Скажи это до конца

Май аккуратно вложила фотографию в прозрачный файл.

— Начнем с него.

— С мальчика с зонтом.

— С Такэо Игараси.

— Иногда твоя точность убивает всю романтику.

Май закрыла коробку.

— Значит, романтика плохо держится.

Рэн поднялся, отряхнул колени и взял фото только за край. На мгновение их пальцы оказались рядом. Май первая убрала руку — не резко, но достаточно быстро, чтобы он заметил. Рэн ничего не сказал. Только положил фотографию в папку так осторожно, будто уже понял: школьница у края снимка ждала не их расследования, а одного человека, который сорок лет назад не посмотрел в нужную сторону.

Фестивальная улица днем была совсем не такой, какой Рэн ожидал ее нарисовать. На экране она вышла бы мягкой: низкие вывески, тканевые занавески норэн над входами, красные фонари, витрины с рисовыми сладостями, солнечные пятна на плитке. В жизни к этому добавлялись запах жареного теста из соседней лавки, влажный ветер с моря, скрип велосипеда, коробки с поставками у служебных дверей и ворчание женщины, которая пыталась отучить школьников трогать декоративные ветки сакуры.

Лавка моти Игараси стояла между аптекой и магазинчиком бумажных зонтов. Рэн заметил это сразу и не стал комментировать. Май тоже заметила: ее взгляд скользнул по круглым зонтам в соседней витрине и вернулся к вывеске сладостей.

— Не надо делать лицо, будто это знак судьбы.

— Я вообще молчу.

— У тебя громкое молчание.

Это было почти шуткой. Очень сухой, с острыми краями, но все-таки шуткой, и Рэн решил не портить момент.

Внутри лавки было тепло. За стеклом лежали моти: белые, зеленоватые, розовые, присыпанные крахмалом, с начинкой из красной фасоли и клубники. На полке стояли подарочные коробки с маленькими наклейками в форме лепестков. В углу тихо тикали часы с маятником.

Пожилой мужчина за прилавком перевязывал коробку тонкой лентой. Он поднял голову, когда они вошли. У него были спокойные, чуть выцветшие глаза и руки человека, который всю жизнь делал одно и то же движение так точно, что оно стало частью дыхания.

— Добрый день, — сказала Май официально. — Мы ищем Такэо Игараси.

— Вы его уже нашли, — ответил старик. — Если только у меня нет двойника, который печет моти хуже меня.

Рэн улыбнулся первым. Май достала блокнот. Старик посмотрел на блокнот, потом на школьную фотографию, которую она положила на прилавок. Его лицо изменилось не сразу. Сначала он просто наклонился ближе. Потом перестал держать ленту, и один ее конец медленно распустился, упав на стекло.

— Откуда у вас это?

Рэн уловил, как Май собралась. Сейчас она скажет про архив, храм, эма, исследование. Правильно скажет, точно. И все равно не туда.

— Мы нашли снимок в школьном архиве, — мягко сказал он. — Пытаемся восстановить одну историю, связанную со старой сакурой храма Юки.

Май бросила на него короткий взгляд — не благодарный, предупреждающий. Такэо провел пальцем над фотографией, не касаясь лиц.

— Хана, — сказал он.

Имя прозвучало так, будто старик не вспоминал его, а просто перестал сдерживать.

— Хана Морикава? — уточнила Май.

— Да. Она стояла в стороне даже тогда, когда ее звали в середину. Учителя сердились: «Хана, тебя же потом на снимке не найдут». — Он улыбнулся бережно, не радостно. — А я находил.

Рэн не стал записывать. Некоторые фразы портились от того, что их сразу превращали в материал.

— Вы были друзьями? — спросил он.

Такэо посмотрел на него, и Рэн понял: вопрос чересчур мал для того, что лежало между двумя подростками на старой фотографии.

— Мы ходили одной дорогой после школы. Иногда. Если начинался дождь.

Май все еще держала блокнот, но уже не писала.

— В видении был зонт, — сказала она.

Такэо перевел взгляд на нее. Не испугался. Только устал чуть сильнее, будто всю жизнь ждал, что кто-то наконец произнесет это слово.

— Зонт был мой. Точнее, отцовский. Тяжелый, черный, неудобный. Я таскал его даже в ясные дни. Отец говорил, что погода у моря не спрашивает разрешения.

Рэн заметил его раньше Май. За прилавком, в узком пространстве между полкой с коробками и стеной, стоял старый закрытый зонт. Черная ткань выцвела до серого, ручка была отполирована ладонью до мягкого блеска. Он не выглядел забытым. Он выглядел оставленным на своем месте.

— Это он?

Такэо не обернулся.

— Да.

В лавке стало тихо. С улицы донесся звон велосипедного колокольчика и смех детей, пробежавших мимо витрины.

— Хана всегда делала вид, что дождь ей не мешает, — сказал Такэо. — Шла рядом, мокла, улыбалась. Если я предлагал зонт, отвечала, что любит дождь. Представляете? Никто не любит дождь настолько, чтобы промочить школьную форму.

Май медленно закрыла блокнот. Рэн увидел это движение и понял: сейчас оно важнее любого вопроса. Она больше не пыталась удержать историю в порядке. Она просто слушала.

— А вы? — спросила она.

— Я был глупым мальчиком. Думал, если человек отказывается, значит, не хочет. Думал, вежливость — это не настаивать.

Он взял с полки три маленькие чашки, поставил их на поднос и налил чай из пузатого керамического чайника. Чай был светлый, с запахом жареного риса.

— Она уехала после выпуска. Семья перебралась на север. Я узнал через месяц. Писем не было.

Он поставил чашки перед ними. Третью — перед пустым местом у края прилавка. Рэн не сразу понял. А когда понял, что-то неприятно сжалось под ребрами.

— Вы ждали ее? — спросила Май.

Такэо усмехнулся.

— Нет. Я держал лавку, женился, вырастил дочь, похоронил жену, научил внука не жалеть пасту из фасоли. Ждать — чересчур громкое слово для жизни, в которой каждый день надо вставать в четыре утра. Но когда начинался дождь, я все равно смотрел на дверь.

Рэн опустил глаза на чай. В голове уже возник кадр: старик за прилавком, зонт за спиной, дверь в серой полосе дождя. Красиво. Чересчур красиво, если забыть, что человек прожил с этим не как с кадром, а как с привычкой смотреть и не находить.

Май коснулась края эма через ткань в сумке.

— У нас есть фраза.

Такэо медленно поднял взгляд.

— Ее?

Май не ответила сразу, и это молчание оказалось честнее любого объяснения.

***

Они вернулись в лавку ближе к вечеру, когда фестивальная улица стала мягче от розоватого света. Такэо перевернул табличку на двери: «Закрыто». Рэн остался у витрины, будто случайно рассматривая коробки с моти, но Май чувствовала его рядом — устойчивого и непривычно тихого.

На прилавке лежала эма. Старая, потемневшая, с размытым иероглифом дождя у верхнего края. Май развернула ткань. Дерево казалось теплым, хотя чай в лавке уже остывал. Такэо стоял напротив без фартука, аккуратно сложенного рядом с кассой. Теперь он выглядел не владельцем лавки, а тем мальчиком с фотографии, который так и не понял, зачем носил зонт в солнечные дни.

— Я должен что-то сделать? — спросил он.

Май посмотрела на эма. Она сама не знала. Сакура не давала инструкций, не обещала исцелений, не возвращала умерших и не отменяла прожитых лет. Только подталкивала к фразе, которая когда-то не нашла рта.

— Нет. Только услышать.

Ее голос прозвучал спокойнее, чем она чувствовала. Рэн чуть сдвинулся, чтобы свет из окна падал на табличку. Он не вмешивался, не шутил, не пытался сделать момент красивее.

За окном ветер тронул ветви молодой сакуры в кадке у соседней лавки. Несколько лепестков поднялись с тротуара и ударились в стекло, как маленькие белые пальцы. Май провела большим пальцем по нижнему краю эма. Сначала она увидела только старые волокна дерева. Потом между пятнами проступила тонкая темная линия, словно тушь вспомнила, куда ей нужно вернуться.

Фраза была короткой. От этого почти невыносимой.

— «Я хотела идти под одним зонтом не потому, что шел дождь».

В лавке ничего не изменилось. Часы продолжали тикать. Чай остывал. За стеной продавщица бумажных зонтов сдвигала витринную решетку. Мир не остановился, чтобы дать этой фразе место.

Только Такэо закрыл глаза. Май не знала, куда деть руки. Табличка стала легкой, почти пустой, будто отдала то, что держала дольше человеческой жизни. Она положила ее на прилавок и вдруг почувствовала себя лишней: чересчур молодой и живой, чересчур поздней.

Такэо молчал долго. Рэн не двигался. Потом старик повернулся к полке, взял вторую маленькую чашку и поставил рядом со своей — не перед Май, не перед Рэном, а у пустого места у края прилавка, где уже лежала аккуратно сложенная салфетка. Он налил чай. Рука дрожала, но ни капли не пролилось.

— Хана не любила горький, — сказал он очень тихо. — Всегда добавляла много сладкого. Я говорил, что так нельзя почувствовать вкус.

Он усмехнулся, и усмешка развалилась на вдохе.

— А она говорила: значит, вкус плохо старается.

Май опустила взгляд. Ей казалось, что если она посмотрит на Рэна, то не удержит лицо спокойным. За одну фразу пожилой Такэо не стал счастливее — счастье здесь было бы грубым, неправильным словом. Он просто получил право перестать считать себя мальчиком, которому отказали. Право узнать, что его тоже выбрали. Только не сказали.

Такэо поставил возле второй чашки маленький розовый моти.

— Она любила клубничные. Хотя делала вид, что берет первый попавшийся.

Рэн отвернулся к окну. Май заметила это по отражению в стекле: лицо было размытым, глаза — нет. За окном с ветки сорвалось несколько лепестков. Они падали медленно, по одному, без прежней праздничной щедрости. Один прилип к стеклу напротив старого зонта за прилавком.

— Я думал, вежливость — это не мешать человеку идти одному, — сказал Такэо. — А может, надо было просто спросить еще раз.

Май сжала пальцы. Ей хотелось сказать что-то правильное: что Хана знала, что любовь не исчезает, что поздние слова все равно важны. Но все это звучало чересчур для человека, который только что встретил свою юность за прилавком лавки моти.

— Иногда люди отвечают отказом не потому, что не хотят, — сказала она наконец. — А потому что боятся хотеть чересчур заметно.

Слова вышли сами. Май испугалась их больше, чем Такэо. Рэн повернул голову не сразу, но она почувствовала его взгляд.

Такэо кивнул, будто принял не утешение, а простую вещь, которую можно поставить рядом с чашкой.

— Вы вернули мне не прошлое. Прошлое не возвращается. — Он посмотрел на вторую чашку. — Но теперь я хотя бы знаю, как оно звучало.

Май подвинула эма к нему.

— Она была у сакуры. Думаю, теперь должна остаться у вас.

Такэо не взял табличку сразу. Провел ладонью по прилавку, освобождая место, и положил эма рядом со старым зонтом.

Рэн открыл дверь, когда они вышли. Колокольчик над входом буднично звякнул. На улице пахло сладкой фасолью, морем и пылью после теплого дня. Май сделала несколько шагов и остановилась у края тротуара. Руки все еще не находили места: в карманах было тесно, вдоль тела беспомощно, на ремне сумки — заметно.

Рэн встал рядом, но не чересчур близко.

— Ты сказала ему хорошую фразу.

— Я сказала первую, которая пришла в голову.

— Обычно это и опасно.

Май посмотрела на него. Он не улыбался, от этого его слова не казались легкими.

— Не рисуй это.

Рэн помолчал.

— Не буду.

Она почему-то поверила.

В соседней витрине бумажные зонты стояли раскрытыми, яркие и бесполезные в ясный вечер. Май увидела в стекле их отражения: себя с напряженными плечами, Рэна рядом, старую лавку за спиной и лепесток, застрявший на ее рукаве. Она хотела стряхнуть его, как делала всегда, но не стряхнула.

Глава 5. Чай, моти и чужой зонт

Рэн понял, что лавка Такэо осталась позади, не сразу. Сначала он слышал только шорох пакета: тонкая ручка впивалась в пальцы, внутри перекатывались коробочки с моти, завёрнутые так аккуратно, будто старик складывал не сладости, а слова сорокалетней давности. От лавки тянуло тёплым рисом, зелёным чаем и сладкой фасолью — домашним и чужим запахом.

Улица после полудня была влажной от тумана. Над крышами лавок висели низкие облака, вывески поскрипывали на ветру. Май шла рядом, руки в карманах светлого плаща, и смотрела вперёд — так собранно, будто дорога была списком задач, а не улицей чужой любви.

— Ты молчишь уже три минуты, — сказал Рэн. — Это новый личный рекорд или мне начать волноваться?

— Не начинайте.

Она повернулась. Взгляд был сухой, но не холодный; после лавки в нём осталась маленькая трещина, и Рэн поймал себя на том, что не хочет её зарисовывать. Запомнить.

— Вы довольны? — спросила Май.

— Тем, что человек получил фразу, которую ждал полжизни?

— Тем, что это можно красиво вставить в вебтун.

Рэн перехватил пакет другой рукой. Ручка оставила на пальцах красную полоску.

— Нет. Этим как раз не очень.

Май замедлила шаг. Возле закрытой чайной на бутылке дрожал розовый лепесток, чересчур мокрый, чтобы улететь.

— Странно слышать это от человека, который приехал сюда за историей.

— Истории иногда ведут себя невоспитанно. Сначала кажутся материалом, потом садятся напротив тебя в лавке, ставят вторую чашку для того, кого нет, и всё портят.

Он достал коробочку, перевязанную бумажной лентой с печатью лавки Такэо: круглое пирожное и зонт. Усмешка вышла тише обычного.

— Он положил клубничные. Сказал, Хана любила кислое послевкусие.

— Вы и это запомнили?

— Я ужасно внимательный, когда меня не обвиняют в эксплуатации чужой памяти.

— Вас обвиняют за привычку делать вид, что если вы пошутили, то уже извинились.

Рэн остановился у края тротуара. Мимо прошёл старый зелёный трамвай; рельсы блеснули мокрым серебром.

— Ладно. Тогда без шутки.

Май тоже остановилась, хотя могла пройти дальше. В коробочке лежали четыре бледно-розовых моти, припорошенные крахмалом.

— Хотите?

— Нет.

— Я ещё не сказал, какой вкус.

— Мне достаточно того, что это еда, которую вы предлагаете, когда хотите сменить тему.

— Это исследование способности принимать заботу в форме углеводов.

Май посмотрела на него почти строго, но только выдохнула через нос. Почти смешок.

— Иногда фраза опаздывает на сорок лет и всё равно приходит вовремя, — сказал он.

Слова повисли между ними неудобно для узкой улицы. Рэн пожалел, что произнёс их вслух: Май отвела глаза к сложенному зонту у двери чайной.

— Вовремя для кого?

— Для того, кто всё ещё слышит.

— А если слышать уже некому?

— Тогда для того, кто произносит.

Май медленно вынула руку из кармана. На подушечке большого пальца светлела царапина, наверное, от старой эма. Она взяла один моти осторожно, будто хрупкий черепок.

— Я беру, но я не согласна. И не потому, что вы сказали что-то убедительное. Просто Такэо-сан старался.

Рэн улыбнулся, но не стал ловить её на этом. Май откусила кусок, стёрла с губы белую пыль крахмала и нахмурилась, будто Рэн был виноват в том, что моти оставляют следы.

— Чересчур сладко.

— Самая мягкая похвала, которую я слышал за неделю.

Май вернула взгляд дороге.

— А ваша лёгкость иногда похожа на бегство.

Он хотел ответить — нашёл бы что-нибудь про право уйти. Но лавка Такэо всё ещё стояла за спиной, и там пожилой мужчина, наверное, убирал со стола вторую чашку. Поэтому Рэн только закрыл коробочку и пошёл рядом. Ветер принёс с холма несколько лепестков; один приклеился к ручке пакета и не поддался, когда Рэн попытался стряхнуть его.

— Оставьте, — сказала Май. — Он всё равно отвалится, когда высохнет.

Она пошла дальше. Рэн посмотрел на розовую точку на белой бумаге и не стал спорить.

Капли упали без предупреждения. Май решила, что с крыши сорвалась вода: одна капля стукнула по рукаву, другая — по переносице. Через несколько секунд улица потемнела, как бумага, на которую пролили тушь.

— Дождь, — сказал Рэн с таким видом, будто лично его заказал.

— Я заметила.

— У меня есть зонт.

— Поздравляю.

— Это было приглашение.

Май ускорила шаг.

— Мне недалеко.

— До мастерской двадцать минут вверх по холму.

— Значит, двадцать минут полезной дисциплины.

За её спиной щёлкнул механизм. Ткань зонта раскрылась с мягким хлопком, чёрный круг лёг на мостовую тенью, и дождь сразу зашумел по нему часто, нетерпеливо. Май не обернулась. Она не любила чужие зонты: под ними приходилось подстраивать шаг, держаться ближе, учитывать чужое плечо. Зонт превращал двоих в одну нелепую конструкцию, где трудно делать вид, что ты сам по себе.

— Вы сейчас принципиально мокнете? — спросил Рэн.

— Я сейчас иду.

— Очень независимо. И очень мокро.

Она сжала ремешок сумки. Лепестки липли к асфальту и колёсам велосипедов. Май свернула под навес автоматов, пропуская женщину с ребёнком под ярко-жёлтым зонтом. Ребёнок старался прикрыть мать; женщина смеялась. Май отвернулась чересчур резко. Рэн остановился рядом; зонт закрывал только половину навеса.

— Я могу идти на расстоянии, — сказал он. — Буду держать зонт над вами издалека.

— Не надо.

— Поздно. Призрак художника с зонтом уже существует.

— Вы невыносимы.

— Зато сухой.

Май посмотрела на его левое плечо. Оно уже темнело от воды. Зонт был сдвинут не над ним, а в её сторону, хотя она всё ещё стояла под навесом.

— Вы мокнете.

— Это художественный приём.

— Это простуда.

— Тогда медицинский.

Она хотела сказать, чтобы он держал зонт ровно: обычная практичная фраза, никакой благодарности и никакой уступки. Но порыв ветра бросил дождь под навес, холодная вода попала ей за воротник, и Май непроизвольно шагнула к Рэну. Он не торжествовал — просто поднял руку выше, чтобы зонт не задевал её волосы.

— Вот так, — сказал он тихо.

— Это временно.

— У великих решений сначала такой статус.

Под зонтом места было мало: слева поток воды с навеса, справа плечо Рэна. Когда они двинулись вверх, шаги сразу сбились. Май пошла быстрее, Рэн — медленнее, зонт качнулся, и холодные капли брызнули ей на щёку.

— Вы не умеете ходить под зонтом.

— Я обычно делаю это один. У меня не было подготовки к парному жанру.

— Тогда держите прямо.

— Если буду держать прямо, вы намокнете.

— А сейчас мокнете вы.

— Я выше. Дождю до меня ближе.

Дождь стучал по зонту и металлическим ставням. Вода бежала вдоль бордюра, унося лепестки в ливнёвки. Где-то за домами звякнул трамвайный колокол, на мгновение похожий на фурин.

Плечо Рэна коснулось её плеча: мокрая ткань куртки, тепло под ней, живая близость. Рэн тоже заметил — Май почувствовала это по тому, как он на секунду перестал дышать ровно.

— Извините.

— Дорога узкая. Это не повод извиняться.

Они прошли ещё несколько шагов. Плечи снова соприкоснулись, и на этот раз никто ничего не сказал. Май смотрела вперёд, стараясь думать о мастерской и коробках с эма, но взгляд всё равно зацепился за его рукав. Рэн держал зонт так, что почти весь правый край прикрывал её, а волосы у виска уже прилипли к коже. Он делал вид, что ничего не происходит, и от этого Май стало раздражающе трудно злиться.

— Сдвиньте зонт на себя.

— Тогда вас заденет.

— Я не растворюсь.

— Проверять не будем. Вдруг вы редкий реставратор, который боится воды.

— Керамика воды не боится.

Она не ответила. У перехода загорелся красный. Под зонт забрался запах жареных каштанов и сладкого риса из пакета с моти. Май заметила, что пальцы Рэна побелели от холода, и забрала пакет.

— Это ограбление?

— У вас занята рука.

— Я справлялся.

— Плохо.

Он посмотрел на неё так, будто услышал больше, чем следовало. Загорелся зелёный. Май шагнула первой, Рэн пошёл рядом. Пакет с моти раскачивался у её колена, его свободная рука оказалась чересчур близко к её руке, и Май держала пальцы неподвижно: если задеть его, дождь станет не погодой, а признанием.

На середине перехода порыв ветра ударил сбоку. Зонт вывернуло бы, если бы Рэн не удержал спицу. Май инстинктивно схватилась за его рукав; ткань была мокрой. Рэн посмотрел на её пальцы на своей куртке, потом на неё. Ничего не сказал. Май отпустила сразу, но след остался — не на ткани, на коже ладони.

— Скользко.

— Конечно.

— Я не…

— Знаю.

Это «знаю» прозвучало чересчур мягко. Будто он понимал: ей нужно оставить себе выход, объяснение, слово вместо неловкого жеста.

У мастерской дождь стал тише. Май остановилась у двери и достала ключи: металлическое кольцо, потёртая бирка, ключ с красной кисточкой. Рэн не сразу убрал зонт. Пока она возилась с замком, он всё ещё держал его над ней, а сам стоял одним плечом под дождём.

— Вы можете зайти, — сказала она, открыв дверь и не оборачиваясь. — Высушить рукав.

Тишина за её спиной стала заметной.

— Это приглашение?

— Это профилактика простуды.

— Самая романтичная формулировка за всю историю зонтов.

Май повернулась. Он улыбался осторожно, будто боялся спугнуть её собственную неожиданную уступку.

— Не делайте из этого кадр.

— Поздно.

Её взгляд стал колючим. Рэн поднял свободную руку, сдаваясь.

— В голове. Только в голове.

Май хотела возразить, но с края зонта сорвалась капля и упала ему на нос. Рэн моргнул так удивлённо, что она не успела спрятать улыбку. Очень маленькую. Он увидел и, к его чести, сделал вид, что нет.

Рэн вернулся в комнату поздно: с мокрыми кедами, пакетом моти и ощущением, что дождь продолжает идти где-то внутри уха. Комната над магазином канцтоваров была узкой, временной и чересчур светлой для ночной работы. На столе стояли стилусы, зарядки, забытая коробка лапши и планшет. За дешёвой занавеской Касуми расплывался в мокрых огнях.

Рэн поставил моти на стол. Один шарик остался в коробке — не тот, который Май сначала отказалась взять, и всё же он помнил чересчур точно, как она держала сладость кончиками пальцев, стирала крахмал с губы и говорила: «чересчур сладко».

Он снял куртку. Левый рукав был влажным насквозь. Рэн повесил её на спинку стула, но ткань потянула стул назад, и тот тихо стукнулся о стену.

— Драматично, — сказал Рэн пустой комнате.

Комната не оценила.

Он включил планшет. Рабочий файл вебтуна открылся на странице с Такэо: лавка, две чашки, старый зонт за прилавком. Линии были правильные, пауза — на месте. И всё равно кадр казался чересчур аккуратным, будто чужая боль уже стала красивой сценой.

Он закрыл файл и открыл новый. Пустой холст вспыхнул белым. Рука знала движение раньше головы: сначала появилась линия зонта — чёрная дуга, чуть перекошенная ветром. Потом плечо, край плаща, прядь волос у щеки, улица под дождём.

— Нет.

Условие Май было простым: никаких рисунков с неё, никаких романтических кадров, никакого лица как материала. Рэн усмехнулся без веселья.

— Технически это исследование зонтов.

Он продолжил. Май на рисунке шла чуть впереди, будто даже под одним зонтом пыталась сохранить отдельный маршрут. Себя Рэн набросал только краем: рукав, плечо, кисть на ручке зонта.

Лицо Май далось не сразу. Он нарисовал подбородок, стёр. Нарисовал губы — чересчур мягко, стёр. Попробовал сделать взгляд сухим, как на вокзале, но рука сама добавила сегодняшнюю усталость и ту почти-улыбку у двери мастерской.

— Нельзя, — сказал он тише.

Он выделил слой с лицом и нажал «очистить». Овал остался пустым. Странно, но без лица рисунок стал не хуже — нечестнее. Будто Рэн снова оставил человека узнаваемым настолько, чтобы чувствовать, и пустым настолько, чтобы не отвечать. Он отложил стилус, взял моти и надкусил. Сладкая фасоль показалась приторной. Он вспомнил, как Май сказала «Такэо-сан старался», и почему-то доел до конца.