Громче сердца.

Алиса ничего не ответила. Она смотрела на сцену. Там, рядом с массивной фигурой директора, стоял высокий худощавый мужчина в идеально скроенном сером костюме. На его бейджике блестела надпись: «Артем Борисов, продюсерский центр "Горизонт"». Именно этот центр курировал «Новую волну улиц». Борисов выглядел так, словно случайно забрел в провинциальную школу из стеклянного небоскреба Москва-Сити. Пока Инга Валерьевна вещала о духовности и патриотизме, продюсер скучающе смотрел в свой золотой смартфон. Но когда директор закончила речь и уступила ему микрофон, он мгновенно преобразился. Исчезла скука, появилась хищная, профессиональная энергия.

— Добрый день, будущие рок-звезды, — голос Борисова оказался глубоким, бархатным, заполняющим каждый уголок огромного зала без всяких усилителей. — Инга Валерьевна немного сгладила углы, поэтому сделаю это я. Конкурс называется «Новая волна улиц», но улицы бывают разными. Мы ищем не тех, кто красиво открывает рот под минусовку. Мы ищем голод. Настоящую боль. Искренность, от которой мурашки размером с кулак. Он прошелся по краю сцены, сцепив руки за спиной. Луч солнца из окна поймал бриллиантовую запонку на его манжете.

— Вы думаете: «Мы из провинции, куда нам тягаться с мажорами из столицы?» Забудьте. Прошлый год выиграла группа из поселка под Тюменью. Двое автослесарей и учительница музыки. Они пели о ржавых гаражах так, что плакал весь Екатеринбург. Почему? Потому что им нечего было терять. Им некуда было отступать. Борисов остановился и посмотрел прямо в зал. Его взгляд скользнул поверх голов, но Алисе показалось, что он смотрит именно на неё.

— Поэтому первое, что вы должны сделать дома сегодня вечером — подойти к зеркалу. Посмотреть себе в глаза и спросить: готов ли я отдать этому конкурсу всё? Свои ночи, свои нервы, свою гордость? Если ответ «нет» — идите учить логарифмы. Музыка выплюнет вас быстрее, чем вы успеете нажать кнопку записи на диктофоне. Если ответ «да» добро пожаловать в ад. Регистрация заявок заканчивается через десять дней. Список групп мы повесим в холле первого этажа. Репетиции начинаются завтра же. Свободных слотов мало, лучшие часы заберут те, кто придет первыми. Он улыбнулся белозубой, отработанной улыбкой.

— Докажите, что ваше сердце стучит громче столичного метронома. Удачи. Или, как говорят в нашем бизнесе: ни пуха ни пера.

Зал взорвался аплодисментами. Не бурными, восторженными, а скорее ошарашенными. Старшеклассники переваривали информацию. Для большинства это останется просто яркой историей для столовой. Но Алиса видела краем глаза, как напряглись спины впереди. Как загорелись глаза у парня из театрального кружка. Как нервно поправляет волосы девочка из хора. Спящий зверь начал просыпаться.

Светка дернула Алису за рукав толстовки.

— Ты слышала? Десять дней на регистрацию. Мама меня убьет. Всё, я пошла, у меня английский. Вечером скинешь домашнее по химии?

Светка растворилась в потоке ребят, устремившихся к выходу. Линейка закончилась. Начался хаос перемены. Но Алиса не двигалась с места. Она сидела, глядя на пустую сцену, где остались только мигающие софиты. Слова Бориса крутились в голове: «Готов ли я отдать этому всё?» Она закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же возникла картинка: красный прожектор, освещающий фигуру двенадцатилетней девочки в голубом блестящем платье. Тишина. Зал, который начинает сначала тихо хихикать, а потом грохочет смехом. Ощущение собственного тела, превратившегося в ледяную статую. «Ни пуха ни пера». К черту.

Алиса резко встала. Ноги были ватными, но голова неожиданно ясной. Она должна уйти. Должна выйти на улицу, вдохнуть воздух и забыть об этом безумии. Идти домой, закрыть дверь комнаты, надеть наушники и включить погромче какой-нибудь англоязычный инди-поп, где никто не понимает слов, а значит, нельзя ошибиться.

Она начала пробираться к боковому выходу, стараясь никого не задеть. Это был её привычный маршрут спасения. — Стоять. Куда собралась?

Голос Марка прозвучал над самым ухом. Он возник из толпы внезапно, как черт из табакерки. Он преградил ей путь, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Гитары с ним не было — видимо, оставил в классе или в шкафчике.

— Домой, — коротко бросила Алиса, пытаясь его обойти. Марк шагнул вбок, блокируя проход. Толпа огибала их плотным потоком, недовольно ворча, но никто не решался врезаться в эту неподвижную пару.— После такого объявления уходят домой только мертвые или идиоты, — спокойно сказал Марк. — Ты выглядишь живой. Значит— Отвали, Марк, — процедила она, чувствуя, как начинают дрожать губы. — Я не буду этого делать. Я передумала.Лицо Марка изменилось. Насмешливая полуулыбка исчезла, обнажив жесткий, волевой край челюсти. Глаза потемнели.

— Так не работает, Лисенок, — он схватил её за локоть. Хватка была сильной, почти болезненной, но не грубой. — Мы заключили сделку вчера. Ты дала слово. Слово вокалиста стоит дороже автографа.

— Сделка была на репетицию! — зашептала она яростно, оглядываясь по сторонам, боясь, что их услышат. — Просто поиграть в гараже твоего дяди! Я не подписывалась на публичную порку перед всем городом!

— Никто не подписывается, — отрезал Марк, притягивая её ближе к себе, чтобы их разговор тонул в шуме толпы. — Знаешь, почему большинство великих историй начинается с отказа героя? Потому что страх — это нормально. Страх означает, что тебе есть что терять. Вот если бы ты сейчас прыгала от радости и кричала «ура, слава», я бы развернулся и пошел искать другую вокалистку. Та, кому нужна слава — посредственность. Ей нужны лайки. А мне нужен тот, кому больно молчать. Тебе больно молчать, Алиса?

Вопрос повис между ними. Шум школьного коридора вдруг стал глухим, далеким, как шум прибоя за толстым стеклом. Алиса замерла. Больно ли ей молчать? Каждый раз, когда она проходила мимо компании смеющихся одноклассников и хотела вставить шутку, но проглатывала её. Каждый раз, когда учителя спрашивали её мнение, а она лишь пожимала плечами. Каждый вечер, когда мелодия рождалась в груди, требуя выхода, и умирала там, задавленная ладонью. Да. Это было невыносимо больно.

— Я боюсь, — выдохнула она. Впервые за много лет она произнесла это вслух другому человеку. Голос сорвался. — Я до смерти боюсь, что они снова начнут смеяться.

Марк долго смотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было жалости. Жалость оскорбляла. Там было понимание хирурга, который видит сложный перелом.

— Пусть смеются, — наконец сказал он очень тихо, веско, выделяя каждое слово. — Смех — это реакция на непонятное. Когда толпа видит кого-то настолько настоящего, что это ранит их самолюбие, у них есть два пути: либо признать твое превосходство, либо захохотать, чтобы защитить свое эго. Пусть выбирают смех. Наша задача — заставить их заткнуться на середине куплета. Не криком. Качеством. Он отпустил её локоть, но остался стоять вплотную.

— Десять дней, Алиса. До закрытия регистрации. За эти десять дней мы должны стать монолитом. Железобетонной стеной. Чтобы когда ты выйдешь туда, — он махнул головой в сторону сцены, — позади тебя стояли не трое школьников с инструментами. Позади тебя будет армия. И тогда сцена станет твоей броней, а не эшафотом. Поняла?Алиса судорожно кивнула, не доверяя своему голосу. Внутри боролись паника и странное, пьянящее чувство защищенности. Рядом с Марком страх не уходил, но он становился структурированным. Прирученным.

— Хорошо, — Марк удовлетворенно кивнул. — Тогда план действий. Сейчас расходимся. Идешь домой. Жрешь всё, что найдет в холодильнике твоя мама — мозгу нужны углеводы. Читаешь свои тексты. Выписываешь темы, которые реально жгут тебя изнутри. Предательство? Одиночество? Ненависть к этим стенам? Мне плевать, пусть это будет песня о том, как бесит школьная форма. Главное — правда. Он говорил быстро, чеканя фразы, будто отдавал приказы спецназу.

— В шесть вечера встречаемся у старого кинотеатра «Рассвет». Пойдем собирать остальных. Даня сидит в серверной компьютерного клуба, будем выковыривать его оттуда ломом. Ника лупит грушу в подвале секции бокса. Барабанщик — это половина ритма сердца группы, придется попотеть, чтобы она согласилась играть наши сопли. — А бас? — зачем-то спросила Алиса, хотя минуту назад хотела сбежать.

— Бас возьму на себя первые репетиции, — усмехнулся Марк. — Я начинал с баса, прежде чем перейти на шестиструнку. Вопросы есть?

Алиса посмотрела на огромные настенные часы в рекреации. Большая стрелка приближалась к цифре четыре. Впереди маячил пустой дом, уроки, которые она всё равно не сможет делать, и бесконечный вечер в четырех стенах.

— Что будет, если я если у меня случится приступ? Ну, там горло сведет. Или я упаду.

Марк криво улыбнулся. В этой улыбке промелькнуло что-то темное, личное.

— Я сломаю систему звукоусиления голыми руками, вытащу тебя со сцены на плече, и мы выиграем конкурс молчанием. Такой перформанс оценят даже в столице. А теперь перестань придумывать катастрофы. Катастрофы придут сами, обещаю. Наше дело — подготовиться.

Он хлопнул её по плечу так, что зубы лязгнули.

— До шести, Лисенок. Не опаздывай. И ради всего святого, переодень эту кофту. Она выглядит так, будто в ней хоронили динозавров.

Не дожидаясь ответа, Марк нырнул в человеческий поток и исчез в направлении мужского туалета — единственного места в школе, где можно было курить в окно, не опасаясь завуча.

Алиса осталась стоять посреди галдящего коридора. Колени всё ещё мелко тряслись, а ладони вспотели. Но впервые за долгие годы головокружение от страха сопровождалось четким планом. Она глубоко вдохнула спертый воздух школы. Пыль, хлорка, дешевые духи. И едва уловимый запах озона, оставшийся после речи московского продюсера.

Домой идти расхотелось. Сидеть в комнате и прятаться больше не казалось спасением. Это казалось предательством по отношению к той девочке, которая вчера пела в пустом зале. К той девочке, чей голос смог заполнить всё пространство до потолка.

Первый урок новой жизни начался прямо сейчас. Спускаясь по широкой мраморной лестнице школы, Алиса заставила себя выпрямить спину. Выходить из здания приходилось сквозь строй любопытных глаз. Группа десятиклассниц обсуждала шансы местной рэп-группировки «Токсины». Два спортсмена спорили, какая аппаратура лучше звучит в деревенском клубе. Все говорили только о конкурсе. Воздух буквально искрил амбициями.

У самых дверей, придерживая тяжелую створку рукой, Алиса столкнулась с Соней Лавровой. Соня была королевой их параллели. Высокая, с идеальным контурингом, в дорогом тренче песочного цвета, который стоил как подержанный автомобиль. В руке она держала седьмой айфон, снимая сторис для своего блога, где уже насчитывалось пятьдесят тысяч подписчиков. Соня олицетворяла успех, доступный жителям Заречья: красивая картинка, продающая местные кофейни.

Она остановила запись, опустила телефон и окинула Алису долгим, изучающим взглядом с ног до головы. Взгляд был липким, оценивающим, как у коллекционера насекомых.

— Это ведь на тебе та самая кофта, которую надевают, когда идут выкидывать мусор? — лениво протянула Соня, перекидывая длинные светлые пряди через плечо. — Решила сменить имидж, Морозова? Страшилой быть модно в этом сезоне?Раньше Алиса бы съежилась, пробормотала извинение и постаралась слиться со стеной. Руки сами собой дернулись к капюшону, желая натянуть его на глаза. Но сегодня внутри что-то щелнуло. Возможно, сказались восемь часов непрерывного стресса. Или утренняя встреча с Марком. Или осознание того, что скоро ей предстоит петь перед тысячами людей, и одна язвительная блондинка — это меньшее из зол.

Алиса остановилась. Посмотрела прямо на Соню. Не в пол, не в сторону, а точно в зрачки.

— Это оверсайз, Лаврова, — ровным голосом ответила она. — Говорят, скрывает недостатки фигуры. Попробуй как-нибудь, а то твой тренч слишком сильно подчеркивает отсутствие бедер.

Повисла звенящая пауза. Проходящие мимо ученики замедлили шаг. Соня моргнула. Её кукольное лицо на секунду потеряло маску высокомерия, обнажив чистое изумление. Никто и никогда не отвечал ей в таком тоне. Тем более — тихая Алиса Морозова.

Затем тонкие губы Сони изогнулись в холодной, змеиной улыбке.

— Ой, посмотрите, мышка показала зубки, — пропела она в камеру телефона, вновь включая запись. — Кажется, вчерашнее одиночество в актовом зале плохо влияет на нервную систему. Будь осторожна, Алиска. Иногда те, кто громко рычит в пустой комнате, описываются от страха при первом включенном софите. Увидимся на кастинге, неудачница.

Она изящно обошла застывшую Алису и процокала каблуками к выходу, продолжая что-то щебетать своим подписчикам о бренности бытия школьных аутсайдеров.

Алиса проводила её взглядом. Сердце снова заколотилось, но на этот раз не от страха. По венам тек чистый адреналин. Она не расплакалась. Не убежала. Она отбила удар. Криво, неумело, но попала.

Когда тяжелые двери школы закрылись за её спиной, отсекая шум и Соню, Алиса оказалась на крыльце. Солнце ударило по глазам, заставляя зажмуриться. Весенний ветер пах мокрым асфальтом и первой зеленью. До встречи у кинотеатра оставалось полтора часа. Впервые за долгое время дорога домой не казалась путем в убежище. Она казалась маршрутом на сборочный пункт. Алиса сунула руки в карманы джинсов и решительно свернула не к своему подъезду, а в сторону парка. Ей нужно было пройтись. Нужно было привыкнуть к мысли, что её кожа вот-вот перестанет быть невидимой. Десять дней. Срок годности её старой жизни подходил к концу.

Глава 3. Предложение Марка.

Кинотеатр «Рассвет» закрыли три года назад, когда стриминговые сервисы окончательно победили провинциальный кинопрокат. Теперь это было монументальное здание в стиле советского брутализма, облицованное серой плиткой, которая местами отвалилась, обнажив ржавую арматуру. Огромная афишная тумба у входа заросла диким плющом, а неоновые буквы названия давно потускнели и погасли навсегда. Для жителей Заречья «Рассвет» стал памятником несбывшимся надеждам — идеальное место для того, чтобы назначать встречи тем, кто сам чувствовал себя списанным со счетов.

Алиса пришла на десять минут раньше. Она стояла под козырьком бывшего кассового зала, прячась от мелкого, назойливого дождя, который начался полчаса назад и явно не собирался заканчиваться. Капюшон её старой толстовки был натянут так низко, что почти закрывал обзор. Алиса переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться, и мысленно проклинала всё: погоду, Марка Соколова, национальный фестиваль и собственную глупость, заставившую её согласиться на эту авантюру.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль к зданию подкатил старенький вишневый мотоцикл. Звук его двигателя разорвал сырой вечерний воздух — громкий, вибрирующий, совершенно неуместный для тихого спального района. Мотоцикл занесло на мокром асфальте при торможении, он остановился в опасной близости от бордюра, задрав переднее колесо. Марк заглушил мотор. На нем не было шлема, только защитные очки, поднятые на лоб. Длинные темные волосы прилипли к вискам, черная кожаная куртка-пилот забрызгана грязью из-под колес. Он выглядел как выходец из другого мира — агрессивного, быстрого и абсолютно свободного. Мира, где люди не боятся скорости.

— Запрыгивай, принцесса, — крикнул он, перекрывая шипение остывающего глушителя. — Или ты планируешь идти пешком до самой промзоны? У нас мало времени.

— Я не поеду на этом, — пискнула Алиса, инстинктивно отступая глубже под козырек. — Это самоубийство. И незаконно. У тебя даже шлема нет.

Марк снял очки и протер их краем футболки. Его глаза блестели азартом.

— Шлем портит прическу, а закон придумали трусы, которые боятся жить на полную катушку. Садись сзади. Держись за меня крепко, иначе свалишься на повороте, а мне потом отвечать перед твоей мамой. Хотя сомневаюсь, что она заметит твое отсутствие.

Это была дешевая манипуляция, удар ниже пояса, но он сработал. Упоминание мамы — вечно усталой, бледной женщины, работающей на двух сменах медсестрой в городской больнице, — задело Алису. Мама действительно вряд ли заметила бы, если бы дочь вернулась в полночь. Ей просто некогда было смотреть на часы.

С тяжелым вздохом, напоминающим всхлип, Алиса подошла к мотоциклу. Кожа седла была холодной и влажной. — Куда куда руки девать? — спросила она, чувствуя себя крайне нелепо.

— Обхвати меня за талию, — буднично ответил Марк. — И прижмись плотнее. Дорога разбитая, будет трясти. Если начнешь паниковать и душить меня — получишь по рукам. Поехали.

Он завел двигатель снова. Рык мотора теперь казался не угрожающим, а обещающим движение. Спасение от стоячей воды этого вечера. Алиса зажмурилась, обняла Марка за пояс и тут же отдернула руки, испугавшись собственной смелости. — Лисенок, мы так до утра простоим, — голос Марка прозвучал глухо, прямо перед ней. — Давай. Либо держись, либо иди домой учить интегралы. Выбор за тобой.

Она глубоко вдохнула влажный воздух и снова положила ладони ему на бока, поверх жесткой кожи куртки. Под тканью ощущались жар его тела и твердые мышцы спины. Алиса уткнулась лицом между его лопаток. От Марка пахло дождем, бензином и чем-то терпким, похожим на можжевельник. Это был запах опасности. Настоящей жизни.

— Готова? — спросил он.

Вместо ответа Алиса лишь крепче вцепилась пальцами в ткань его куртки.

Мотоцикл рванул с места. Мир накренился. Ветер ударил в лицо, вышибая слезы, дождь превратился в тысячи ледяных иголок, впивающихся в кожу. Они пролетели мимо остановки, где ждала кучка промокших пенсионеров, мимо тусклых витрин круглосуточного магазина. Алиса никогда не ездила быстрее пятидесяти километров в час. Сейчас ей казалось, что они летят сто пятьдесят. Сердце колотилось где-то в горле, адреналин выжигал остатки дневного страха перед Соней и школьным коридором. Она перестала бояться упасть. Осталось только чистое, первобытное чувство полета сквозь серый апрельский вечер.

Промзона встретила их запахом жженых шин, мазута и гниющей воды. Мотоцикл свернул с главной дороги на узкую бетонку, вдоль которой тянулся бесконечный забор из гофрированного железа. Ржавчина на нем сливалась с цветом неба. Наконец Марк сбавил скорость и свернул в открытые настежь ворота старого складского комплекса. Внутри огромного ангара горел теплый желтый свет переносных ламп. Эхо многократно повторило звук мотора, прежде чем он стих.

— Слезай, приехали, — Марк заглушил двигатель. Ноги отказывались слушаться, колени дрожали мелкой дрожью. Алиса отпустила куртку парня, словно обжегшись, и поспешно одернула свою бесформенную толстовку, пряча покрасневшие от холода пальцы.

— Где мы? — шепотом спросила она, оглядывая циклопические размеры помещения. Потолок терялся во мраке, поддерживаемый массивными металлическими фермами.

— Бывший цех металлоконструкций, — Марк бросил шлем на сиденье и щелкнул выключателем. Под потолком с треском и гулом ожили длинные лампы дневного света. Одна из них противно мигала, заливая половину пространства мертвенно-бледным сиянием. — Мой дядя скупает банкротящиеся заводы на металлолом. Здесь еще полгода будут валяться старые станки, пока их не порежут автогеном. Арендная плата — бутылка коньяка сторожу раз в месяц. Добро пожаловать в Abbey Road Заречья.

Ангар был разделен на зоны старым рекламным баннером, растянутым от стены до стены. За баннером виднелось нагромождение ящиков и каких-то труб. Прямо посередине свободного пространства стоял чудовищный гибрид мебели: барабанная установка, собранная из разных гарнитуров. Бархат пластика пожелтел от времени, стойки были перевязаны синей изолентой. Рядом с ними красовался огромный промышленный усилитель весом килограммов в сорок, выглядевший так, будто мог озвучивать стадион. На нем маркером было выведено: «НЕ ТРОГАТЬ — УБЬЕТ».

— Господи, какой хлам, — выдохнула Алиса, подходя ближе. — Оно вообще работает?

— Всё работает, если приложить руки, — раздался низкий женский голос откуда-то сверху.

Алиса вздрогнула и резко обернулась. На металлической лестнице, ведущей на антресольный этаж (видимо, бывшую комнату охраны), сидела девушка. Одна нога небрежно болталась в воздухе, вторая упиралась в ступеньку. На ней были огромные наушники-вкладыши, обрезанные камуфляжные штаны и черный спортивный топ. Короткая стрижка «пикси» открывала острые скулы, а на шее, чуть выше ключицы, темнела свежая татуировка в виде разобранного механического циферблата. Девушка спрыгнула вниз. Приземление вышло мягким, кошачьим, несмотря на тяжелые армейские берцы на ногах. Ростом она была чуть ниже Алисы, но весила, кажется, раза в полтора больше из-за плотной мышечной массы.

— Это Ника Ветрова, — представил Марк. — Наше цунами. Ника, знакомься. Это Алиса Морозова. Та самая девочка, чье сердце звучит громче твоих барабанов.Ника окинула Алису взглядом с головы до ног. Оценивающим, долгим и совершенно не дружелюбным. Так мясник смотрит на кусок говядины на рынке.

— Худовата, — вынесла вердикт Ника. — Сцена сжирает массу. Ты от сквозняка падать не будешь? — Не буду, — тихо, но четко ответила Алиса. Страх перед этой суровой девчонкой почему-то мгновенно испарился. После езды на мотоцикле и разговора с Соней Лавровой пугать её бритыми висками было бесполезно.

— Посмотрим, — ухмыльнулась Ника, обнажая щербинку между передними зубами. — Умеешь попадать в долю или орешь просто громко?

Прежде чем Алиса успела возмутиться такому определению вокала, из-за горы деревянных поддонов в углу ангара раздался сухой кашель. — Если орать в ля-миноре, это уже считается полифонией, — произнес спокойный, немного сонный голос. Из тени вышел Даня Ким. Выглядел он так, словно неделю жил в серверной без окон. Синяки под глазами такого глубокого фиолетового оттенка, будто их нарисовали гуашью. Одет он был в огромную толстовку с логотипом Linux, широкие шорты и полосатые носки разного цвета. В руках он сжимал видавший виды ноутбук, обмотанный синей изолентой в районе петель.

— Привет, Аль, — кивнул он Алисе. — Марк сказал, у тебя диапазон четыре октавы. Если наврал, скину тебе вирус на почту, который удалит все фотки твоего кота.

— У меня нет кота, — автоматически ответила Алиса.— Значит, повезло, — пожал плечами Даня. — Но про диапазон правда? Нам не нужен очередной визжащий петух, которого ставят на первое сентября. Нам нужен инструмент.

Атмосфера в ангаре была густой, как кисель. Напряжение висело в воздухе вместе с запахом озона от старых проводов. Марк наслаждался этим. Он прошелся между своими подопечными, похлопывая ладонью по железной балке.

— Итак, — начал он, останавливаясь в центре. Глаза его горели лихорадочным огнем лидера. — Собрание клуба анонимных неудачников считаю открытым. Поздравляю всех. Мы официально сошли с ума, потому что решили играть музыку в городе, где главная достопримечательность — памятник Ленину из бетона. Ника фыркнула и демонстративно плюхнулась на ящик из-под аппаратуры, закинув ногу на ногу.

— Говори за себя, Соколов. Я здесь потому, что мой отчим обещал разбить мою установку кувалдой, если я еще раз сыграю блэк-метал после полуночи. Тут звукоизоляция нормальная, соседи ментов не вызовут. Плюс, — она кивнула на старый усилитель, — железо жирное. Лампы греют отлично.

— А я здесь, потому что платить за аренду нормальной студии у меня денег нет, а дома бабушка заставляет учить корейский ради «светлого будущего», — Даня сел прямо на пыльный пол, скрестив ноги по-турецки, и открыл ноутбук. Экран осветил его уставшее лицо болезненным голубым светом. — Кстати, интернет тут ловит только у ворот. Кто хочет постить сторис — вставайте там раком.

Марк проигнорировал жалобы. Он смотрел только на Алису.

— А ты? — спросил он мягко, но настойчиво. — Зачем ты здесь, Лисенок? Только честно. Не надо говорить про искусство.

Алиса сглотнула. Три пары глаз смотрели на неё в упор. Никому не было скучно. Никто не сидел в телефоне. Впервые в жизни она была центром внимания людей, которым не всё равно. И это было страшнее любой сцены.

— Я хочу звучать, — внезапно сказала она. Голос не дрогнул. — Всю жизнь я пыталась занимать как можно меньше места. Делать тише. Быть удобной. Чтобы мама не волновалась, учителя не ругались, одноклассники не замечали. Я устала быть мебелью. Хочу занять пространство. Хоть ненадолго.

В ангаре повисла тишина. Даже мигающая лампа, казалось, перестала трещать. Ника медленно сняла резинку с волос, которых почти не было, и бросила её в угол. Даня перестал печатать.