Громче сердца.

— Годится, — наконец кивнул Марк. — Желание эгоистичное, честное и очень правильное. Из этого может выйти толк. Даня, включай метроном. Ника, покажи свой самый злой малый барабан. Алиса...

Марк подошел к ней вплотную. Он был выше на целую голову, и сейчас, в полумраке ангара, его фигура казалась монолитной.

— Спой нам. Не песню. Просто звук. Найди самую низкую ноту, которую можешь достать. Без слов. Как зверь.

— Прямо сейчас? — пискнула Алиса. — Без распевки? Без пианино? Я сорву связки!

— Связки созданы для того, чтобы их рвать и восстанавливать, — отрезала Ника, доставая из кармана палочки. — Либо пой, либо снимай кофту, будем использовать тебя вместо диффузора для колонки. Эффективнее выйдет.

Даня нажал пару клавиш. Из огромных мониторов, подключенных к ноутбуку, вырвался сухой, электронный щелчок. Цок. Цок. Цок. Метроном пошел ровно, отсчитывая время равнодушно и точно, как гильотина.

Алиса закрыла глаза. Попыталась вспомнить то ощущение из пустого актового зала. Но здесь было сложнее. Здесь были люди. Ждущие. Скептические.

Цок. Она сделала вдох. Глубокий, животом, расправляя ребра, как учил единственный нормальный педагог в музыкальной школе, куда мама водила её два года.

Цок. Звук родился внизу живота. Горячий, тяжелый ком. Она пропустила его через грудь, окрасив бархатом, и вытолкнул наружу. Это была нота "соль" контроктавы. Низкая, вибрирующая, заполняющая собой весь объем ангара. Стекла в дальних окнах едва заметно задрожали. Старый усилитель издал тихий одобрительный гул.

Ника замерла с поднятыми палочками. Даня перестал дышать. Марк удовлетворенно прикрыл глаза.— Хорошо, — прохрипел он, не открывая глаз. — А теперь верх. Самый пик. Там, где больно.

Алиса послушно скользнула вверх по гамме. Голос переливался легко, без усилий. Когда она взяла предельную высокую ноту, чистый, звенящий фальцет прорезал воздух, как лазер. Никакой сипоты, никакой неуверенности. Чистый хрусталь.

Она открыла глаза. Парни смотрели на неё так, словно видели впервые. — Охренеть, — выдохнула Ника, опуская палочки. — Почему ты ходишь в мешке из-под картошки? Тебе нужно стоять на стадионе Уэмбли.

— Стадион подождет, — Марк очнулся от транса и хлопнул в ладоши, возвращая себе деловой тон. — Инструментал есть? Что-нибудь тяжелое, но с местом для воздуха.

— Набросок есть, — Даня защелкал мышкой. — Называется «Город не спит». Темп сто двадцать. Размер четыре четверти. Басовую линию я прописал синтом, но живой бас лег бы лучше. Ника, вступление помнишь?

— Помню, — буркнула Ника, перехватывая палочки правильным хватом. — Жирный бит с оттягом на слабую долю. Рок-н-ролл для тех, кому разбили нос.

Она села за установку. Сделала пробный круг по тарелкам. Звук был сухим, мощным, идеально читаемым. Никаких дешевых понтов, только грув. Затем она взглянула на Марка. Тот едва заметно кивнул.

Ника ударила.

Это не было похоже на школьную самодеятельность. Первый удар большого барабана (бочки) сотряс деревянный пол ангара. Словно выстрел из пушки малого калибра. Следом вступил малый барабан — резкий, звонкий хлопок, от которого хотелось втянуть голову в плечи. Даня добавил пульсирующий басовый синтезатор. Ангар наполнился звуком. Плотным, осязаемым, физическим давлением на грудную клетку.

Алиса пошатнулась. Музыка была настолько громкой, что вытеснила все мысли. Стоять рядом с такой мощью было физически невозможно — тело само хотело двигаться, кричать, сопротивляться.

— Ну?! — проревел Марк, перекрывая шквал звука. Он вскинул гитару, лежавшую всё это время на ящике, и ударил по струнам медиатором. Электричество взвыло протяжным, блюзовым аккордом. — Пой! Чувствуй ритм ногами! Барабан — это твой пульс!

Алиса инстинктивно шагнула вперед, уходя из-под прямого удара гитарного комбика. Метроном продолжал щелкать внутри микшерного пульта Дани, задавая сетку. Она поймала глазами взгляд Ники. Барабанщица оскалилась и врезала по тарелке крэш так яростно, что полетели искры.

И тогда Алиса запела.

Сначала это был просто звук, наложенный на рифф Марка. Протяжный, тягучий вой сирены воздушной тревоги. Текст рождался сам собой, вылетая из подсознания:

Серый асфальт пьет бензин и усталость, Нам ничего, ничего не осталось...

Голос её взлетел над инструментами. Мощное сопрано не боролось с рок-группой — оно оседлало звуковую волну, став ещё одной гитарой, ещё одним инструментом в общем хаосе.

Марк крутанулся на пятках, его черные волосы взметнулись веером. Он играл жестко, агрессивно, вбивая аккорды в доски пола. Ника вошла в раскачку, её голова качалась в такт, а удары становились всё плотнее. Даня, обычно неподвижный, начал притопывать ногой в рваных носках, добавляя к электронному басу живую перкуссию.

Это был первый раз, когда Алиса пела не для стен. Она пела для этих троих чужих, странных, колючих людей. И они отвечали ей. Каждый аккорд Марка был ответом на её вопрос. Каждый удар Ники — поддержкой её дыхания.

Они импровизировали второй куплет. Марк изменил гармонию, сделав её минорнее, трагичнее. Алиса тут же перестроилась, добавив в вокал рыдающие нотки кантри-блюза.

Припев должен был взорвать пространство. Алиса набрала полные легкие воздуха. Вспомнила слова Борисаова о голоде. Вспомнила смех в зале пять лет назад. Вспомнила презрительную улыбку Сони сегодня днем. Весь страх, вся злость, всё унижение, которое она копила годами, превратились в топливо.

— НО-Я-НЕ-ХО-ЧУ-БЫТЬ-ТИ-ШИ-НОЙ! — выкрикнула она, вкладывая в каждый слог физическую силу.

Она сорвалась на крик, но это был контролируемый, профессиональный крик-шторм.

В этот момент Ника перешла на бласт-бит. Палочки замелькали в воздухе неразличимой серой массой. Пол под ногами реально заходил ходуном. Даня врубил дисторшн на синтезаторе, создавая стену белого шума. Марк встал на одно колено и провел смычком (откуда он его достал?) по струнам, издав жуткий, инопланетный визг.

Это был абсолютный музыкальный оргазм. Катастрофа высшей пробы.

Звук длился секунд тридцать, показавшихся вечностью. А затем Марк резко рубанул рукой по воздуху.

Стена звука рухнула. Наступила тишина такая густая и плотная, что зазвенело в ушах. Единственным звуком оставалось тяжелое дыхание четырех человек и затухающий гул перегруженного усилителя.

Алиса стояла посреди ангара, опустив руки. По вискам тек пот. Легкие горели огнем. Колени дрожали так сильно, что пришлось сесть прямо на пыльный пол, чтобы не упасть. Во рту пересохло, вкус стоял металлический.

Первым молчание нарушил Даня. Он снял очки, потер переносицу и произнес своим ровным голосом программиста: — Процессор моего ноутбука зафиксировал кратковременный скачок напряжения в сети на восемь процентов во время финального крещендо. Думаю, физика плачет, но математика впечатлена. Это технически сложная фраза для твоих связок. Ты могла умереть.

Ника швырнула одну палочку в другой конец ангара, где она застряла в пенопласте. Лицо барабанщицы раскраснелось, челка прилипла ко лбу.

— Я думала, эта установка развалится, — прохрипела она, тяжело дыша. — Ты слышала себя? Ты перекрыла овердрайв. Живьем. Без автотюна. Да чтоб меня, да мы просто машина для убийств! Ты псих, Морозова. Натуральная психичка. Оставайся.

Марк молчал. Он прислонил гитару к стойке микрофона и подошел к Алисе. Опустился на корточки перед ней, так что их лица оказались на одном уровне. В свете мигающей лампы его глаза казались совсем черными. Он осторожно взял её правую руку. Ладонь была горячей. Между большим и указательным пальцем побелела полоска — след от слишком сильного сжатия кулака во время пения.

— Видишь? — тихо сказал он. — Сцена — это не красные софиты. Сцена — это вот этот бетонный пол. И эти трое придурков. И ты. Пока мы играем друг для друга — никто не сможет нас засмеять. Потому что им придется сначала пройти через Нику. А у нее палочки тяжелые.

Алиса смотрела на него снизу вверх. Она ожидала увидеть торжество победителя. Самодовольство человека, который нашел нужный пазл. Но в глазах Марка плескалась та же безумная радость, что и у неё самой. Он тоже получил дозу чистого звука, которого ему так не хватало.

— Это репетиция, — прошептала она. — Всего лишь репетиция в сарае. — Все великие группы начинались в сараях, гаражах и подвалах, — Марк поднялся и протянул ей руку. — Добро пожаловать в группу, Алиса Морозова. Официально. Попробуй теперь сказать, что хочешь уйти.

Алиса посмотрела на его ладонь. Потом обвела взглядом ангар. На облупившуюся краску, на желтые барабаны, на мерцающий экран ноутбука. Эти люди были сумасшедшими. Они играли на сломанном железе в здании, которое скоро разберут на гвозди. У них не было шансов против профессиональных студий Егора Баринова.

Но именно здесь, сидя на пыльном бетоне с саднящим горлом, Алиса впервые за пять лет почувствовала себя дома.

Она вложила свою руку в его. Рукопожатие получилось крепким, мужским. Без сантиментов.

— Когда начинаем писать альбом? — спросила она.

Марк расхохотался. Громко, искренне, эхом разносясь под сводами заброшенного цеха. Ника присоединилась к нему своим лающим смешком, а Даня позволил себе редкую, едва заметную улыбку в углу рта.

— Завтра, — отсмеявшись, ответил Марк.

— В шесть. Не опаздывай. И захвати воды. Минеральной. Твоей глотке завтра понадобится ремонт.

Вечер закончился поздно. Они просидели в ангаре до десяти часов, обсуждая структуру песен, споря о том, должна ли музыка быть понятной массам или оставаться искусством для избранных, делясь пиццей, которую привез курьер прямо к воротам завода.

Когда Алиса вышла на улицу, дождь прекратился. Воздух пах озоном и мокрым металлом. До её окраины пришлось добираться на двух автобусах, но она не чувствовала усталости.

Зайдя в квартиру, она прошла мимо кухни, где мама мыла посуду, даже не поздоровавшись. Прошла в свою комнату, плотно закрыла дверь и встала перед старым зеркалом в дверце шкафа.

На неё смотрела та же семнадцатилетняя девочка в растянутой толстовке. Те же спутанные русые волосы. Те же темные круги под глазами от недосыпа. Но теперь зеркало отражало кое-что еще.

За спиной девочки, в мутной глубине стекла, словно фантомы, стояли трое: хищный гитарист, суровая барабанщица и гениальный затворник с ноутбуком. Алиса провела пальцем по своему отражению в области горла. Горло всё ещё горело.

— Город не спит, — тихо пропела она хриплым, севшим голосом ту строчку, что родилась сегодня сама собой. И отражение в зеркале впервые за долгие годы ответило ей легкой, уверенной улыбкой.

Глава 4. Сцена из прошлого.

Дом встретил Алису привычной тишиной, которая всегда казалась ей оглушительной после репетиций в ангаре. В гараже Марка звук имел вес и объем — он давил на грудную клетку, вибрировал в зубах, заставлял кровь бежать быстрее. Дома же тишина была похожа на пыльный ватный матрас, под которым невозможно дышать.

Квартира встретила запахом хлорки и пригоревшего молока. Мама сидела на кухне за столом, сгорбившись над тетрадью с рецептами. При свете дешевой лампы под потолком она выглядела старше своих сорока лет. Морщинки в уголках глаз стали глубже, а волосы у корней предательски выдавали седину, которую она давно перестала закрашивать.— Суп будешь? — спросила она, не поднимая головы и продолжая что-то быстро записывать шариковой ручкой. — Я сварила куриный. Маркину мать звонила, говорит, ты опять поздно. У вас там всё в порядке?

«Маркина мать» звучало как официальный статус. Родители Марка развелись пять лет назад, отец уехал куда-то на Север на заработки и растворился, оставив сыну гитару, долги по алиментам и вечное желание уехать подальше от Заречья.

— Всё хорошо, мам, — Алиса подошла к столу и чмокнула маму в макушку, пахнущую чем-то уютным, аптечным. — Мы просто музыку пишем.

Мама наконец подняла глаза. Она посмотрела на дочь долгим, изучающим взглядом, задержавшись на осипшем горле и грязных разводах на коленях джинсов.

— Пишете или кричите? — вздохнула она. — Голос посадишь перед этим своим конкурсом. Слово «конкурс» мама произнесла так, будто это было название тяжелой болезни. — Не посажу, — улыбнулась Алиса. Она достала из холодильника кастрюлю, плеснула суп в тарелку и поставила в микроволновку. — Там хорошая аппаратура будет. И я больше не боюсь.

Это прозвучало слишком громко для их кухни. Микроволновка пикнула, возвещая о готовности, но Алиса не двигалась. Она смотрела на мамины руки — тонкие, с коротко стриженными ногтями, пальцы которых слегка подрагивали над рецептом пирога.— Мам? — тихо позвала Алиса. — Ты помнишь конкурс «Юная звезда»? Тот самый. Когда мне было двенадцать.

Вилка, которой мама машинально перемешивала остывающий чай, замерла. Воздух на кухне мгновенно загустел. Лицо мамы стало непроницаемой маской — профессиональная медсестра умела скрывать эмоции лучше любого игрока в покер.

— Зачем ты об этом вспомнила? — голос её стал бесцветным. — Это старая история, Лисенок. Древняя история. Давай не будем— Покажи видео, — перебила её Алиса. — Пожалуйста. То самое. Которое выложили тогда в сеть.

Мама медленно положила вилку на стол. Звук удара фарфора о дерево показался выстрелом.

— Алис, нет. Я удалила его еще пять лет назад. Сразу, как только мы вышли из того зала. Я стерла всё: записи с телефона, копии на диске. Чтобы ты не мучила себя.

— Но оно есть, — Алиса обошла стол и села напротив, заглядывая матери в глаза. — Оно гуляет по сети до сих пор. Его присылают новым ученикам в музыкальной школе. Мне сегодня Даня скинул ссылку. Сказал, что нашел на каком-то форуме мемов нулевых годов. Называется «Девочка и пустой стул». Мам, они смеются до сих пор. А я даже не помню, как это выглядело со стороны. Только свой страх.

Лицо мамы дрогнуло. Броня треснула, обнажив старую, незажившую рану. Она тяжело оперлась локтями о стол, сцепив пальцы в замок до побелевших костяшек.

— Лиса, смотреть на это — мазохизм. Тебе было больно. Нам всем было больно. Твой отец тогда сказал, что сцена — это не твое, и забрал тебя оттуда навсегда. Он был прав. Нужно беречь психику.

Упоминание отца снова резануло. Десять лет назад он сел в поезд до Тюмени, обещая вернуться через полгода с деньгами на новую квартиру. Алисе было семь. Она ждала его каждый день у окна. Потом ждать перестала, но пустота в том месте, где должен был быть папа, никуда не делась. Именно поэтому провал на сцене ударил вдвойне — она боялась оказаться ненужной еще раз.

— Мой отец сбежал, потому что испугался ответственности, — ровным голосом сказала Алиса. — Он ушел, чтобы не видеть твоего лица, когда денег не хватит на ремонт. Я не хочу быть как он. Я устала убегать от вещей, которые причиняют боль. Если я должна победить этот страх, я должна увидеть врага в лицо.

Мама долго молчала. Секунды тянулись, капая в тишину, как вода из неисправного крана. Наконец она тяжело выдохнула.

— Хорошо, — прошептала она. — Пойдем. Ноутбук в моей спальне.

Комната матери всегда напоминала лазарет — идеальный порядок, заправленная без единой складочки кровать, стопки чистого белья, пахнущего морозом. На прикроватной тумбочке стояла единственная фотография в доме: маленькая девочка в смешном костюме зайчика на утреннике в детском саду. Никаких свадебных фото. Никаких портретов мужа. Только Алиса.

Мама включила старый ноутбук. Устройство издало жалобный скрип вентиляторов, загружая систему. Пока грузился рабочий стол, женщина молча вышла из комнаты и вернулась через минуту с толстой синей папкой, перетянутой резинкой.

— Что это? — спросила Алиса.

— Твоя шкатулка, — мама слабо улыбнулась. — То, что осталось от той девочки, которая верила в чудеса.Она положила папку на край кровати рядом с дочерью, села сама и открыла крышку ноутбука. Экран осветил их лица болезненно-голубым светом.

Пальцы мамы двигались неуверенно, словно она открывала дверь камеры пыток. Поисковая строка. Запрос:

«Алиса Морозова Юная звезда 2019 полный выпуск».

По экрану побежала полоса загрузки. Низкое качество картинки, зернистость любительской съемки, сделанной кем-то из зала на кнопочный телефон.

— Закрой глаза, если станет страшно, — тихо сказала мама, кладя свою теплую ладонь поверх ледяных пальцев Алисы.

Видео началось. Сначала были титры местного телеканала. Затем — общий план сцены Дворца культуры «Металлург». Огромная конструкция из блестящего картона, изображающая космический корабль, занимала половину площадки. Свет софитов бил прямо в камеру, превращая зрителей в темное, шевелящееся пятно. Ведущий, местный депутат с приклеенной улыбкой, объявил:

— А сейчас на эту сцену выйдет самая юная участница нашей программы! Встречайте! Алиса Морозова!

Камера метнулась к кулисам. Оттуда, ведомый за руку пухлой женщиной-распорядительницей, вышел ребенок. У Алисы перехватило дыхание. На экране монитора стояла не она. Вернее, она, но абсолютно чужая. Девочка в том самом голубом платье с дешевыми пайетками, которые царапали кожу. Туго заплетенные косички с огромными белыми бантами торчали в разные стороны, делая голову похожей на пропеллер. Щеки нарумянены свекольным цветом. Губы густо намазаны липким блеском. Но страшнее всего были глаза. Огромные, темные блюдца. В них не было детского восторга. Там плескался чистый, дистиллированный ужас животного, попавшего в капкан. Эта девочка уже знала, что проиграла, хотя ещё не сделала ни одного шага.

— Господи, во что они меня превратили, — прошептала взрослая Алиса, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я выгляжу как кукла, которую пожевала собака.

— Ты просила купить блестящее, — глухо ответила мама, не отрывая взгляда от экрана. Её губы дрожали. — Ты хотела быть принцессой. Я думала, тебе понравится.Принцесса шагнула в центр слепящего пятна света. Зал вежливо захлопал. Камера показала крупный план: детские ручки судорожно сжимают микрофонную стойку так, что побелели костяшки. Стойка была выше неё почти вдвое.

Заиграла музыка. Минусовка песни «Крылатые качели» — громкая, синтезаторная, совершенно не подходящая для тонкого детского голоса. Мелодия требовала широкого дыхания и академической постановки, которыми двенадцатилетняя Алиса не владела.Она начала петь.

Первые две ноты прозвучали чисто. Тоненько, высоко, но верно. Зал притих. Казалось, вот-вот случится чудо.

Затем начался первый куплет.

«В юном месяце апреле»

Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Споткнулся на согласной. Девочка на экране попыталась взять дыхание, как учил педагог, но паника сдавила диафрагму железным обручем. Воздуха не хватило. Нота съехала вниз, превратившись в жалобный писк.

Алиса зажмурилась, ожидая услышать тот самый дьявольский хохот с галерки, который преследовал её все эти годы. Но вместо гогота зал выдал лишь несколько одиноких кашлей. Кто-то зашикал на соседа. — Они не смеялись, — выдохнула Алиса, открывая глаза. — Мам, почему я слышу смех?

— Потому что твой мозг решил защитить тебя, солнышко, — сквозь слезы прошептала мама. — Легче думать, что над тобой смеялись идиоты, чем признать, что сотни людей смотрели на твой ужас и им было тебя невыносимо жалко. Жалость убивает хуже насмешек.

Девочка на экране продолжала петь. Теперь она шла не по нотам, а по памяти слов, механически открывая рот. Пайетки на груди платья тускло мерцали в свете прожекторов, пот струился по виску, размывая тушь (зачем ей накрасили ресницы?). Наступил момент перехода на высокую фразу. Кульминация.

«Шар крутится земной!»

Девочка набрала воздуху. Потянула ноту. И тут случилось то, чего боится любой артист. Связки, пересушенные от волнения и отсутствия правильного питьевого режима, подвели. Вместо мощного звука изо рта вырвался сиплый, дребезжащий свист. Как проколотая шина. Микрофон усилил этот звук, выплюнув его в колонки мерзким фидбэком. Ребенок на сцене замер. Музыка играла дальше — равнодушный механизм минусовки нельзя остановить слезами. Космический корабль на заднике продолжал светиться лампочками. Жизнь вокруг шоу шла своим чередом.

Алиса внутри экрана моргнула один раз. Медленно, как подстреленный воробей. И мир рухнул.

Крупный план показал лицо вблизи. Нижняя губа затряслась. Глаза, до этого полные ужаса, начали наполняться влагой. Ресницы слиплись от потекшей туши. Одна огромная, прозрачная слеза скатилась по нарумяненной щеке, оставляя влажный след в пудре.

Она забыла слова. Полностью. Рот открылся, хватая воздух, но имя следующего существительного исчезло. Осталось только осознание катастрофы вселенского масштаба.

Зал начал понимать, что происходит. Сначала пошел тихий ропот. Потом кто-то — взрослый мужчина, судя по темному силуэту — громко, раскатисто хохотнул: «Во дает!»

Этот смех стал спусковым крючком. Словно прорвало плотину. Смех покатился волнами. Сначала робкий, сочувственный. Потом злой. Подростки на задних рядах начали свистеть. Кто-то бросил на сцену бумажный самолетик. Маленькая Алиса на экране опустила микрофон. Она больше не пыталась петь. Она просто стояла посреди огромного, враждебного космоса из картона и пластика, глядя в темноту невидящим взглядом. Слезы теперь текли сплошным потоком. Голубое платье казалось тюремной робой.

Распорядительница выбежала из-за кулис, схватила девочку за плечи и буквально уволокла за черный бархат, скрывающий бетонную стену ДК. Музыка оборвалась на полуслове. Ведущий выскочил с натужной улыбкой:

— Какие бурные аплодисменты дебютантке! Давайте поддержим нашу звездочку!Но аплодисментов не было. Было лишь нарастающее гудение толпы, недовольной сбоем программы.

Видео закончилось. Черный экран. Тихое шипение файла.

В комнате плакали обе. Мама закрыла лицо руками, её плечи тряслись от беззвучных рыданий взрослого человека, который не смог спасти своего ребенка. Алиса почувствовала, как по её собственным щекам катятся горячие капли. Но это были не слезы слабости. Это была лавина. Вся та боль, которую она утрамбовывала внутрь пять лет, прорывалась наружу.

— Выключи, — прохрипела она.

Мама поспешно захлопнула крышку ноутбука. В наступившей темноте спальни, освещаемой только уличным фонарем за окном, было слышно только их прерывистое дыхание. Мама придвинулась ближе, обняла Алису крепко-крепко, прижимая к своей теплой груди, пахнущей домом. Она гладила её по волосам, повторяя одно и то же:

— Тише, моя хорошая тише всё прошло мама здесь никто тебя не тронет...

Они просидели так минут десять. Когда первая волна истерики схлынула, Алиса высвободилась из объятий. Достала из кармана толстовки смартфон. Руки всё ещё дрожали, но движения стали точными.— Что ты делаешь? — встревожилась мама.

— Проверяю, — Алиса разблокировала экран. Открыла браузер. Зашла на видеохостинг. Она вбила те же самые буквы. «Алиса Морозова Юная звезда».

Поисковик выдал десятки результатов. Клипы других детей, обзоры фестиваля. И он. Тот самый ролик. Качество чуть лучше, видимо, перезалитый с кассеты. Количество просмотров: сто сорок тысяч. Комментарии сыпались даже сейчас, спустя пять лет.

«Господи, какой кринж. Родителям должно быть стыдно выводить такое на сцену».

«Токсичный батя заставил?»

«Пайетки уровня сельпо)))))»

«Я смотрел это в прямом эфире, пацаны сзади реально блевали от смеха».

«Бедный ребенок. За что её так одели?»

Алиса читала их одну за другой. Раньше каждое такое слово было бы ударом ножа. Сейчас она чувствовала странную, холодную отстраненность. Читала не про себя. Читала про ту девочку в нелепом платье.

— Видишь? — прошептала мама, заглядывая через плечо. — Они чудовища. Напиши администрации сайта, пусть удалят.

Алиса покачала головой. Палец скользнул ниже, в раздел «Похожие видео». Там, справа от основного окошка плеера, ютились маленькие иконки рекомендованных роликов. И одна из них привлекла внимание Алисы. Ролик назывался: «Операторская кабина во время выступления Алисы Морозовой. НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ЗАПИСЬ».

— Что это? — нахмурилась Алиса.