Не влюбляйся под седьмым фонарём

Миджин включила запись прямо под навесом остановки. Видео началось с её голоса: «Девушка, которая не верит в судьбу…» Потом шла аллея, признания, синхронно поднятые камеры, вспыхнувшие фонари. В момент, когда Тэхо вошёл в кадр, изображение дернулось, и вместо его лица появилась чёрная пустота. Она двигалась, говорила, сбивала камеру, но не становилась человеком.

— Это монтаж? — спросил Сону.

Миджин посмотрела на него так, будто он оскорбил её профессию и личность сразу.

— Я не монтировала. Я даже сохранить не успела.

Под роликом уже были комментарии. Юри наклонилась ближе. Видео не было опубликовано: кнопка «загрузить» ещё горела серой, файл висел в черновиках. Но внизу уже бежали строки: «Когда будет продолжение?», «Они должны найти седьмой фонарь», «Пусть эта холодная девушка наконец поверит», «Актёр милый, пусть останется с ней», «Не называйте смотрителя по имени». Последний комментарий появился без аватара, а следом за ним — ещё один, уже совсем без подписи: «Я тоже хочу красивую историю».

Глава 4. Мёртвая зона

Дэхён сказал, что ночные вылазки в проклятые туристические зоны — это не исследование, а способ стать пациентом без страховки. Сону ответил, что страховка у него плохая, зато лицо запоминающееся, так что в случае исчезновения свидетели справятся. Дэхён посмотрел поверх очков так, будто уже составлял медицинское заключение: «Склонен шутить при угрозе утраты базового инстинкта самосохранения».

Они договорились просто: Сону зайдёт в парк на десять минут, снимет переход между нормальной связью и провалом, вернётся к главному входу. Дэхён будет ждать за воротами. Если через пятнадцать минут Сону не выйдет, он позвонит в полицию, пожарным, скорой и отдельно матери Сону, потому что один из этих вариантов точно должен был его напугать.

— Не геройствуй, — сказал Дэхён.

— Я массовка. У меня нет бюджета на геройство.

— Вот именно. Массовку убирают первой.

Шутка не сработала. Они оба это услышали.

Ночью парк Ёнхва выглядел не закрытым, а отвернувшимся. Ворота были заперты только с виду: боковая калитка у служебного въезда плохо держалась на петле после вчерашней давки. Сону пролез внутрь, стараясь не задеть цепь. Металл тихо звякнул, и звук ушёл в аллею, не вернувшись эхом.

За оградой город продолжал жить: автобусы шипели на остановке, в окнах домов горели кухни, где кто-то доедал поздний ужин. Здесь же свет был разреженным. Фестивальные гирлянды висели погашенными, мокрые бумажные фонари скукожились под навесами, баннеры хлопали на ветру без прежней праздничной наглости.

Сону включил камеру на телефоне.

— Проверка. Ли Сону. Время — двадцать три сорок восемь. Нахожусь в парке Ёнхва, куда не должен был приходить, что будет внесено в протокол моим очень раздражённым другом.

Он повернул экран к себе. В углу горели пять делений связи.

— Сеть полная. Я у главной аллеи. Если это видео найдут без меня, прошу использовать лучший дубль и не выбирать кадр, где у меня подбородок как у человека, проигравшего генетике.

Голос звучал ровнее, чем он чувствовал. Профессиональная привычка: камера требовала собранного лица, даже когда под рёбрами шевелилась трусливая, живая просьба уйти.

Сону пошёл к закрытой лужайке за павильоном. Днём туда не пускали посетителей: табличка обещала «реконструкцию декоративной зоны». Ночью за сетчатым ограждением торчали чёрные пни и низкие каменные плиты, наполовину скрытые травой. Свет от города сюда почти не доставал. Телефон продолжал показывать пять делений.

— До границы лужайки три метра. Связь есть.

Он сделал шаг. Потом ещё один. На третьем экран мигнул, и деления исчезли разом. На их месте появилась надпись: нет сигнала. Сону остановился, и холод под рёбрами на секунду стал сильнее любопытства.

— Отлично, — прошептал он. — Вот это уже материал.

Он поднял телефон выше, чтобы захватить табличку, ограждение и экран без сети. Камера дернулась, изображение посыпалось цифровыми квадратиками, хотя запись не должна была зависеть от связи. В этот момент телефон издал звук входящего сообщения.

Сети не было. Wi-Fi не было. Bluetooth отключен. Но в списке уведомлений появилось новое голосовое сообщение. Отправитель — пустая строка. Палец Сону завис над кнопкой воспроизведения. Дэхён сказал бы: не открывай. Дэхён записал бы показания прибора, температуру воздуха, влажность, геолокацию, а потом потребовал бы выйти из зоны и повторить опыт при свидетелях. Нормальный человек тоже не стал бы слушать мёртвый канал в ночном парке.

Сону нажал.

Сначала пошёл шум. Не электронный, а плёночный: такой давала старая кассета отца, когда лента цеплялась за головку. Потом голос произнёс:

— Не стой на метке.

Сону медленно опустил взгляд. Под его кроссовком на мокрой земле был маленький квадрат синей клейкой ленты — точно такой, какими в павильоне отмечали позиции актёров. Он отступил. На месте, где он стоял, трава была примята в круг, хотя вокруг росла ровно. Голосовое продолжало играть.

— Они любят тех, кто сам приходит в кадр.

— Отец?

Ответа не было. Шум сменился далеким звоном телефонного аппарата и оборвался. Сону попытался сохранить сообщение, но экран мигнул, файл исчез из списка и вернулся уже без длительности: 00:00. Он включил запись камеры снова и заговорил быстрее.

— При отсутствии сигнала пришло голосовое сообщение. Содержание: «Не стой на метке». На земле обнаружена синяя разметка. Сейчас снимаю…

В кадре вместо ленты была только трава. Сону резко опустил телефон. Синяя метка всё ещё находилась у носка. Он включил фонарь, приблизил камеру, но на экране трава выглядела гладкой — без клея, без примятости, без доказательства.

— Не смешно.

Из-за сетки донёсся девичий голос. Звук был тонким, сорванным, будто девочка кричала уже давно и берегла остаток дыхания.

— …а!

Сону замер.

— Эй?

Молчание. Он обошёл ограждение и нашёл разрыв в сетке, прикрытый ветками. За ним начиналась закрытая лужайка. Влажная земля липла к подошвам, пни старых стражей торчали по краям, как обрубленные запястья. Между ними висел запах мокрого дерева и железа.

Девушка стояла у дальней дорожки. Школьная форма была старого образца: тёмная юбка, жакет с эмблемой, белые гольфы в грязи. Волосы собраны лентой. В руках она держала пустой поводок для брелока, такой обычно цепляли к телефону. Лица Сону не видел — она стояла боком и смотрела в темноту между деревьями.

— Вы заблудились?

Она не обернулась.

— …а!

В этот раз он понял: она звала кого-то по имени. Начало имени исчезло. Не заглушилось ветром, не провалилось из-за расстояния — место звука было вырезано аккуратно, как дырка в плёнке.

— Кого вы ищете?

Девушка шагнула вперёд.

— Я сказала ему ждать у моста. Я сказала, что вернусь. Я не помню, как его…

Она коснулась горла. Пальцы дрожали.

— Как его звали? — тихо спросил Сону.

Школьница повернула голову. Лица у неё не было именно настолько, чтобы мозг Сону пытался дорисовать черты и не успевал: бледное пятно, тень рта, глаза, которые не удерживали форму.

Сону отступил. Не обида, не злость на Тэхо, не желание доказать Юри правоту — страх пришёл простым и телесным: пот на спине, холод под языком, пальцы, сжавшие телефон до боли. Если он исчезнет здесь, кто будет помнить, что он был не стаканом, не плечом в кадре, не шуткой у выхода из павильона?

Камера продолжала писать. Красная точка записи мигала в углу. Сону поднял телефон к девушке.

— Скажите своё имя.

Она открыла рот, но вместо имени пришёл шорох, как если бы кто-то провёл ногтем по магнитной ленте.

— Ещё раз. Пожалуйста.

Девушка заплакала без звука. Потом резко посмотрела за его спину. Сону не успел обернуться.

Чья-то рука зажала ему запястье, выкрутила телефон вниз и ударила по локтю так точно, что пальцы разжались сами. Аппарат упал в траву. Сону дернулся, но его сразу прижали к сетке лицом в холодный металл.

— Я говорил уходить, — сказал Кан Тэхо.

— А я плохо воспринимаю угрозы от людей, которые ломают чужие камеры.

Тэхо усилил нажим. Сетка впилась Сону в щеку.

— Это не угроза.

— Да, вы уже объясняли. Инструкция. У вас ужасная клиентская поддержка.

— Молчать.

Сону попытался повернуть голову. Школьницы у дорожки уже не было. Только трава, пни и пустая лента для волос, зацепившаяся за ветку.

— Там была девушка.

— Здесь много тех, кого ты не должен видеть.

— Тогда почему вижу?

Тэхо поднял телефон с земли. Экран ещё светился, запись продолжалась, но на лице смотрителя не отразилось удивления. Он вынул карту памяти из дополнительного слота, переломил её большим пальцем и бросил половинки в лужу.

— Эй! Это доказательство!

— Это наживка.

— Для кого?

— Для тебя. Для неё. Для всех, кто думает, что запись удержит человека лучше, чем имя.

Тэхо сунул телефон в карман своей куртки.

— Отдайте.

— На выходе.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому отвечать будешь сам.

Сону резко ударил пяткой назад, целясь по голени. Тэхо сдвинулся на полшага, будто заранее видел траекторию. Через секунду Сону оказался на колене, рука была заведена за спину, дыхание сбилось. Движение было без ярости и почти без усилия. Тэхо обращался с ним не как с врагом, а как с дверью, которую надо закрыть до сквозняка.

— Вы бывший спортсмен? Или просто ненавидите суставы?

— Вставай.

— Сначала телефон.

Тэхо наклонился к нему.

— Ты хочешь, чтобы Юри поверила тебе?

Сону замолчал.

— Тогда не приноси ей видео, которое парк сам попросил снять.

Фраза попала точно. Неприятно точно.

— Вы знаете её.

— Я знаю таких, кого зовут.

— Её мать исчезла здесь.

Тэхо отвёл взгляд к мосту. На миг его лицо стало не жёстче, а старше.

— Не произноси это громко.

— Что именно?

— Чужую надежду.

Он поднял Сону за воротник и повёл к служебной тропе. Не к главным воротам — глубже, к домику смотрителя за павильоном. Сону сопротивлялся меньше, чем хотел бы. Нога болела после рывка, запястье горело, а внутри росло мерзкое чувство: Тэхо не просто скрывал. Он боялся, что Сону увидит больше.

Сторожка стояла у тёмной стены кустов, почти вросшая в землю. На двери висел обычный замок, но Тэхо открыл её без ключа: нажал на доску рядом с косяком, и щеколда щёлкнула изнутри. Внутри пахло пылью, мокрой тканью, старым лаком и травяным дымом. На столе лежали инструменты, фонарь, связка ключей, моток красной нити и бумажные пакеты из фотолаборатории. В углу стоял электрический чайник, рядом — чашка с трещиной.

— Сиди.

— Спасибо, но похищение без чая считается невежливым.

Тэхо бросил на стол его телефон. Не отдал — положил экраном вниз и накрыл ладонью.

— Ты вошёл за линию закрытой зоны после предупреждения. Я могу вызвать полицию.

— Вы можете. Но тогда придётся объяснить, почему парк получает голосовые без связи, а школьницы без лиц зовут людей без имени.

Тэхо посмотрел спокойно.

— Полиция запишет: актёр после съёмок употребил алкоголь, проник на территорию фестиваля, испортил имущество, заявил о призраках.

— Я не пил.

— Это будет самой слабой частью протокола.

Сону стиснул зубы. На стене за плечом Тэхо висела плотная тёмная ткань. Не занавес — скорее укрытие. Край был плохо закреплён, и из-под него выглядывал угол деревянной дощечки с выжженным слогом. Тэхо заметил взгляд Сону и шагнул в сторону, но поздно: Сону уже понял, что за тканью не одна дощечка.

Он рванулся к стене. Тэхо схватил его за рукав, но ткань сорвалась вместе с гвоздем, и за ней открылась стена табличек.

Десятки узких деревянных планок висели рядами от пола почти до потолка. На одних были имена, чётко вырезанные ножом, на других — только слоги. Некоторые треснули посередине. Несколько стали пустыми, но вокруг пустоты дерево темнело, будто буквы выжгли изнутри. Между табличками были приколоты фотографии: школьные, семейные, снимки из будок, распечатки с камер наблюдения. У многих лица расплывались серым пятном.

Сону сделал шаг, и пол под ним скрипнул.

— Что это?

Тэхо молчал.

На уровне глаз висела табличка свежее остальных. Лак ещё блестел на краях. Имя было вырезано твёрдо, без дрожи: Хаын. Рядом — фотография девушки лет восемнадцати. Она сидела на бордюре, показывала кому-то язык и держала зонтик с утками. Половина лица осталась живой: бровь, глаз, угол смеющегося рта. Вторая половина была стёрта не пятном и не царапиной. Бумага там стала пустой, белой, будто принтер никогда не знал этой части.

Сону не смог пошутить.

— Кто она?

Тэхо взял ткань с пола, но не стал закрывать стену.

— Человек, которого я не успел вывести.

— Вы их храните?

— Я их называю.

— Это не ответ.

— Лучший, который у меня есть.

Телефон на столе вдруг включился. Экран лежал вниз, но из-под корпуса пробился слабый свет. Потом прозвучал голос отца Сону, тихий, как из соседней комнаты:

— Не дай ему закрыть стену.

Тэхо побледнел. Сону кинулся к столу. Смотритель перехватил его за плечо, но Сону уже схватил аппарат. Экран показывал пустое уведомление. Длительность сообщения: 00:00. Сети по-прежнему не было.

— Он говорит со мной.

— Нет.

— Вы слышали.

— Я слышал приманку твоим голосом боли.

— Это был мой отец.

— Именно поэтому это опасно.

Тэхо вырвал телефон из его руки. На этот раз не положил на стол, а сунул себе во внутренний карман.

— На выход.

— Нет. Вы покажете мне всё.

— Я покажу тебе ворота.

Сону посмотрел на стену: на таблички, пустые фотографии, имя Хаын. Его злость начала проваливаться во что-то более холодное. Если это была декорация, она была слишком грязной для туристического спектакля: неровные гвозди, пыль на рамках, чужие волосы, застрявшие в скотче, бумажный пакет с датами на корейском почерке. Не легенда. Архив человека, который спал рядом с потерями, потому что иначе они могли исчезнуть и из дерева.

— Отец тоже здесь?

Тэхо ничего не сказал, и молчание стало ответом хуже любого слова.

— Где?

— Выйди из парка, Ли Сону.

Сону дернулся.

— Я не называл вам фамилию.

— Парк назвал.

Тэхо открыл дверь и вытолкнул его наружу. Ночной воздух пахнул в лицо запахом сырой земли. До главных ворот они шли быстро. По дороге Сону видел тёмные павильоны, мокрые лавки, аллею с красными лентами. У моста на секунду мелькнула школьная юбка. Девичий голос позвал кого-то, но имя снова выпало из мира.

У выхода Тэхо отдал телефон. Карты памяти уже не было.

— Если вернёшься один, в следующий раз парк не станет тратить на тебя голос отца. Он даст тебе роль, ради которой ты сам останешься.

— Вы думаете, я испугаюсь?

— Нет. Я думаю, ты уже испугался и теперь назовешь это решимостью.

Сону хотел ответить. Нашёл три готовые фразы — одну смешную, одну злую, одну почти достойную главного героя. Ни одна не вышла.

За воротами город снова загудел: мотороллеры, дальний сигнал светофора, музыка из круглосуточного магазина. На экране телефона появилась связь. Пять делений, десять пропущенных уведомлений и ни одного от Дэхёна.

Сону набрал его сам.

— Ты где?

— Дома. А что?

Сону остановился под фонарём у остановки. Свет был обычный, жёсткий, городской; он показывал синяк на запястье без всякого сочувствия.

— Мы договаривались. Ты должен был ждать у ворот.

Пауза длилась два вдоха.

— У каких ворот?

— Не смешно.

— Сону, я серьёзно. Я только что проснулся от твоего звонка. Мы ни о чем не договаривались.

— Ты говорил, что вызовешь полицию и мою мать.

— Звучит как я, — признал Дэхён. — Но я этого не помню.

Сону посмотрел обратно на парк. За оградой погасли последние служебные лампы. В темноте на мгновение проступили павильон, закрытая лужайка и сторожка, где на стене висели имена тех, кого нельзя было удержать камерой. В кармане завибрировал телефон: новое голосовое сообщение без отправителя, без длительности, с пустым нулем вместо времени. Сону не стал нажимать. Он уже знал, что запись может быть пустой, а голос — настоящим.

Глава 5. Незавершённая фраза

Сону не поверил Юри сразу, и это было почти прилично с его стороны. Другой на его месте сделал бы понимающее лицо, кивнул бы с осторожным сочувствием и потом смотрел так, будто перед ним человек с трещиной в голове. Сону сидел за дальним столиком кафе «Поздний дождь», держал бумажный стакан обеими руками и честно выглядел напуганным.

— То есть вы слышите мысли?

— Нет.

— Отлично. Это было бы неловко.

— Я слышу то, что человек почти сказал и не сказал.

— Это звучит не менее неловко.

Юри вытерла стол влажной салфеткой. От клубничной пенки остался розовый круг, похожий на дешёвую печать. За соседним столиком студентка в жёлтом свитере листала переписку и делала вид, что не плачет. У стойки мужчина в офисном пальто ждал кофе, поглядывая на часы. Стажёр подписывал стаканчики, нажимая маркером так сильно, что картон проминался под буквами.

— Смотрите на неё.

Сону осторожно повернулся к студентке.

— Я не хочу быть жутким человеком в кафе.

— Тогда смотрите на ложку.

— Ложка не плачет над перепиской.

Студентка стёрла слезу костяшкой пальца, набрала в телефоне: «Всё нормально» — и отправила. Пальцы у неё сжались на краю стола, а Юри услышала невысказанное, тихое и ободранное: «Спроси ещё раз. Не верь мне с первого раза».

— Она написала, что всё нормально, — сказала Юри. — А хотела сказать: «Спроси ещё раз».

Сону смотрел уже не на девушку, а на неё. Он не улыбнулся.

— Это можно угадать.

— Можно.

Юри повернулась к мужчине у стойки. Тот получил американо, автоматически кивнул и пошёл к двери. На стаканчике было написано: КИМ ДЖУНХО. У подставки с зонтиками он достал телефон, увидел сообщение и сжал челюсть. Его несказанное прозвучало сухо, как дверь, которую придержали плечом: «Не сейчас. Я не могу снова выбирать между вами».

— У него дома конфликт, — сказала Юри. — Не между ним и женой. Между двумя людьми, за которых он отвечает. Он не хочет отвечать ни за кого.

Сону вздохнул.

— Это тоже можно придумать.

— Да.

Она посмотрела на него прямо.

— Вы хотите, чтобы я придумала про вас?

Сону замер с пальцами на крышке стакана. Пластик хрустнул.

— Не обязательно.

— Тогда не просите доказательств, которые не готовы получить.

Юри не собиралась говорить жёстко. Слова сами вышли с острым краем, как всегда, когда чужой страх подходил слишком близко к её собственному. Сону отвёл взгляд к окну. За стеклом аллея у парка была серой и вымытой после дождя. Красные ленты на дереве лежали мокрыми полосами, но одна тонкая нитка на верхней ветке шевелилась против ветра.

— Я готов, — сказал он. — Просто не знаю, каким лицом.

Юри услышала не фразу под фразой, а попытку её удержать: «Пожалуйста, не смейся надо мной». Та же просьба, что тогда, у стойки. Только теперь без защитной улыбки. Она отвернулась первой.

— У вас стыд громче слов.

Сону не ответил. Кофе в его стакане дрогнул, будто стол качнулся, хотя никто его не задел.

— Это… — Он сглотнул. — Это я сказал?

— Нет.

— Но вы услышали.

— Да.

Он поставил стакан на стол и убрал руки на колени. Движение было маленьким, почти детским: спрятать пальцы, чтобы они не выдали больше, чем рот. Юри стало неприятно от собственной власти. Дар никогда не казался ей даром. Скорее чужим ключом, который кто-то вложил ей в ладонь и отказался забрать.

— Я не лезу специально, — сказала она тише.

— А если слышите?

— Делаю вид, что нет.

— Получается?

— Плохо.

Сону коротко усмехнулся, но звук не стал шуткой.

— Значит, вчера, когда я пришёл извиняться…

— Да.

— И на фестивале?

— Да.

— И сейчас?

Юри посмотрела на его стакан. Стажёр написал имя неправильно: САНУ. Ошибка была мелкой, бытовой, живой. Юри вдруг не захотела, чтобы надпись исчезла.

— Сейчас вы думаете, что я решу, будто вы смешной человек, которому нельзя доверить боль.

Сону поднял глаза.

— А вы?

— Я думаю, что вы привыкли отдавать людям смешную версию, пока настоящая стоит за кулисой и мерзнет.

Он сидел молча. На улице проехал автобус, и стекло кафе на миг заполнилось жёлтым прямоугольником света. Когда автобус ушёл, Сону снова стал виден целиком: мокрые волосы у висков, синяк на запястье, пальцы на коленях — без роли.

— Вы всегда так режете?

— Только когда просят доказательств.

— Я больше не прошу.

У стойки стажёр позвал:

— Американо для Джунхо!

Мужчина у двери обернулся. В руке у него уже был свой стакан. На выдаче стоял второй, с тем же именем: КИМ ДЖУНХО. Чернила дрогнули, расплылись и собрались в пустое пятно. Мужчина нахмурился, посмотрел на стакан в руке. Там имя тоже медленно выцветало, буква за буквой. Он провёл пальцем по картону; бумага была сухой.

— Простите, — сказал он. — Это мой заказ?

Стажёр растерялся.

— Вы же только что…

Мужчина посмотрел на Юри, на Сону, на дверь. Глаза у него были ясные, испуганные.

— Я кого-то ждал?

Невысказанная фраза в нём оборвалась на середине. Не ушла и не спряталась — её будто вырезали вместе с тем, кто должен был стоять рядом. Сону медленно встал.

— Это началось после фестиваля?

— Раньше. Просто теперь не стесняется.

Юри взяла со стойки свой телефон. Экран был чист: никаких звонков, никакой подписи, пустой журнал, аккуратный и невиновный. Чем чище выглядели доказательства, тем сильнее ей хотелось разбить аппарат о плитку.

Сону коснулся синяка на запястье.

— Тэхо сказал, что запись не удержит человека лучше, чем имя.

— Тэхо любит говорить так, будто у него есть право на чужие решения.

— Он показал мне стену.

Юри подняла голову.

— Какую стену?

Сону пожалел о сказанном сразу. Это было видно по тому, как его рот попытался собрать улыбку и не смог.

— В сторожке. Таблички. Имена. Фотографии.

Кафе вдруг стало тесным: шум молока, музыка из колонки, чужие разговоры, мокрые зонты у двери. Юри хотелось спросить, было ли там имя Хан Соён, но вопрос застрял в горле. Если Сону скажет «да», мир станет хуже. Если «нет» — тоже.

— Мне нужно домой.

— Я могу…

— Нет.

Он кивнул, не договорив. И это тоже было почти прилично.

Дом встретил Юри запахом риса, старой бумаги и лимонного средства для пола. Отец был на кухне. На плите кипел чайник, на столе лежала газета, которую он покупал по привычке и редко читал дальше заголовков. Хан Джисок не любил тишину после работы, но телевизор включал без звука: движущиеся лица в углу комнаты помогали ему не замечать пустой стул у окна.

— Ты поздно.

— Ещё нет семи.

— Значит, день длинный.

Он достал чашку из верхнего шкафа. Потом вторую. Юри увидела движение раньше, чем он осознал его сам: первая чашка — синяя, с трещиной у ручки, его; вторая — белая, тонкая, с выцветшим цветком на боку. Он поставил её рядом, открыл банку с чаем, насыпал листья в заварник и только потом заметил. Рука зависла над столом.

— Зачем ты её достал?

Отец убрал белую чашку обратно в шкаф.