратимое.

— Еще раз, — скомандовала Ника, хотя никто не просил. БУМ. Алиса непроизвольно выдохнула. Внутри что-то опустилось. Паника, гнездившаяся там со вчерашнего вечера, испугалась этого звука. Страх высоты боится глубокой воды.

— Расслабь плечи, — приказала Ника. — Они у тебя сейчас до ушей достают. Куртка красивая, кстати. Сразу плюс десять к выживаемости. Готова почувствовать пульс города?Алиса только кивнула. Говорить не хотелось. Хотелось слушать.

Ника закрыла глаза. Сделала глубокий вдох носом. И началось.Она не стала играть сложные сбивки или дробь. Она начала с простого. Четкий, размеренный счет. Бочка на первую и третью долю. РАЗ-два-ТРИ-четыре. Хлопок малого барабана (снера) на вторую и четвертую. раз-ДВА-три-ЧЕТЫРЕ.

Это был классический бит. Рок-н-ролльный фундамент. Но то, как Ника его подавала, превращало метроном в живое существо. Палочки порхали. Правая рука вела ровную пульсацию по хай-хэту — звонкую, искрящуюся (цсс-тсс-цсс-тсс), создавая ощущение непрерывного движения воздуха. Левая рука вбивала снэр так мощно, что каждый удар отдавался болью в зубах. — Чувствуешь? — крикнула Ника, не прекращая играть. Её тело раскачивалось в такт. Голова опущена, подбородок прижат к грудине, позвоночник прямой, как стальной стержень. Она играла всем телом, от пальцев ног до макушки. — Это поезд. Ритм секции — это гребаные рельсы. Если машинист-гитарист решит свернуть в кусты, вагон сойдет с пути. Моя задача — держать тебя на путях, даже если вокруг пожар и апокалипсис. Алиса смотрела на руки Ники. На то, как работают предплечья — жилистые, сильные. На то, как напрягается шея. Барабанщица не просто отбивала время. Она рассказывала историю каждым ударом. Снэр звучал зло, отрывисто — как выстрелы. Хай-хэт шелестел, как дождь по крыше того самого ангара. Бас-бочка ворчала, как недовольный медведь.

— Открой рот, — внезапно скомандовала Ника, делая акцентированный брейк (короткую паузу-вставку), после которого удар вернулся с удвоенной силой. — Букву «А». Просто тяни. Без нот. Как сирена.

Алиса послушно открыла рот. Воздух свободно прошел через гортань. Никакого зажима. Низкочастотная вибрация пола работала лучше любого психолога — она буквально выбивала пробки из ушей.

— Громче! — рыкнула Ника, переходя на двойной бочкой ход. Пол начал мелко трястись. БУМ-БУМ-БУМ-БУМ. — Пусть связки трепещут! Пой вибрацией!Алиса увеличила подачу. Звук получился утробным, животным. Он смешивался с грохотом барабанов, становясь частью этого механизма. — Вот! — Ника резко оборвала игру. Стоп-кадр. Последний удар малого барабана повис в воздухе и медленно растаял. — Чувствовала? Резонанс. Когда твой голос попадает в ту же частоту, что и кожа барабана, они начинают разговаривать друг с другом. Тебе не нужно толкать звук наружу. Тебе нужно поймать отраженную волну. Марк присвистнул, подходя ближе. Он сел на корточки рядом с Алисой, глядя на подругу почти с религиозным обожанием. — Мать моя женщина, — пробормотал он. — Ника, ты хоть понимаешь, что ты сейчас делала? Ты дала ей метроном, который может убить. Это не четыре четверти. Это бронепоезд.

— Спасибо, капитан Очевидность, — Ника откинулась на спинку стула, тяжело дыша. Лицо её горело, челка прилипла ко лбу. Она схватила бутылку с водой, сделала жадный глоток и пролила половину себе на топ. — Теперь ваша очередь, мальчики. Покажите даме ваши игрушки. Только учтите: если перегрузите середину, я утоплю вас в тарелках. Место в миксе надо заслужить.

Даня оживился. Для него слова «микширование» и «частотные конфликты» были слаще любой поэзии. Он быстро защелкал клавишами ноутбука. Из огромных колонок, подключенных к старому диджейскому пульту в углу, поплыли звуки синтезатора. Это была совсем другая музыка. Холодная, цифровая, пульсирующая. Глубокий саб-бас заставлял бутылки на полках жалобно звенеть. Поверх него ложились острые, кислотные арпеджио.

— Текстура фона, — комментировал Даня, не отрываясь от экрана. — Основа куплета. Минимализм. Оставляем пространство для дыхания. Бит программный, восемьдесят ударов. Медленно, вязко. Чтобы создать контраст с истерикой припева.

— Звучит как саундтрек к порно для роботов, — сморщился Марк. — Где грув? Где кишки?— Грув будет, когда вступишь ты со своим бревном, — парировал Даня. — Гитара номер два. Модель «Я купил её на барахолке за три тысячи».

Марк фыркнул, но покорно взял инструмент. Это была старая электрогитара неопределенного азиатского происхождения, покрашенная в матовый черный цвет. Марк воткнул шнур в усилитель, щелкнул переключателем канала и ударил по струнам медиатором.

Комната содрогнулась. Это не был чистый блюзовый звон. Это был густой, жирный дисторшн. Звук заполнил гараж целиком, вытесняя запах бензина запахом горячего лака и меди. Марк играл рифф — простой, повторяющийся рисунок из трех нот, но каждая нота звучала весомо, агрессивно, занимая собой всё пространство.

Алиса инстинктивно втянула голову в плечи. Звук был физически неприятным, слишком острым. — Тише! — взвизгнула она, закрывая уши руками. — У меня зубы вибрируют!

Марк мгновенно убавил громкость на комбике, виновато разведя руками. — Прости. Забыл, что у обычных людей голова не выдерживает ста децибел. Итак, Лисенок. Задача. Он снова сыграл рифф, теперь тише. Рифф был мрачным, хромающим, похожим на шаги раненого животного. — Твоя героиня идет ночью через промзону, — сказал Марк, продолжая перебирать струны. — Ей страшно, но она злится на свой страх. Она хочет раздавить его. Пой не мелодию. Пой агрессию. Шепчи. Рычи. Используй субтон. Сделай так, чтобы от твоего голоса мурашки шли, а не желание подпевать хором. Поняла?

Алиса встала. Кожаный косухи зашуршал. Она вышла на свободное пространство перед барабанами, оказавшись ровно в центре звуковой воронки, которую создавали инструменты. Слева — ледяной холод электроники Дани. Справа — жаркий огонь гитарного усилителя Марка. Прямо перед ней — вулканическая активность Ники...

Она закрыла глаза, вспоминая текст песни «Снова дышать», написанный сегодня в четыре утра прыгающими буквами в заметках телефона. «Стены сжимаются. Краска трескается. Я рисую пальцами линии вен...»

Она не запела сразу. Сначала она позволила музыке проникнуть внутрь. Пропустила через себя глухой удар бочки Дани (который теперь бил мягче, вполсилы), пропустила зудящий рифф Марка. Затем она открыла рот.

Никакого чистого сопрано. Никакого академического звукоизвлечения, которое в неё вбивали в детстве. Звук родился глубоко в диафрагме, прошел через сжатое горло и вышел наружу сиплым, низким полушепотом-полурычанием. Субтон обволакивал основные ноты, создавая эффект двойного голоса. Будто пел один человек, а аккомпанировал ему призрак.«На потолке пляшут тени чужих грехов»Марк перестал играть аккордами. Он перешел на одиночные, тягучие ноты, позволяя голосу Алисы висеть в пустоте. Даня добавил легкий фоновый пэд — долгий электронный аккорд, создающий атмосферу космоса.

— Хорошо, — прошипел Марк, не переставая играть. — Теперь второй квадрат. Там боль переходит в ярость. Вспоминай Соню. Вспоминай техников. Сожми кулаки.Алиса сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Музыка нарастала. Даня увеличил скорость секвенсора. Марк сделал звук грязнее, добавив больше низких частот. И Алиса сорвалась. Голос взлетел из бархатного шепота в пронзительный, открытый крик-стилл, полный такой концентрированной ненависти, что у Марка дернулись руки на грифе. «ДАЙТЕ МНЕ ВОЗДУХ! ИЛИ Я СОЖГУ ЭТОТ ДОМ!»

Ника вступила именно в эту секунду. Она не просто поддержала ритм. Она обрушилась на установку. Кардан (двойная педаль бас-бочки) заработал с пулеметной скоростью. Тарелка райд зазвенела тревожным набатом. Малый барабан трещал, как автоматная очередь. Это был взрыв. Музыкальный оргазм четырех совершенно разных людей, которые вдруг начали слышать друг друга. Электроника, рок, джазовая агрессия барабанов и оперная мощь вокала сплелись в единый канат, который невозможно разорвать.

Алиса пела с закрытыми глазами. Она не видела гаража. Она видела серый асфальт, о котором писала. Она чувствовала, как куртка становится тесной от жара собственного тела. Пот стекал по спине, но это был приятный жар работы, а не липкий холодный пот паники.

Крик закончился. Инструменты стихали постепенно, уходя в длинный хвост реверберации. Последним затих бас-барабан Ники. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Алиса стояла посреди гаража, тяжело дышая ртом. Легкие горели, во рту пересохло, колени подгибались. Косуха промокла насквозь. Сердце пыталось пробить ребра изнутри.

Первым молчание нарушил Даня. Он снял очки и методично протер их краем толстовки. — Согласно показаниям моего децибелометра, — произнес он своим обычным скучным голосом, — на пике припева звуковое давление достигло ста пятнадцати децибел. У нас лопнули бы барабанные перепонки, если бы не промышленная звукоизоляция стен. С точки зрения физики — это контролируемый взрыв малой мощности. Впечатляет.

Ника швырнула палочки в потолок. Они воткнулись в старую пенопластовую панель и остались там дрожать. — Я думала, эта педаль отвалится, — прохрипела она, массируя икру ноги. — Бей своих, чтоб чужие боялись, Аль. Жестко. Мне нравится. Кровь есть.

Марк положил гитару прямо на пол, грифом вниз — вещь, за которую любой музыкант убил бы его на месте. Он подошел к Алисе. Посмотрел на её расцарапанные в кровь ладони, на мокрую от пота челку, на лихорадочный румянец. В глазах парня плескалось чистое, мальчишеское восхищение.

— Знаешь, почему ты пела в актовом зале одна? — тихо спросил он. — Потому что там не было кого ненавидеть. А человеку нужна причина, чтобы выпустить льва. Сегодня у тебя была причина. Мы — твои причины. Пользуйся.

Алиса попыталась ответить, но смогла только слабо улыбнуться. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную слабость и невероятное, пьянящее счастье. Впервые за долгие годы она не просто издала громкий звук. Она создала эмоцию. И трое незнакомцев приняли её, отразили своими инструментами и вернули обратно, сделав сильнее.

— Ладно, сеанс экзорцизма окончен, — Ника тяжело поднялась со стула, похрустывая позвонками. — Кто-нибудь, сгоняйте в магаз за углом. Купите воды, энергетиков и хлебцов. У меня сахар упал, я сейчас сожру чей-нибудь кроссовок. Деньги на тумбочке у входа, дядя оставил на пиво.

— Почему я? — возмутился Марк. — Потому что от тебя несет табачищем, продавщица подумает, что тебе восемнадцать, — отрезала Ника, направляясь к своему мотоциклу. — И шевелись, у нас через час репетиция заканчивается, придет хор ветеранов занимать помещение. Хочу прописать партию рабочего барабана для второго куплета, пока железо горячее.

Марк показал ей средний палец, натянул кожанку поверх футболки и пошел к выходу. Уже в дверях он обернулся: — Аль, ты как?