Громче сердца.

Громче сердца.

Часть I. Знакомство и рождение мечты.

Глава 1. Тихая девочка с громким голосом.

Пыль танцевала в косых столбах апрельского солнца, пробивающихся сквозь высокие окна актового зала школы 42. Внизу, на сцене, пахло старым бархатом кулис и высохшим клеем от декораций к прошлогоднему Новому году. Для любого другого человека этот запах означал бы скуку, конец учебного дня и желание поскорее сбежать домой. Но для Алисы Морозовой это был запах свободы.

Она стояла ровно по центру сцены, там, где деревянный настил чуть заметно прогибался под ногами. На ней была бесформенная толстовка старшего размера, капюшон которой она натянула низко на лоб, хотя вокруг не было ни души. Руки она спрятала глубоко в карманы мешковатых джинсов. Если бы кто-то увидел её сейчас со стороны — например, из глубины пустого зрительного зала — он принял бы её за тень или случайный реквизит. Алиса привыкла быть невидимой. Это был её главный талант, доведенный до автоматизма: входить в класс так, чтобы стулья не скрипели, проходить по коридору, не задевая чужие рюкзаки, отвечать у доски таким тихим голосом, что учителя переспрашивали «что?», просто чтобы отвязаться.

Но здесь, в гулкой пустоте актового зала, правила менялись.

Алиса закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом, который казался густым и сладким. Она представила, что стены зала раздвинулись. Что вместо облупившейся зеленой краски на потолке над ней раскинулось ночное небо, а вместо рядов потертых кресел перед ней лежит весь город — спальный район Заречье, дымящие трубы старой котельной, огни заправки на выезде. Весь мир.

И тогда она запела.

Это не было похоже на пение скромной семнадцатилетней девочки. Звук, вырвавшийся из её горла, разорвал сонную тишину пыльного зала. Он не летел — он бил. Мощное, глубокое сопрано, которому было тесно даже под куполом высотой в два этажа. Первая нота дрожала от сдерживаемой мощи, вторая взлетела вверх чисто и пронзительно, заставив тонко зазвенеть оставленную кем-то на краю рампы стеклянную банку с кисточками. Алиса вкладывала в эту импровизацию всё то, чего нельзя было сказать словами. Свою усталость от необходимости всегда улыбаться учителям. Свой гнев на отца, который звонил раз в месяц из другой страны и спрашивал только об оценках. Свой страх перед будущим, которое казалось серым бетонным забором без единого просвета. Её голос заполнял каждую щель, обвивался вокруг ржавых штанкетов, оседал на складках тяжелого красного занавеса. Это был звук совершенно другого человека — огромного, свободного и абсолютно бесстрашного. В мире Алисы существовало строгое правило: этот человек существовал только здесь, между сценой и последним рядом. За дверями зала, в реальном мире, жила другая Алиса — та, которая опускает глаза при разговоре и извиняется, если кто-то наступает ей на ногу.

— Ничего себе акустика.

Голос прозвучал совсем близко — снизу, из партера, второй ряд. Звук оборвался мгновенно, словно перерезали струну. Банка с кисточками дрогнула и покатилась по наклонному полу сцены, глухо стуча о доски. Алиса резко открыла глаза. Сердце, секунду назад работавшее как мощный двигатель, пропустило удар и ухнуло куда-то в живот. На спинке кресла сидел парень. Судя по тому, как вольготно он расположился — одна нога заброшена на колено, гитара в старом потрескавшемся чехле прислонена к соседнему сиденью — он сидел там уже несколько минут. Просто слушал.

У Алисы перехватило дыхание. Горячая волна стыда обожгла шею и поползла к ушам. Ей захотелось провалиться сквозь сцену, стать пылью в луче света, испариться. Хуже этого могло быть только землетрясение прямо сейчас, которое похоронило бы школу вместе с ними.

— Прости, я я думала, тут никого, — выдавила она. Голос, минуту назад способный заполнить стадион, теперь звучал как комариный писк. Обычный голос тихой девочки.

Парень медленно поднялся. Он был высоким, почти доставал макушкой до края авансцены. Длинные темные волосы падали ему на лицо, но когда он тряхнул головой, Алиса успела заметить острые скулы и внимательные, насмешливые карие глаза. Одет он был в черную футболку с логотипом какой-то старой рок-группы, которую затерли до дыр на рукавах, и рваные джинсы. От него пахло дождем, озоном и дешевым табаком. Он поднял руки в примирительном жесте, но смотрел не на неё, а куда-то в пространство перед собой, будто переваривая услышанное.

— Не извиняйся, — хрипло сказал он. — Я вошел через боковую дверь. Мистер Кравец забыл закрыть подсобку трудовиков. Ты реально думала, что тебя никто не слышит? При такой-то подаче?

Алиса сжалась еще сильнее. Подача. Слово вонзилось иглой. Так говорят педагоги по вокалу, критикуя тех, кто берет слишком много воздуха. — Извини, мне пора, — быстро сказала она и шагнула в сторону кулис, намереваясь схватить свой рюкзак и исчезнуть навсегда. Может, перевестись в другую школу. Или уехать в другой город. Лучше — на другую планету.

— Стой, — его голос изменился. Исчезла легкая издевка, осталась только сухая констатация факта. — Подожди. Алиса замерла. Ноги отказывались бежать. Этот тон сработал лучше любой физической силы.

Парень закинул ремень тяжелой гитары на плечо. Инструмент издал низкий, недовольный гул. Он подошел к лестнице, ведущей на сцену, и начал подниматься. Старые ступени предательски скрипели под его тяжелыми ботинками. Каждый шаг отдавался в груди Алисы ударом молота. Когда он ступил на сцену, показалось, что пространство съежилось. Зал внезапно стал маленьким, а парень — огромным.

— Марк Соколов, — представился он, останавливаясь в паре метров от неё. Слишком близко для незнакомцев. — Выпускной класс. Меня отчисляют из третьей четверти четвертой школы за драку, поэтому я теперь ваш новый сосед. Рад знакомству.

Он протянул руку. Ладонь была широкой, мозолистой на кончиках пальцев — след от гитарных струн. Алиса растерянно посмотрела на его руку, потом на свое укрытие в тени кулис. Правила общения гласили: нужно пожать руку, буркнуть имя и убежать. Но ноги словно вросли в пол сцены. Кеды казались приклеенными к дереву.

— Алиса, — прошептала она и вложила свою ледяную ладонь в его руку. Его рукопожатие было крепким, но осторожным. Он не пытался причинить боль, он просто обозначал присутствие.

— У тебя внутри живет лев, Лисенок, — серьезно сказал Марк, отпуская её руку. — А ты прячешь его в кладовке и делаешь вид, что это домашний хомяк. Зачем?

Лисенок. Никто никогда не называл её так. Это было дерзко, фамильярно, но почему-то совершенно не обидно. Скорее, неожиданно точно.

— Я я не умею громко, — соврала она, глядя на свои кеды. Левая шнуровка развязалась. — То есть это случайно вышло. Перенервничала.

Марк тихо, коротко рассмеялся. Смех у него оказался теплым, вопреки резкому образу

.— Случайно горы не сдвигают. И банки с кисточками тоже. Я стоял за дверью минуты три. Думал, магнитофон забыли выключить. Решил проверить, кто включил AC/DC в кабинете литературы.

Алиса почувствовала, как краска снова заливает лицо. Три минуты. Он слышал всё. Начало, середину, ту часть, где голос срывается от эмоций. Он видел её настоящую.

— Тебе сколько лет? — спросил он, переводя взгляд на её лицо.— Семнадцать.

— Мне восемнадцать. Значит, иерархии нет. Можно говорить нормально. Почему ты боишься сцены? Боишься людей? Они же мягкие, их легко растолкать.

Вопрос был настолько прямым, что у Алисы пропал дар речи. Обычно люди обходили тему её молчания стороной, делая вид, что всё в порядке. Марк врезался в запретную зону без предупреждения.— Я не боюсь, — механически ответила она заготовленную фразу. — Просто не люблю внимание.— Брешешь, — отрезал Марк. — Тот, кто не любит внимание, поет фальцетом в ванной, пока шумит вода. Ты перекрываешь диапазон Земфиры и тянет на Агилеру. Ты любишь внимание больше всего на свете, просто тебе страшно, что они увидят тебя настоящую и уйдут. Классический синдром отличницы.

Он говорил жестко, но в его глазах не было злобы. Было любопытство исследователя, нашедшего редкий минерал. — Кто такая Агилера? — глупо спросила Алиса, пытаясь выиграть время.

— Неважно. Важно другое. Слышала про конкурс?

Слово «конкурс» ударило под дых. Алиса вздрогнула, как от удара током. Образ темного зрительного зала, слепящих софитов и собственного беззвучно открывающегося рта, потому что слова песни вылетели из головы, вспыхнул перед глазами так ярко, что пришлось зажмуриться. Гул сотен голосов. Тяжелый, давящий смех откуда-то сверху. Красная точка лазерной указки, пляшущая на её белой блузке. Она сделала непроизвольный шаг назад, ближе к спасительному занавесу.

— «Новая волна улиц»? — сипло переспросила она. — Да, объявление висело внизу.

— Гран-при — запись на студии Соколова и ротация на областном радио, — продолжил Марк, проигнорировав её бледность. — Полуфинал через две недели. Финал — через месяц. Команды собирают уже сегодня. Он сделал паузу, внимательно изучая её реакцию. Алиса старалась дышать носом, считая до четырех, как советовал школьный психолог. Раз-два-три-четыре. Вдох. Раз-два-три-четыре. Выдох. Главное — не показывать панику.

— Мне нужен вокалист, — Марк кивком указал на гитару у своих ног. — Барабанщица есть на примете — психичка из параллельного, лупит так, что штукатурка сыплется. Басиста найду. Но вокал Вокал решает всё. Я искал неделю. Ходил по репетициям кружков, слушал этих ваших любителей петь под Эд Ширана. Пластмасса. Сахарная вата. А потом услышал твой рев отсюда, с улицы. Думал, динамики выносит.

Он замолчал. Солнце переместилось, и теперь свет упал прямо на лицо Алисы. Скрыться в тени больше не получалось.

— Стань фронтменом моей группы, — сказал Марк буднично, словно предлагал разделить плитку шоколада. — Мы порвем этот город. А потом поедем дальше.

Воздух в зале вдруг закончился. Алиса хватала его ртом, но грудь ходила впустую. Фронтмен. Группа. Сцена. Все эти слова были синонимами пытки. — Я не могу, — выпалила она быстрее, чем успела подумать. — Нет. Никогда.

Марк приподнял одну бровь. Его самоуверенность дала первую трещину удивления.

— Почему? Время детсадовских утренников прошло. Там можно было забыть слова. Здесь нужно просто открывать рот под качественную фанеру или живой бэнд. Справишься.

— Дело не в словах! — голос Алисы сорвался на крик, эхом отразившись от потолка. Она сама испугалась своей внезапной громкости и тут же осеклась, перейдя обратно на шепот. — Я не выйду туда. Перед людьми. Я я однажды уже пыталась.Она ненавидела себя за эту слабость. За то, что оправдывается перед каким-то новеньким, которого видит впервые в жизни. Перед парнем, который выглядит так, будто спит в багажнике своего басиста.

Марк перестал улыбаться. Он скрестил руки на груди, опираясь бедром о край пианино, стоящего у кулис. Дерево жалобно скрипнуло.

— Расскажешь? — спросил он тише. — Иногда помогает выгрузить мусор из головы. Мой отец говорит, что невысказанные мысли гниют и превращаются в язву.

Откуда в нем эта странная, режущая откровенность? Алисе хотелось нагрубить ему, послать подальше, бросить «это не твое дело». Но вместо этого она опустилась на край сцены, свесив ноги в темноту зрительного зала. Ноги дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя ватную пустоту.

— Это было пять лет назад, — начала она, глядя на пустой первый ряд. — Городской конкурс юных талантов. Мне было двенадцать. Я готовилась полгода. Распевалась до крови из связок. Мама сшила мне платье такое, знаешь, голубое, блестящее, ужасно неудобное. Я знала песню наизусть. Каждую интонацию. Она сглотнула. Во рту пересохло.

— Я вышла. Свет ударил в глаза. Я увидела лица. Сотни лиц. Чужих, равнодушных, жующих жвачку. И я забыла. Понимаешь? Первый аккорд сыграл баянист, а я просто стояла. Рот открыт, а звука нет. Как рыба. В голове стало абсолютно пусто. Ни одного слова. Только мысль: «Сейчас они поймут, что я самозванка».

— А потом?

— Потом я выдавила из себя звук. Тоненький, мышиный писк. Пропела один куплет мимо нот. Споткнулась на мостике, который хореограф добавил для красоты, упала прямо в это дурацкое блестящее платье. Зал зал сначала молчал. А потом кто-то на галерке засмеялся. Сначала один. Потом второй. А потом смеялся весь зал. До слез. Директор выбежал меня уводить, а я шла через эту живую стену хохота. Дома мама сказала, что я молодец, но я видела её глаза. Она плакала на кухне, думая, что я сплю. Алиса замолчала. История, которую она годами упаковывала в самый дальний ящик памяти, лежала теперь между ними на сцене, грязная и жалкая.

— Видео выложили в сеть, — закончила она глухо. — Комментарии писали всем городом. «Деревянная кукла». «Куда мать смотрела». Больше я не пела. Кроме как здесь. Когда темно.

Марк долго молчал. Он достал из кармана сигарету, повертел в пальцах, посмотрел на табличку «Не курить» на стене и убрал обратно. — Знаешь, в чем разница между тобой и остальными? — наконец произнес он. — Те, кто смеется в зале, забывают о жертве через десять минут. Им плевать. Они посмеялись и пошли есть свои булочки в столовой. А жертва запоминает этот смех на всю жизнь и делает его своим тюремщиком. Ты наказываешь себя каждый день за ошибку пятилетней давности. Заставляешь сидеть в темноте. Носить эти мешки вместо одежды. — Это называется самосохранением, — огрызнулась Алиса.

— Это называется трусостью, — мягко поправил Марк. — Настоящей, липкой трусостью. Слово повисло в воздухе. Оно должно было оскорбить, но почему-то сработало как нашатырь. Алиса вскинула голову и посмотрела Марку прямо в глаза. Впервые за весь разговор она встретила его взгляд, не отводя своего.

— Легко тебе говорить, — тихо, но твердо сказала она. — Ты входишь в комнату, и все сразу смотрят на тебя. Ты занимаешь место. А я я пытаюсь занимать как можно меньше пространства. Чтобы никому не мешать.

Марк усмехнулся уголком рта. В этой усмешке не было превосходства. Была какая-то горькая солидарность.

— Я занимаю много места, потому что если я остановлюсь хоть на секунду, мой отец решит, что из меня выйдет отличный юрист. Или менеджер по продажам дешевых страховок. Он уже купил мне костюм на выпускной, Алиса. Серый. Как могильная плита. Я играю на гитаре двадцать четыре часа в сутки, чтобы не слышать, как он дышит. Мы с тобой одинаковые. Просто твои цепи находятся внутри черепа, а мои — снаружи.

Эта фраза попала точно в цель. Алиса моргнула, чувствуя, как защипало в носу. — Музыка должна освобождать, — продолжал Марк, подходя ближе. Теперь он стоял прямо перед ней, закрывая спиной солнечный луч. — Моя музыка злая. Она кричит. Твоя — огромная. Она может снести крышу. Вместе мы устроим тектонический сдвиг. Он протянул ей руку во второй раз. На этот раз это было не формальное приветствие. Это был канат, брошенный утопающему.

— Группа «Громче сердца», — сказал он. — Название пришло само, пока я слушал тебя оттуда, с улицы. Потому что именно так оно и звучит. Громче, чем пульс. Громче, чем сирены. Громче твоего чертова страха. Ну что, Лисенок? Идешь ломать систему?Алиса смотрела на его ладонь. Мозоли. Узкие пальцы. Капелька запекшейся крови на костяшке — видимо, последствия той самой драки. Весь её организм кричал «нет». Каждая клетка тела требовала встать, вежливо поблагодарить, спуститься по лестнице и бежать домой, в безопасную тишину своей комнаты, где единственным свидетелем её голоса будет старый плюшевый медведь.

Но другая часть — та самая, что пела три минуты назад, заполняя собой вселенную, — молчала. Она просто смотрела на Марка выжидающе. «Если я скажу да, пути назад не будет, — подумала Алиса. — Он узнает, где я живу. Он придет ко мне домой. Мне придется выйти на сцену. И если я забуду слова снова этот смех покажется мне детской шуткой по сравнению с тем, как надо мной будут смеяться настоящие зрители».

Она глубоко вздохнула. Воздух пах гарью, пылью и весной. Алиса подняла свою руку. Её ладонь всё ещё была холодной, но больше не дрожала. Она вложила её в широкую пятерню Марка Соколова.

Рукопожатие получилось сухим и коротким. Никакого триумфа, никаких фанфар. Только сухой стук кожи о кожу.— Какие условия? — хрипло спросила она.

Лицо Марка осветилось. Это была не просто улыбка — это была вспышка сверхновой. Он выглядел хищным, азартным и невероятно живым.

— Первое условие, — он отпустил её руку и полез во внутренний карман куртки, доставая помятый блокнот и карандаш. — Никаких блестящих платьев. Джинсы, тяжелые ботинки и твоя старая толстовка. Второе...

Он открыл блокнот на чистой странице. Луч солнца окончательно ушел со сцены, погружая их в прохладный сумрак кулис. Где-то внизу, в холле школы, прозвенел звонок, возвещающий конец уроков. Мир возвращался. Скоро зал наполнится топотом ног, криками и запахом столовской еды.

— Второе условие, — закончил Марк, щелкая кнопкой карандаша. — Репетиция завтра в шесть. В гараже моего дяди. Место страшное, крысы размером с собаку, но звукоизоляция идеальная. Не опаздывай. И захвати тетрадь со стихами. Посмотрим, что у тебя там накопилось за годы одиночного заключения.

Он сунул блокнот в карман, закинул гитару за спину и пошел к боковой двери, ступая уверенно и громко. — Эй, — окликнула его Алиса, прежде чем он успел скрыться в темноте коридора.

Марк обернулся. Солнечный свет из высокого окна бил ему в спину, создавая вокруг нечесанной головы подобие тусклого ореола.

— Почему ты остался? — спросила она. — Услышал звуки с улицы и решил зайти в закрытую школу. Зачем?

Марк задумчиво почесал переносицу, глядя на неё сверху вниз. Взгляд его стал серьезным, почти взрослым.

— Потому что скучно, — просто ответил он. — Всё вокруг стало невыносимо скучным. Одни и те же лица, одни и те же разговоры, один и тот же серый асфальт. А потом я услышал, как рушится стена. Нельзя же просто пройти мимо, когда кто-то строит взрыв посреди болота.

Он подмигнул ей, махнул рукой на прощание и растворился в тенях служебного выхода. Массивная железная дверь лязгнула, отсекая звуки внешнего мира.

Алиса осталась стоять на сцене одна. Тишина вернулась в зал, но теперь она ощущалась иначе. Она больше не была безопасной и мягкой. Эта тишина звенела напряжением, ожиданием и едва уловимым ритмом, который, казалось, поселился в самих стенах. Алиса подошла к краю сцены и села точно на то место, где только что сидел Марк. Дерево всё ещё хранило тепло его тела. Она посмотрела на свои ладони. Они всё ещё покалывало от того короткого прикосновения.

Страх никуда не делся. Он свернулся тяжелым клубком внизу живота, холодный и скользкий. Мысль о микрофоне, прожекторах и сотнях глаз всё ещё вызывала тошноту. Но впервые за пять лет к этому страху примешалось кое-что еще. Оно было острым, горячим и немного опасным. Оно пульсировало в такт недавнему эху её собственного голоса под сводами потолка.

Это было предвкушение.

Алиса запрокинула голову, глядя в пыльную темноту ветхого занавеса. Закрыла глаза и позволила себе вспомнить то чувство абсолютной власти над звуком. «Громче сердца», — мысленно повторила она название, которое дал ему чужой, уверенный в себе парень. Её сердце билось очень громко. Но она только что пообещала человеку с гитарой, что скоро оно застучит так, что заглушит барабаны.

Глава 2. Объяснение конкурса.

Школьная линейка в честь начала последней учебной четверти — это всегда театр абсурда. Особенно когда на календаре конец апреля, за окном цветет черемуха, а до каникул остается ровно тридцать один день. Алиса стояла во втором ряду актового зала, плотно прижавшись плечом к холодному пластиковому поручню кресла. Вокруг неё дышало и переминалось с ноги на ногу стадо старшеклассников. Пахло дешевым лаком для волос, перегаром от парней из параллельного «Б» класса, которые явно отмечали начало свободы еще по дороге в школу, и пылью тяжелых бархатных штор. Обычно Алиса приходила ровно к звонку, проскальзывала в самый дальний угол верхнего яруса балкона и сливалась со стеной. Но сегодня Марк Соколов перехватил её у раздевалки. Он не уговаривал, просто кивнул в сторону входа в зал: «Сядь где-нибудь посередине. Мне нужно, чтобы ты видела лица». И ушел, насвистывая что-то дерзкое, оставив Алису стоять посреди шумного коридора с гулко бьющимся сердцем. Теперь она сидела здесь, чувствуя себя обнаженной под прицелами сотен взглядов.

На сцене директор школы Инга Валерьевна, женщина монументальных размеров с прической-башней, которая, казалось, жила своей собственной жизнью, пыталась перекричать гул толпы. Микрофон фонил высоким, режущим ухо свистом.

— Ти-ши-на! — рявкнула она так, что дребезжание динамиков перешло в ультразвук. — Я сказала тишины в храме знаний!

Гул медленно стих, сменившись недовольным шепотом. Инга Валерьевна промокнула лоб кружевным платочком. Лицо у неё было свекольного цвета — то ли от духоты, то ли от осознания того, что вместо подготовки к ЕГЭ ей приходится заниматься организацией досуга молодежи.

— Ученики одиннадцатых и десятых классов! — провозгласила она, обводя тяжелым взглядом ряды. — Администрация города совместно с региональным министерством культуры запускает масштабный проект. Национальный музыкальный фестиваль «Новая волна улиц». Да-да, те самые буквы, которые вы привыкли видеть только на экранах своих смартфонов, пока делаете вид, что конспектируете параграфы. В этом году право проведения регионального полуфинала доверено нашему городу. А наша школа, как обладатель самого вместительного зала и лучшей акустики в Заречье, выбрана официальной площадкой городского отбора.

По залу прокатилась первая живая волна интереса. Парни сзади начали толкать друг друга локтями. Кто-то присвистнул. Фестиваль был настоящим. Большим. С телевизионщиками, продюсерами и реальными контрактами. Обычно такие новости доходили до их окраины в виде бледных пиратских записей спустя полгода после финала.

Инга Валерьевна сделала драматическую паузу, дожидаясь абсолютной тишины. Когда последний шепоток затих, она перешла на тон конферансье:— Гран-при фестиваля изменит жизнь победителя навсегда. Запись дебютного мини-альбома на профессиональной студии звукозаписи «Медиатон», ротация трех треков на областном радио «Частота» и съемка профессионального клипа с московским режиссером. Кроме того, победители получают прямой проход в финал национального тура, минуя бюрократические препоны онлайн-отбора. Это ваш шанс доказать, что Заречье — это не только трубы химзавода и бесконечные панельки. Это колыбель талантов.

Алиса почувствовала, как пальцы правой руки сами собой впились в пластиковый поручень. Ногти побелели. Запись альбома. Эти слова звучали как заклинание из другой вселенной. Где люди носят кожаные куртки, летают на самолетах и не боятся смотреть людям в глаза. Она покосилась вбок. Марк сидел через три ряда от неё, в самом центре прохода. Его поза была расслабленной, но взгляд прикован к лицу директора. Он слушал не ушами — он сканировал пространство, впитывая каждую возможность.

— Правила отбора просты, — продолжала Инга Валерьевна, водя лазерной указкой по списку условий, выведенному на огромный экран за её спиной. — Состав группы — от трех до шести человек. Проживание участников — строго город Заречье или прилегающие районы. Главное условие: исполняемый материал должен быть авторским. Никакого караоке. Никаких перепевок звезд. Только ваши стихи, ваша музыка, ваша душа. Город ждет ваших голосов.

Последние слова ударили Алису физически. Ваша душа. Директорша говорила казенными штампами, но они попадали точно в цель. Душа Алисы сейчас напоминала запертую комнату без окон, где годами копилась пыль. Рядом с Алисой тяжело вздохнула Светка Комарова, её соседка по парте. Светка была воплощением нормы: носила идеальные косички, знала всё о распродажах в торговом центре и мечтала поступить на экономиста, потому что «стабильно».

— Опять самодеятельность, — прошипела Светка, наклонившись к самому уху Алисы. — Морозова, ты представляешь, сколько времени это сожрет? Нам сочинения переписывать надо, пробники по математике горят синим пламенем. Моя мама говорит, что музыканты потом живут в переходах.