Военноповинный

Но нет, все кто здесь бился – лежат у нас в ногах с искривленными лицами, культями вместо рук и ног, и гниют под поминальным дождём, смывающим кровь с их тел. Флаги более не реют на древках: они все втоптаны в ничейную землю.

Видимость решительно никакая, спасает только белый свет от Мира Богов, исходящий из отверстия в небосводе, который еле как пробивается сквозь чёрные тучи и даёт нам маленькую толику света, помогающую не спотыкаться об трупы и камни.

Я оглянулся, очертания моих подчинённых постепенно становятся все менее и менее видными, безымянного почти и не вижу.

Под ногами хлюпает редкая грязь, редкая она, потому что остальная поверхность земли занята трупами, оружием, ядрами. В некоторых местах стоят пушки, которые уже не пригодны для стрельбы: одни разорваны ответным огнём, некоторые взорвались от избытка гремучего песка, или быть может от неисправности конструкции самой пушки.

Такие, как Гелим, представляют войну, как что-то благородное и красивое, как борьбу зла с добром из детских сказок. В жизни же это месиво из стали и кусков мяса. Под нами наши герои, которые может и мечтали погибнуть в сражениях за свою Родину, но скорее всего воображали смерть как маленькую дырочку в сердце, которая бы убила их мгновенно.

На деле же под нами люди без голов, с разорванными туловищами, обожженными лицами и без рук. Кого-то застрелили из дробовика, кого-то из пистолета в глаз, кому-то оторвало ногу ядром. Совсем не сказочное зрелище. Интересно, что об этом думает Гелим, пошатнуло ли его мировоззрение эта картина?..

Внезапно из размышлений меня вырывает то, что безымянный призывник встал на месте и не двигается. Я тоже остановился и вместе со мной остальные участники заградительного отряда. Я смотрю на него, ожидая сигнала, но он встал как глыба и не двигается, смотря перед собой.

– Гос…, – пытался что-то сказать Гелим, я показал ему жестом руки возле рта, чтобы он заткнулся.

Я опять повернулся в сторону крайнего справа солдата, но он всё так же стоит без движений. Начинаю чувствовать сгущающееся напряжение.

– Силиц, что с ним? – я пытаюсь сказать это шепотом, но из-за дождя приходится повышать тон чуть ли не до крика.

– Ничего не вижу, – скомкано ответил он.

Моё нутро стало бить тревогу, чувства обострились, но ничего из этого мне не могла дать ясного ответа на мой вопрос.

– Силиц, спроси в чем дело! – приказал я, стараясь не кричать.

Он повернулся к безымянному, опустив прямые руки с пистолетом вниз. Дождь будто замедлился, повисло молчание длившееся словно вечность.

– Эй, что сл...

Это было мгновение столь короткое, что я мог разглядеть его, всего лишь моргнув. Но я успел увидеть в этой вспышке света разлетающийся по кусочкам череп моего солдата.

11.

Грохот от выстрела затерялся в свинцовом ливне дождя, запах серы сразу же прибило к земле, и мы не успели ощутить его у себя в носу, и только пламя из дула пистолета мародёра смогло рассеять кромешный мрак вокруг нас, хоть и на короткий миг.

Безымянный солдат упал к остальным трупам и теперь нам всем стало видно, что мы оказались в засаде.

Сбоку от него все это время сидел, притаившись как змея, бандит. Его нервы не выдержали стресса от подошедших солдат – он выпустил свой смертоносный яд прямо в голову нашему товарищу.

Силиц, к моему удивлению, не растерялся и вытащил свой клинок. Он сделал несколько длинных прыжков, как молодой олень, и с размаху ударил по шее бандиту. Голова не отлетела, удар был не точный, слабосильный, но хватило, чтобы противник упал замертво с криком, который остался в горле.

– Баряд, я это сделал! – горделиво запел он, подняв саблю вверх, над полем, которое мне начинает казаться проклятым из-за нескончаемых тут смертей.

– Отряд! Уходим! – выкрикнул я.

Эти выродки оказались не простыми нищими дурачками из деревни, а очень даже подготовленными убийцами. Нужно перегруппироваться и подготовить новый план, пока в этой засаде нас не распотрошили как оглушенных рыб.

Силиц повернулся ко мне с какой-то странной и пугающей улыбкой. В его глазах мелькает кровожадное желание продолжить бойню, до оскомины знакомое мне чувство.

– Но, баряд, тут б…

Внезапно он упал на спину, держась за шею. Он не успел даже слово договорить… шума не было, похоже на метательный нож.

Убивают моих солдат, будто они какие-то мухи… Зубы сжались, во мне вспыхнуло нечто злое и мышцы рук вдруг стали стальными. Планы поменялись.

– Стреляй! – закинув пистолет в кобуру, я вытащил саблю и побежал зигзагами в примерное место, откуда метнули нож.

Гелим не растерялся и выстрелил вперёд меня. Нужное мне место он так не осветил, неизвестный в тени испугался и отпрыгнул, тем самым выдав себя. Прыгая по трупам и камням, я добежал до убийцы Силица. Я ощутил свой клинок как продолжение моей руки, я стал единым целым с ним. Размахнув руку с такой силой, что ещё немного и я бы сломал себе плечо, я разрезал впереди летящий воздух со свистом диких горных ветров и довёл лезвие до позвоночника противника. От удара его хребет переломился как ветка.

Небо заискрилось и в землю ударила молния – золотая стрела Бога Огня. В нескольких шагах от себя я увидел двух человек. В эти мгновения, я внимательно вглядывался в их лица. Перед собой я увидел трясущегося парня с дробовиком и мальчишку, который плачет. Свет от вспышки стрелы потух, но в какую сторону они побежали я запомнил.

Я вытащил саблю из спины моей жертвы и мои ноги сами меня понесли по грязи и телам павших вперёд, за моими жертвами.

– За ними! – скомандовал я для последнего из моего отряда солдата.

Гелим рванул за мной. На ходу он спрятал свой пистолет, поскольку оружие лиряда однозарядное, и он сосредоточился на погоне, не став вытаскивать саблю. Постепенно он нагнал меня, парень оказался не промах.

– Стой, тварь! – я опустошил свои лёгкие этим криком, разошедшимся громом над землёй, столь громким, что он смог бы сотрясти уже мёртвую долину.

Над головой карающий клинок моей великой армии, рисующий в воздухе круги, будто водоворот из стали, желающий затянуть моих врагов в их последней танец.

Я вдруг почувствовал, что подвернул ногу, когда наступил на дохлый мешок из мяса и костей, но боль мне больше не хозяин. Я стал полным господином над своим смертным телом. Ярость дала мне безграничные силы. Только попадитесь мне, жалкие черви, я вас самолично разорву и сожру!

– Баряд, стреляйте! – крикнул мне Гелим. Он намеренно держался от меня на дистанции, чтобы я ему случайно не отрубил голову в приступе животного бешенства.

– Я, по-твоему, отброс трусливый, чтобы в спину стрелять?! Это теперь дело моей чести. Догоняй их! – ответил я с презрением на такое предложение.

Гелим уже начал задыхаться, ведь, в отличие от меня, его кости не лопаются от невыносимой ненависти, его зубы не искрят как кремень от желания впиться в шею врага. Он служит своему Князю, я служу своему гневу.

Моя добыча уже близко. Я слышу их усталые хриплые вздохи, я чувствую их оголтелый страх. Они спотыкаются и чуть ли не падают от надвигающегося ужаса.

Мой глаз подсказывает, что время пришло. Я перестал вращать саблю вокруг своей головы и теперь держу её за плечом, целясь, чтобы ударить по бандиту с дробовиком, который бежит, держа его перед собою в согнутых руках. В моих мыслях я уже вижу, как он вопит от боли, как он…

Внезапно мою мысль оборвал его неожиданный маневр. Он прыгнул вперёд, а пока падал, развернул туловище в нашу сторону. На его лице оскал зверя, зажатого в тупик. Из-за его бока медленной поступью выходил дробовик.

– Баряд! – крикнул Гелим и прыгнул на бандита с вытащенной наспех саблей.

Он успел нажать на спусковой крючок. Курок ударил по капсюлю сбоку от ствольной коробки, подав пламя в зарядную камеру и воспламенил гремучий песок. Из укрепленного чугунного ствола вылетел столб пламени.

12.

Дождь слабеет, по моему лицу бьют редкие капли, смывая кровь в лужу под моей головой. Тучи постепенно развеиваются, открывая для взора прекрасный свет не из нашего мира.

В ушах нескончаемый звон и гул. Я не чувствую своё тело, только колющие ощущения по всей правой руке. Такое чувство, будто я умер.

Гул проходит, и я пытаюсь встать на ноги. Дрожащей правой рукой пытаюсь поднять туловище, но она скользит по грязи. Пытаюсь удержаться пальцами за землю, но ничего не выходит.

Я поднимаю руку к лицу и вижу, что тем выстрелом мне оторвало большую часть всех пальцев: каждый сократился почти вдвое. Из всех получившихся ран текут струйки крови на мою броню, покрытую сажей и грязью.

Вдруг до меня доходит эта боль. Поначалу мои чувства притупились, но теперь она пришла в полном объёме.

– Ааааааарх! – вырвалось у меня из моей перекошенной пасти. От такого внезапного наплыва сконцентрированной боли всё моё тело начало сжиматься и дрожать, в глазах заискрило.

Я схватился за пальцы и стал их рассматривать, не веря в то, что я вижу. Этого не может быть, это сон, это неправда! Я столько лет сражался и отделывался незначительными ранами от пуль и неглубокими порезами, а сейчас мне почти оторвало руку!

Начинаю чувствовать слабость, нужно остановить кровь. Развязываю верёвку на поясе и завязываю её на руке. Кровь остановилась, но вот боль – ни капли.

Кое-как поднимаюсь на ноги, стараясь не опираться на правую руку. Боль не утихает, но я пока держусь. Нужно найти Гелима и идти с ним в лагерь. В полусогнутом состоянии я осматриваюсь вокруг.

Стрелявший лежит в грязи, голова неудачно приземлилась на булыжник во время падения. В руках остывающие остатки дробовика, который разорвало от избытка пороха. Видимо боеприпасов у этого вояки не было, поэтому он положил сколько было пороха и рассчитывал нас этим убить. Ранил, конечно, он сильно, но жить мы будем.

В нескольких шагах от него лежит тот парень, который плакал. Его похоже оглушило, никаких ран на нём не видно. Никаких сил нет вести его на эшафот, так что казним прямо сейчас.

– Гелим, вставай! Последнего выродка добьём и вернёмся в лагерь! – сдерживая боль, приказал я.

Гелим лежит неподвижно на боку, лицом ко мне. На физиономии видно немного крови, но по виду он целый и невредимый, только всё продолжает молчать.

– Лиряд, встать! – приказал я. Никакого ответа не последовало.

Шатаясь, я подошел к нему. Дождь смывал кровь с его лица и мне стал виден его остекленевший взгляд в никуда.

– Гелим, очнись!

Я пытался встать на колени, но силы покинули меня, и я упал как мешок лицом в грязь. Разорванной рукой я карабкаюсь к Гелиму. Его глаза смотрят сквозь меня.

– Гелим, нам надо уходить, вставай! – сказал я тихо, ведь он был так близко, да и громче я уже сказать не мог из-за наступающей слабости.

Левой рукой я толкнул его плечо, и он перевалился на спину. Теперь я вижу сквозь разорванную одежду и броню ошмётки вместо его грудной клетки.

Что внутри меня тоже порвалось. Сердце налилось впервые за много лет не гневом, а невыразимой болью. Дыхание стало быстрым и сбивчивым, но бессмысленным, воздуха мне всё равно не хватает. Я пытаюсь сжать кулаки, но меня пронзает безумным страданием, от которого у меня опять сверкает в глазах. От этого пытается проснуться злость, но она затухает как огонь, который хочет загореться под водой.

– Ууууу, – всё что может выйти из моего рта в этот момент.

Весь мой отряд погиб, и я, как их командир, виноват в этом. Кого-то оторвали от семьи, кто-то сам захотел служить в армии Востока. Все такие разные, но объединяла их сабля, которая требовала от них верности и силы духа, взамен предлагая умереть как герои. Они получили то, чего им положено по праву. Так я пытался себя утешить...

И я, похоже, сейчас умру, хоть, и не чувствуя себя героем, потому что сомневаюсь. Сомневаюсь в том, за что я сражался. У меня ведь тогда не было выбора, я просто хотел жить. Заслуживаю ли я сейчас хотя бы в мыслях себя похоронить в качестве честного солдата или я должен признать, что мне сейчас горько видеть эти смерти?

Пока я думал о своей судьбе, надо мной встал очнувшийся мальчишка.

Тучи развеялись, дождь заканчивался, сбрасывая на нас последнее, что у него было в боезапасе. В сторону Востока летела огромная туча, которая закрывала ещё недавно Свет. Теперь Богам ничто не мешает смотреть прямо на меня своей неестественно белой сущностью в виде белого диска.

Под ней, весь в грязи и трясущийся от холода, стоит парень с золотыми волосами. Он смотрит на меня со слезами на глазах, но губы не двигаются. В руках у него ничего нет, однако я испытываю необъяснимый страх от его молчания. Он будто не из этого мира: лицо красивое и ухоженное, без каких-либо шрамов и царапин. Я не понимаю, что такой человек забыл в этой кровоточащей ране нашего мира. Но он здесь, стоит и смотрит на меня с красными от слёз глазами.

– Мне жаль, правда жаль. – промолвил он тихо и тут же замолчал, перехватывая дыхание.

Я не понимаю, о чём он говорит. Я ждал, что он достанет пистолет и добьёт меня. Но вместо этого…он жалеет меня? Он издевается что ли?!

– Убей уже меня! – разбивая землю под собой требую я.

Он всё также смотрит мне в глаза, часто моргая. Дыхание даётся ему с трудом: его грудь медленно поднимается и резко опускается с надрывом.

– Убей! – начинаю молить я, срываясь на крик. – Убей меня, слышишь?!

Больше не чувствую сил даже, чтобы выползти из лужи, в которую я упал. Кровь больше не идёт, но её успело выйти достаточно, чтобы я больше не смог встать самостоятельно. По всей руке видны порезы, но они больше не болят. Только то, что осталось от пальцев продолжает гудеть и колоть от ноющей боли.

– Нет, я спасу тебя. Это всё, что я могу сделать для тебя, – сказал блондин и склонил голову к земле.

– Спасёшь? – из последних сил говорю я. – Я твой природный враг, губитель брата твоего, а ты меня спасти хочешь? Да я убью тебя, сволочь, за это…

В глазах потемнело. Я дышал, но воздух я не ощущал. Мир испарялся словно лужа в жаркий день. Шея ослабла, и голова упала в грязь. В последние мгновения сознания я увидел, как этот парень спускается ко мне. Его волосы блестят от Света Богов как золото.

13.

Кажется, меня разбудило пение птиц. Они щебечут о чем-то своём, сидя на высоких ветках, и их ни капли не волнует, что тут внизу. Они летают к друг-другу, общаются с собратьями и только иногда ныряют к нам, простым смертным без крыльев, чтобы ловить жучков для своих семей. Наше жизненное пространство для них только охотничьи угодья.

Сквозь листву я вижу, как на меня стекает свет Великой Пули, подобно сладкому мёду из улья. Давным-давно великие старцы так назвали этот круг в небе, который освящает все Земли половину дня. Гигантская Пуля, выпущенная Богом Огня, летит куда-то в землю за наши грехи, а ночью мы видим отверстие от вылета этой пули из мира Богов в мир наш. Оно постепенно зарастает обратно, но потом вновь расширяется, позволяя увидеть белый Свет священного и недостижимого Царства Богов. И так каждый день, даже когда Пули не видно из-за туч, она в небе, вот-вот врежется в землю, уходящую от неё при усилии Бога Ветра.

Несмотря на различия в верах и на разный подход к пониманию наследия Древних, на всех Землях этот золотой круг называют Пулей, насколько мне это известно. Это поражало меня всегда, ведь в это даже поверить не получается. Во всех княжествах говорят примерно на одном языке, но каждый народ старается выделиться своим произношением и своими, только им понятными, словами. Но каждый знает, что в небе – Пуля, которая когда-то нас настигнет и уничтожит.

Мои мысли перебил голод, который требовал немедленного внимания к себе.

По привычке я попытался резко встать на ноги, но сил хватило только на подъём головы, чтобы осмотреться и понять, где я. Оглядевшись я пришел к выводу, что я в бандитском лагере, который стоит в густом лесу. Бандитский, потому что палатки сделаны даже не из дешевой ткани, а из веток и листвы. Вижу также своеобразный склад, в котором лежит разнообразная добыча: винтовки, пистолеты, мечи и куски различных металлов. Под всё это добро постелили прочную ткань, которой обычно накрывают пушки. Рядом также стоят закрытые ящички из дерева, там, наверное, лежат ценности поменьше.

Итого: несколько палаток, склад и потухший костёр, но ни единой души рядом. Только ветер гуляет туда-сюда, шелестя зелёной листвой.

Над костром я замечаю кастрюлю, в которой лежит деревянная ложка. Делать нечего, и я решаю проверить, что там.

Кое-как я встаю на ноги. Моя рука обмотана жухлыми листьями, привязанными к кисти руки куском ткани. Я убираю эту перевязку и смотрю на то, что раньше было моими пальцами. Сознание тогда меня не обмануло и ни капли не приукрасило то, что с ними случилось. Действительно, все пальцы укоротило, обнажая маленькие беловатые косточки. Они с трудом шевелятся, причиняя мне боль, но толку теперь от них мало: пистолет правой рукой я больше держать не смогу.

В голову лезет злость того дня, и я мгновенно срываюсь целой рукой по рядом стоящему дереву. Оно в ответ мне отдачей бьёт по правой, и я сгибаюсь в коленях, начиная вспоминать, как я потерял в тот день весь свой отряд. Перед глазами проносятся их лица, неопытные, но готовые выполнять свой долг не жалея себя. Я чувствую жгучее отчаяние, оно жарит меня изнутри, сжигая мои кости и органы. Но я должен идти дальше, они бы точно не хотели, чтобы их командир сдался и, забыв их великие жертвы, пал головой на плаху врага.

Всё же собрав остатки сил, я, наконец-то, подошёл к посуде над костром. В ней недавно варили мясо зайца с овсом. Я ещё раз огляделся по сторонам, убедившись, что рядом никого – я набросился на содержимое кастрюли. Деревянной ложкой я черпал большими кусками еду, давясь и совсем не пережевывая. Слюни текут, орудую я ложкой быстро, но иногда вхолостую, хотя еде и не хватает соли и сварена она плохо. Несмотря на эти придирки, прямо сейчас это почти самая вкусная еда в моей жизни.

Кастрюля опустела, и я бросил ложку на дно посуды со звонким ударом, который раздался эхом внутри чугунных стенок. Вытерев рот, я решил найти того блондина и понять наконец: зачем он спас меня?

Перед встречей с последним, я проверил своё снаряжение. Стальные наплечники местами помяты от разрыва ружья, но целы. Правый рукав порван осколками, видны порезы. На кисть руки уже не обращаю вниманию: с ней всё понятно. Пистолет, к моему удивлению всё так же лежит в кобуре, а вот ножны сабли пусты: тем выстрелом её выбило куда-то в сторону вместе с моими пальцами. Вся одежда в высохшей грязи и немного мокрая, плащ одиноко висит на ветке дерева, которое я недавно ударил.

Ещё раз внимательно осматриваю лагерь в поисках хоть каких-то подсказок к тому, куда пропал золотоволосый мальчишка. В палатках пусто, за ними никого и поблизости тоже никого не видно. Может пошёл воды набрать?

Краем глаза замечаю помятую траву на краю лагеря. Подхожу ближе и вижу тропинку, идущую куда-то сквозь сосновый лес. Она уходит вдаль, в место, скрытое деревьями и кустами. Больше вариантов нет, и я решаю идти по ней.

Где-то трещат стволы деревьев под натиском ветра и времени. Со всех сторон продолжают петь птицы. Их голоса раздаются эхом в лесном массиве, создавая ощущение, что они поют со всех сторон разом. Но они прямо у меня над головой, отдыхают в своих гнёздах.

По дороге меня сопровождают папоротники и невысокие кусты. Они шелестят об мои ноги, будто пытаясь остановить или даже ранить, если попадается растение с шипами. Однако я продолжаю идти: меня не волнуют эти недодеревья.

Я перевожу свой взгляд в кроны вековых гигантов впереди меня. За ними, за их заросшими ветками я вижу небо. Оно сияет несравнимым ни с чем синем цветом. Именно небо всегда приводят в пример, когда нужно описать оттенок синего, способный заворожить любого. “Небесно-синий”. Это мой любимый цвет, ни одна живая душа об этом и не знает.

В небе, на уровне скал, видны чудные ватные облака. Они так медленно плывут в потоке воздуха, что кажется, что они вросли в свои места. Как молочные пятнышки на синей скатерти. И золотое яблоко на середине стола, оно собрало людей вокруг.

Эта картина будто окрыляет меня, даёт мне сил и на мгновение отводит мой взгляд от моих безобразных ран.

Но я не могу забыть про это. Я не воробей, не кукушка и не пересмешник. Я ужасающий ястреб, выгрызающий органы своих жертв. Я взлетаю, чтобы стрелой влететь в добычу. У меня нет времени любоваться бескрайним небом и нашим Светилом, ведь я охотник, меня ведёт жажда крови.

Такова моя натура. С раннего детства я жил в гарнизоне, в окружении солдат. Каждый день я слушал истории о том, как они убивают и хоронят людей. Убивать и хоронить – вся жизнь человека с оружием. Меня постоянно обучали в этом деле. Учили, что наши враги не достойны жизни и их следует уничтожить, ведь они желают лишь убивать и насиловать наш народ. Поэтому мы и воюем. Когда подрос, меня учили обращаться с саблей и огнестрельным оружием. За все те годы я научился стрелять со всех видов оружия: от искрящего пистолета и до нарезной пушки. В зрелом возрасте мне предложили взять в руки оружие и сражаться наравне с остальными. Я согласился, ведь хотел наконец-то выйти из этого вонючего гарнизона хоть куда-то.

В бою я проявлял себя хорошо, так что через несколько зим я стал барядом и получил должность начальника заградотряда. И всё это меня привело сюда, в лес, в котором где-то бродит тот блондин. Не знаю, что с ним делать. Он хоть и спас меня, но по Своду я должен его казнить. Да и сам того не замечая, я достал пистолет левой рукой. Не понимаю, почему я это сделал, ведь я правша. Неужели моё тело так быстро подстроилось, что без проблем сменило боевую руку?

Из-за деревьев начинает виднеться опушка леса. Я ускоряю шаг, пока не срываюсь на бег. И вот, переступая через арку из веток, я вижу парня, который меня спас.

14.

Он остановился посередине опушки, увидев меня. У него запотевший лоб и руки по локоть в грязи. Его удивленный взгляд пронизывает меня насквозь, словно заковывая в цепи и обезоруживая. Вряд ли он собирался убить меня после того, как перевязал мои раны и пронёс меня на своей спине через поле битвы.

Я молчу и не могу ничего сказать. Блондин также хранит молчание. Мой пистолет направлен дулом в землю, у него же в руках лопата. После продолжавшейся тишины он прерывает эту вязкую тишину короткой фразой.

– Не переживай, твои товарищи похоронены как положено, – сказал он, не ступая, оставаясь на месте.

Явно не этого я ожидал услышать от него. Обескураженный, смотрю в пустоту и не понимаю: что тут происходит?

– Зачем ты это сделал? – спросил я.

– Это меньшее, что я мог сделать для них за поступок моих друзей. Мы шли забрать металл и ценные вещи, ожидая, что дождь скроет нас от вашего отряда в лесу. Даже когда я увидел вас, то просил моих людей спрятаться и дождаться, пока вы уйдете. Всё вышло совершенно не так, мне жаль, это моя вина.

Эти слова выбили моё сознание из тела. Я смотрю на этого парня и на его лёгкие одеяния совсем не для здешних мест. Его персона вызывает у меня множество вопросов, ответы на которые, кажется, я не готов получить.

– Как тебя зовут? – робко вырвалось с моего языка.

– Армир.

Парень сделал несколько шагов вперёд ко мне. На жест его бесстрашия моя левая рука прицелилась ему в голову. Его это ни капли не смутило, и он продолжил идти. Его глаза неотрывно смотрят в мои, и шагает он абсолютно спокойно, будто идёт на встречу к старому другу.

То, что ему даётся легко – для меня невероятно тяжело. Я еле сдерживаюсь, чтобы не отвернутся от его взгляда, полного сочувствия и скорби, но в то же время великой решительности и самообладания. Свет от Пули озаряет его золотые волосы и по мере того, как он приближается ко мне – всё тяжелее становится смотреть на него.

Моя рука требует приказа. Но я не могу этого сделать, он будто хочет что-то сказать мне. Что-то, что решит все мои проблемы и даст ответ на все вопросы.

Армир встал в нескольких шагах от меня, так, что дуло пистолета почти уперлось ему в шею. Вблизи я смог рассмотреть его. У него глаза небесно-синего цвета.

– А тебя как зовут? – хладнокровно спросил Армир.

Нечто вдруг ошпарило меня кипятком, и я выкрикнул, – Отойди от меня! – но сам же и не думая отходить.

– Тебе незачем меня убивать, друг. Не хочу и не делаю зла, оно мне противно. Если хочешь знать…

– Закрой пасть! Я должен это сделать, преступник должен умереть и не о чем здесь говорить! Ты сам уже сознался в мародёрстве организованной бандой, мне более ничего не надо слышать для решения твоей судьбы.

– Я никому ничего не должен. А ты кому должен убить невиновного, который тебя, к тому же, спас от смерти? Неужели не видишь, что твой “долг ” расходится с реальностью?