Скажи это до конца

Скажи это до конца

Акт I. Первый лепесток

Глава 1. Возвращение в Касуми

Поезд опоздал на двадцать семь минут, и Май успела трижды пожалеть, что не выбрала утренний рейс.

Когда двери наконец разъехались, на платформу хлынул влажный воздух Касуми — солёный, тёплый, с запахом кофе из вокзального киоска и цветущей сакуры. Май вышла последней, прижимая локтем папку с документами и таща за собой чемодан. Колесо сразу попало в стык плитки и заскрипело так жалобно, будто город узнал её и решил начать разговор с упрёка.

Под навесом над путями висел розовый дождь. Лепестки летели не красиво, как на рекламных открытках, а беспорядочно: липли к мокрым перилам, забивались в щели у автоматов с напитками, цеплялись за чужие волосы и рукава. Один лёг Май на пальто, прямо у плеча. Она резко стряхнула его; лепесток не упал сразу, смялся под пальцами и только потом скользнул вниз, оставив на тёмном сукне маленькое влажное пятно.

— Осторожнее, — пробормотала проходившая мимо женщина с сумкой, решив, наверное, что Май едва не толкнула её.

Май коротко поклонилась и не стала объясняться.

У выхода её встретил шум турникетов: пикали проездные карты, кто-то ругался в телефон из-за задержки, ребёнок тянул мать к витрине с клубничными дайфуку, из кофейни у стены тянуло молотыми зёрнами и тёплым молоком. Всё было почти таким же, как шесть лет назад, это раздражало. Бабушки больше не было. Мастерская стояла закрытой. Дом отца давно перестал быть домом. А вокзал Касуми всё так же пах дождём, кофе и мокрой сакурой, будто время здесь умело чинить только вывески и расписания.

Май плотнее прижала к себе папку. Внутри лежали бумаги на мастерскую, акт оценки имущества, письмо из столичной галереи и ключ, который нотариус передал ей в маленьком конверте с сухой формулировкой: «имущество покойной Сиракавы Ёрико». Слово «покойной» всё ещё выглядело неправильно, словно кто-то поставил его поверх бабушкиного имени чужой рукой.

У главного выхода толпа замедлилась перед большим плакатом, натянутым на металлическую раму. Май сначала увидела розовые ветви на белом фоне, потом крупные иероглифы, аккуратные и чересчур праздничные: «Последнее цветение старой сакуры храма Юки. Фестиваль ханами. Не пропустите прощальную весну».

Прощальную. Слово было напечатано мягким золотым цветом, будто от этого становилось менее жестоким. На фотографии старая храмовая сакура раскинула ветви над каменными ступенями. В детстве Май казалось, что дерево растёт прямо из неба и лишь из вежливости касается корнями земли. Бабушка водила её туда весной, давала держать кисточку, пока сама переписывала выцветшие таблички эма. Май помнила запах дерева, туши и бабушкиного крема для рук. Помнила, как лепестки застревали в волосах. Помнила, как однажды плакала под этой сакурой так долго, что голос сел.

На улице дождь ослаб, но не прекратился. У стоянки такси мигали красные огни, старый трамвай на площади звякнул колокольчиком, и звук знакомо прошёл по Май, почти физически. Она сделала шаг к выходу — и чемодан снова дёрнулся, застряв колесом в неровной плитке.

— Конечно, — тихо сказала Май. — Начнём с этого.

Она наклонилась, чтобы высвободить колесо, и в этот момент кто-то перед ней резко отступил назад. Удар вышел не сильным, но точным: папка выскользнула из-под локтя, чемодан качнулся, а тонкий чёрный планшет в чужих руках полетел вниз, стукнулся углом о мокрую плитку и скользнул к краю лужи.

— Ай, мой драматический реквизит, — сказал мужской голос.

Май успела подхватить папку, но несколько листов всё равно высыпались наружу. Незнакомец присел почти одновременно с ней. У него были длинные пальцы, испачканные чёрной краской у ногтя большого пальца, и светлая куртка, на которую лепестки налипли так густо, будто он стоял под деревом специально.

— Простите, — сказала Май автоматически.

— Я тоже виноват. Обычно я не отступаю в людей, только в дедлайны.

Она подняла глаза. Мужчина был чуть старше её: тёмные влажные волосы падали на лоб, взгляд быстрый, внимательный, с той неприятной привычкой художников замечать больше, чем им разрешали. Он улыбался так, будто извинение уже превратил во вступление к разговору. Май не любила такие улыбки.

— Ваш планшет, — сказала она.

Планшет лежал экранов вверх. Трещины, к счастью, не было, изображение ещё светилось: вокзальная площадь, сакура, мокрый воздух, девушка в тёмном пальто с чемоданом у ноги. Лицо не прорисовано до конца — только линия подбородка, короткие пряди у виска и рука, резко стряхивающая лепесток с плеча. Похоже было не настолько, чтобы обвинить. И достаточно, чтобы стало неприятно.

Незнакомец заметил её взгляд и поднял планшет чуть быстрее, чем нужно.

— Вы вошли в кадр чересчур драматично.

Май сложила выпавшие документы в папку, выровняла углы листов и только потом ответила:

— Тогда сотрите кадр.

Улыбка у него не исчезла, но стала осторожнее.

— Обычно люди просят сделать их красивее.

— Обычно люди спрашивают разрешения, прежде чем превращать чужое лицо в фон.

— Там ещё нет лица.

— Значит, вам повезло.

Она потянулась за стилусом, закатившимся к её ботинку. Он тоже протянул руку. Их пальцы столкнулись над тонкой белой палочкой, касание длилось меньше секунды, но Май всё равно отдёрнула руку первой. Он — почти одновременно, только не совсем. На его пальце остался розовый лепесток, мокрый и прозрачный по краям. Он посмотрел на него так внимательно, будто это был не грязный лепесток с вокзальной площади, а подсказка.

Май подняла стилус и протянула ему.

— Держите. И лучше смотрите под ноги.

— Рэн Амаги, — сказал он, принимая стилус.

Она моргнула.

— Я не спрашивала.

— Я заметил. Поэтому сказал сам, пока вы не решили, что я просто человек, который профессионально мешает людям у выхода с вокзала.

— Разве нет?

— Временами. Но сегодня я художник вебтунов.

Это объясняло планшет, краску на пальцах и самоуверенность. Не объясняло, почему он рисовал её.

— Поздравляю, — сказала Май. — Надеюсь, город даст вам достаточно красивой боли для работы.

Слова вышли резче, чем она рассчитывала. Рэн чуть склонил голову и впервые не пошутил сразу. В его взгляде промелькнуло что-то задетое — не обида, скорее точное попадание в место, которое он не собирался показывать.

— Красивой боли не бывает, — сказал он тише. — Бывает удачный ракурс.

— Тем хуже.

Она взялась за ручку чемодана и обошла его.

— Вы из Касуми? — спросил он ей вслед.

Май не остановилась.

— Нет.

Ложь прозвучала быстро.

Трамвай на площади снова звякнул. Май ускорила шаг, хотя чемодан бился о неровности мостовой, а дождь снова усиливался. За спиной Рэн что-то поднял с земли — может, свой чехол, может, чужой листок. Она не обернулась.

На остановке старого трамвая люди прятались под узким навесом, но Май прошла мимо. Мастерская находилась в старом квартале, у подножия храмового холма. Такси довезло бы быстрее, трамвай — медленнее, но пешая дорога давала ей хотя бы иллюзию контроля: каждый поворот можно было выбрать самой.

Касуми не помогал. Улица от вокзала шла вниз, потом резко забирала к торговым рядам. Вывески изменились, но не настолько, чтобы стереть прежние маршруты. На углу всё ещё продавали жареные каштаны в бумажных пакетах. Рыбная лавка сменила владельца, но деревянная скамья у входа осталась та же. На перилах моста висели новые фонари, ещё не зажжённые, с эмблемой фестиваля: ветка сакуры и семь падающих лепестков. Май отвела взгляд.

К тому времени, как она дошла до мастерской, дождь почти закончился. Вечерний свет лежал на улице тусклыми серо-золотыми полосами, отражаясь от мокрой черепицы. Мастерская бабушки пряталась между чайной лавкой и домом с закрытыми ставнями. Под навесом висела потемневшая вывеска: «Сиракава. Реставрация керамики и храмовых табличек».

Май остановилась перед дверью. Просто дверь, которую нужно открыть, вещи, которые нужно разобрать, коробки, которые нужно подписать, и помещение, которое через две недели можно будет передать новому владельцу или закрыть окончательно.

Она достала ключ. К нему была привязана красная кисточка — выцветшая, немного растрёпанная. Бабушка любила такие ненужные детали. Говорила, что ключ без кисточки легко потерять, как человек без памяти — легко оправдать.

Металл в замке повернулся не сразу. Май пришлось нажать плечом на дверь, и та подалась с тихим деревянным стоном. Внутри пахло пылью, рисовой бумагой, сухой глиной и чем-то ещё — слабым, сладковатым, похожим на старый чай.

Май переступила порог и не включила свет. Сначала просто стояла. С улицы через мутное стекло падало вечернее сияние. В нём мастерская казалась не заброшенной, а затаившейся. На полках рядами стояли чашки с трещинами, блюдца, фрагменты ваз, коробки с кистями и баночки с минеральными порошками. У стены лежали связки старых эма, перевязанные хлопковой лентой. На рабочем столе бабушки — пинцет, мягкая ткань, лупа, маленькая керамическая лопатка. Всё было разложено так аккуратно, будто Ёрико Сиракава вышла на минуту и сейчас вернётся, недовольно спросит, почему внучка стоит в дверях в мокром пальто.

Май сняла обувь и прошла внутрь. Старая занавеска у окна шевельнулась от сквозняка. В стекле отразилась она сама: дорожная усталость под глазами, влажные волосы у висков, пальто в розовых пятнах от лепестков. Не человек, который приехал закрывать дела. Скорее та, кто чересчур долго откладывал возвращение и всё равно опоздал.

— Не начинай, — сказала она собственному отражению. Тишина не ответила.

Май поставила чемодан у стены, положила папку на стол и сняла пальто. Из кармана выпало что-тои белое. Стилус.

Не её. Она подняла его двумя пальцами, как улику. Должно быть, после столкновения у вокзала машинально сунула вместе с ручкой в карман, пока собирала документы. Рэн Амаги, художник вебтунов, теперь остался без стилуса. Эта мысль почему-то принесла не удовлетворение, а раздражающую неловкость.

Май положила стилус на край стола, потом передвинула чуть дальше, чтобы не видеть.

Она нашла пустые коробки, раскрыла одну и написала на боку: «керамика. осмотр». Почерк вышел ровный, почти чужой. Май достала перчатки, но не надела сразу. Провела пальцем по столу — на коже осталась серая пыль. Бабушка никогда не позволила бы пыли лежать на рабочем месте. Значит, последние недели она уже не приходила сюда. Или приходила и не могла работать. Эта мысль оказалась тяжелее, чем Май ожидала.

Она надела перчатки. Первой в руки попалась небольшая чашка, накрытая рисовой бумагой. Май осторожно сняла лист. Под ним блеснул золотой шов кинцуги — тонкий, неровный, идущий от края к основанию. Чашка была старой, с молочной глазурью, потемневшей у кромки. Трещина пересекала её так заметно, что другой мастер, возможно, отказался бы восстанавливать форму. Бабушка не отказалась.

Май повернула чашку к свету. Золото в шве вспыхнуло мягко, будто в нём задержался последний луч с улицы. На миг ей показалось, что керамика теплее, чем должна быть. Она сняла одну перчатку и коснулась края. Тепло не исчезло.

Где-то за окном проехал трамвай, но звук донесся глухо, словно сквозь воду. Занавеска шевельнулась, хотя дверь была закрыта. Один розовый лепесток, неизвестно как попавший внутрь, скользнул по подоконнику и упал на стол рядом с чашкой.

Май замерла. В мастерской стало совсем тихо — не пусто, а именно тихо, как перед словами. Она хотела убрать руку, но пальцы не послушались. Золотой шов под пальцами будто дрогнул. В воздухе пахнуло весенним дождём, потом тушью, старым деревом и влажным рукавом мужского хаори.

И голос произнёс:

— Я ждал тебя каждую весну.

Чашка выскользнула из рук. Май дёрнулась и поймала её у самого края стола, ударившись костяшками о дерево. Резкая боль пришла сразу. Чашка осталась целой. Золотой шов спокойно блестел в вечернем свете.

Май стояла, согнувшись над столом, и слушала собственное дыхание. В мастерской никого не было. На улице кто-то засмеялся, хлопнула дверь чайной лавки, проехал велосипед. Обычные звуки вернулись громко, как после того, как ухо отпустило давление.

Она медленно поставила чашку на стол.

— Усталость, — сказала Май вслух.

Слово прозвучало разумно. Она посмотрела на папку с документами, коробки, пыль, чужой стилус у края стола. Потом снова на чашку. Лепесток рядом с ней лежал неподвижно, мокрый по краям, розовый почти до прозрачности.

Май протянула руку, чтобы выбросить его, но не смогла. Вместо этого села на старый табурет бабушки и впервые за весь день позволила себе не делать ничего: не собирать бумаги, не закрывать замки, не объяснять себе, что голоса не звучат из чашек, что города не помнят, что мёртвые мастерские не ждут возвращения.

За окном зажглись первые фонари. Их свет лёг на золотой шов тонкой дрожащей линией, и Май вдруг подумала: Касуми встретил её не ностальгией, а фразой, которую кто-то так и не успел договорить.

Глава 2. Мастерская несказанных слов

Утром мастерская пахла мокрым деревом и старой бумагой. Май проснулась за рабочим столом: щека прилипла к рукаву, на запястье отпечатался край списка — «упаковать инструменты», «проверить документы», «выбросить треснутые формы». Последний пункт был перечеркнут так резко, будто не ее рукой.

На полу лежала чашка с золотым швом. Май помнила, как ночью фарфор выскользнул из пальцев, как в тишине кто-то сказал: «Я ждал тебя каждую весну», и как она поймала чашку у самого пола — чересчур быстро, почти невозможно. При утреннем свете всё выглядело объяснимо: дорога, сырость, город, который вернулся под кожу. Она поставила чашку на дальнюю полку и отвернулась, будто вещь могла заметить взгляд.

В дверь постучали три раза — не настойчиво, а так, словно человеку обещали, что его впустят, но он оставлял право не открывать сразу. Май одернула рубашку, стряхнула с рукава бумажную пыль и сказала:

— Мастерская закрыта.

За дверью помолчали.

— Тогда я пришел не в мастерскую, а к внучке Сиракавы Хару.

Май не сразу повернула ключ. Имя бабушки прозвучало спокойно, без той осторожной жалости, от которой у нее сводило скулы. На пороге стоял настоятель храма Юки: невысокий, сухой, в сером рабочем хаори, с несколькими лепестками на плечах. В руках у него была связка старых эма: потемневшее дерево, выцветшие шнуры, пятна от дождя, тонкие трещины. На одних еще держались имена и просьбы; на других текст расплылся так, будто дерево само пыталось забыть.

— Я не ждала гостей.

— Знаю. Ваша бабушка тоже обычно не ждала, но чай всё равно ставила заранее.

Май посмотрела на пустой чайник у раковины. Это раздражало сильнее, чем должно было.

— Бабушка умерла, — сказала она ровно. — И я приехала не продолжать ее работу. Я приехала разобрать мастерскую.

Настоятель кивнул, снял обувь у порога и поставил связку эма на стол как тяжелую хрупкую вещь. Шнуры тихо стукнули о дерево, и Май почувствовала этот звук в кончиках пальцев.

— Перед переносом святилища нужно разобрать старые таблички. Те, что можно сохранить, уйдут в архив. Те, что совсем разрушены, мы предадим огню. Хару-сан обещала помочь.

— Бабушка много кому обещала помочь.

— Да. Поэтому у нее в мастерской всегда не хватало места.

Он оглядел полки и коробки с керамикой — не с любопытством, а с узнаванием. Май скрестила руки на груди.

— Я не реставрирую желания.

— А что вы реставрируете?

— Предметы.

— Предметы редко ломаются одни.

Она хотела ответить сухо, но в горле встал вчерашний голос из чашки. Май взяла верхнюю табличку. На ней был нарисован кролик в школьной форме, а рядом еще читалось: «Пусть он заметит…» Дальше дождь стер всё до серого пятна.

— У них нет ценности, если текст не читается.

— Для архива — может быть. Для человека — не всегда.

— Человека уже может не быть.

Настоятель провел пальцем рядом с надписью, не касаясь ее.

— Некоторые слова живут дольше тех, кто их не произнес.

Фраза прозвучала чересчур близко к ночной. На дальней полке чашка с золотым швом будто пряталась вместе с Май.

— Красиво, — сказала она. — Для храмовой брошюры подойдет.

— Для брошюры городская администрация наняла другого человека.

— Художника?

— Говорят, художника вебтунов.

Май вспомнила планшет на вокзале, черный стилус у своих пальцев и чужую улыбку: «Вы вошли в кадр чересчур драматично». Она положила эма на стол чуть громче, чем требовалось.

— Тем более вам не нужна я. Пусть он нарисует таблички красивее, чем они есть.

— Красивее — не значит бережнее.

За окном прошел старый трамвай. Стекла мастерской дрогнули, на подоконнике шевельнулась пыль. Май посмотрела на перечеркнутое «выбросить треснутые формы» и выдохнула.

— Я могу выделить вам два часа. Составлю список повреждений и условий хранения. Не больше.

Настоятель поклонился.

— Хару-сан тоже всегда начинала с двух часов.

— Я не бабушка.

— Конечно. Сегодня у старой сакуры храма Юки упал первый крупный цвет. Обычно после этого она начинает отдавать то, что хранила.

Май заставила себя усмехнуться.

— Деревья ничего не отдают. Они цветут, болеют, сохнут и падают. Иногда на людей, если их вовремя не спилить.

Сказав это, она услышала в своей интонации отца и отвернулась к шкафу за перчатками. Настоятель промолчал, и это было хуже, чем если бы он возразил.

***

Когда Рэн поднялся к храму Юки, город уже проснулся, но еще не перешел в дневную суету. На середине лестницы он снял не храм, а чужой зонт у перил: черный, с отломанной спицей, с тремя лепестками на куполе. «Последняя сакура Касуми», — напомнил он себе. Не «умирающее дерево», не «городской контракт». История должна была начинаться мягче.

На планшете вспыхнул вчерашний набросок: девушка с чемоданом под розовым дождем, лицо не прорисовано, но линия подбородка уже выдавала упрямство. Рэн поморщился и выключил экран.

У ворот храма служка попросил его подождать у бокового павильона. Рэн показал пропуск: «Амаги Рэн, визуальный автор проекта “Последнее цветение”». Пластиковая карточка с QR-кодом висела на груди красивым доступом к чужой памяти. Он сделал несколько кадров: каменный лис, ящик для пожертвований, мокрые веревки с эма. Над всем этим поднималась старая сакура: темная кора расходилась трещинами, кое-где ее держали подпорки, но цветы сидели так густо, будто дерево не слышало заключений ботаников. Рэн поднял камеру.

— Не снимайте ее снизу, — сказал за спиной женский голос. — Так трещины не видны.

Он застыл на полунажатой кнопке. У павильона стояла девушка с вокзала — сегодня без чемодана, с низко собранными волосами, в темной рубашке и перчатках. В одной руке деревянная эма, в другой карандаш. Вчера она была случайной прохожей. Теперь — частью места.

Рэн опустил камеру.

— Доброе утро. Хотя для нас это уже второй сезон.

— Для меня это второе нарушение границ за сутки.

— Я пришел по пропуску.

— Пропуск не делает историю вашей.

Улыбка не успела закрепиться. Рэн посмотрел на карточку на своей шее, потом на табличку в ее руке.

— Вы работаете при храме?

— Я завершаю обещание бабушки.

— Сиракава Хару была вашей бабушкой?

Рэн знал это имя: Хару-сан чинила то, что другие выбрасывали. Май крепче сжала карандаш.

— А вы уже успели собрать обо мне справку?

— Нет. Только о мастерской.

— Удобная разница.

На столе под навесом лежали связки эма, ярлыки и коробки для сортировки. Таблички были разложены не по красоте и не по возрасту, а по состоянию дерева, шнура и читаемости надписей. Очень аккуратно. Почти сердито.

— Вы тот самый художник вебтуна?

— Смотря каким тоном произнести «тот самый».

— Тем, который уже есть.

Рэн положил пропуск на край стола.

— Город заказал серию о храме, сакуре и фестивале. Я хочу не рекламную открытку, а нормальную историю. Для этого нужен доступ к архиву, людям, вещам.

— Вещи не обязаны становиться материалом.

— А если иначе их просто выбросят?

Она резко повернулась.

— Вы опять вошли в чужую историю без стука.

Фраза ударила точнее, чем он ожидал. Обычно у Рэна нашлась бы шутка про плохо воспитанных художников или про стук, который портит темп драматургии. Сейчас ни одна не подошла. Он увидел не только раздражение Май, но и ночь без сна, мастерскую, запах умершего человека в вещах. А сам со своей камерой, планшетом и пропуском действительно выглядел человеком, который пришел за удачным ракурсом.

Рэн медленно убрал камеру в сумку.

— Вы правы.

Май моргнула, будто готовилась к спору и не сразу поняла, куда поставить ответ.

— Это не значит, что я уйду, — добавил он. — Контракт я подписал. Но могу не снимать, пока вы не скажете, что можно.

— Я не имею права разрешать вам храм.

— Тогда разрешите хотя бы не мешать вам с табличками.

Она посмотрела на его руки, планшет, пропуск, потом на сакуру.

— Не трогайте поврежденные. Не фотографируйте имена крупным планом. Не задавайте настоятелю вопросов, пока он молчит. И если я скажу убрать камеру — убираете.

Она подняла бровь. Рэн понял, что любая шутка сейчас будет защитой, и кивнул без улыбки.

— Уберу.

— Тогда начните с простого. Держите шнур, пока я снимаю ярлык.

Расстояние между ними стало рабочим — не дружеским, не доверительным, но уже не вокзальным. Между их локтями лежали старые таблички, чужие просьбы и карандашная пыль.

Старая эма с размытым иероглифом дождя нашлась ближе к полудню. К этому времени Май успела дважды пожалеть, что позволила Рэну остаться, и один раз подумать, что он оказался полезным: он не трогал поврежденное дерево, не фотографировал имена и замечал следы, которые она пропускала.

— Эта табличка висела ниже остальных, — сказал он, показывая на потертость у края. — Грязь не сверху, а сбоку. Ее часто задевали руками.

— Или она лежала в коробке.

— Тогда шнур был бы сплющен.

Май проверила. Шнур действительно сохранил форму узла, и ей почти захотелось улыбнуться. Почти — не считалось.

Настоятель оставил им чай и ушел к прихожанам. Под навесом стало тише. Цветы ложились на стол, коробки, темные рукава Май. Она стряхивала их каждый раз.

— Они вам мешают? — спросил Рэн.

— Попадают под клей.

— Вы сейчас ничего не клеите.

— Привычка.

Он хотел сказать что-то еще, но промолчал. Хорошо.

Май взяла следующую связку. Дерево в ней было старше остальных: темное, с глубокими порами, пахло дождем и чем-то школьным — влажной формой, мелом, железными воротами после ливня. Одна табличка держалась на почти перетертом шнуре. На лицевой стороне тушь растеклась, оставив иероглиф, похожий на распахнутый зонтик.

— Дождь, — сказал Рэн.

— Я вижу.

— Нет, я не для атмосферы. Здесь старый вариант знака. Его редко пишут так в школьных просьбах.

Май провела лупой над линией. Под расплывшимся пятном угадывались две короткие вертикали — возможно, начало имени.

— Не трогайте, — сказала она, хотя Рэн еще не двигался.

Она взяла табличку за край. С ветки над навесом сорвался лепесток и опустился ей на руку. Май попыталась стряхнуть его большим пальцем, но розовая кожица будто впиталась в ткань перчатки.

— Подождите, — сказал Рэн. — Вы порвете.

— Это лепесток.

— Он держится так, будто у него контракт.