Не влюбляйся под седьмым фонарём

Дома он включил старый ноутбук, который гудел так, будто внутри работал маленький завод. На столе лежали распечатки кастингов, банка с монетами и приклеенная скотчем фотография отца у каскадерской площадки. На снимке отец смеялся, повернувшись не к камере, а к кому-то за кадром. Сону с детства ненавидел эту деталь: важный человек всегда стоял не там, где его можно увидеть.

Он открыл папку «Пробы». Видео шли по датам: на первом он был моложе на четыре года и делал вид, что не боится камеры; на втором плакал по команде; на третьем признавался в любви, пока режиссёр за кадром просил: «Меньше лица». Потом был дубль, где он споткнулся, все засмеялись, и кастинг-директор сказала: «Вот это оставим, ты смешной».

Сону перемотал, но смешок из записи всё равно остался в комнате. На стекле окна отражались стол, лампа и его плечи. Он взял чёрный маркер, которым обычно подписывал папки, и провёл линию прямо по отражению своего лица. Потом вторую. Третью. Чернила легли неровно, оставляя просветы там, где свет лампы бил сильнее.

В комнате стало странно спокойнее. Стол был. Лампа была. Фотография отца была. А лица Сону в окне почти не осталось.

— Ну? — сказал он пустой квартире. — Заметили?

Холодильник щёлкнул. Сосед за стеной рассмеялся над шоу. Телефон не загорелся, и Сону бросил маркер на стол.

В нижнем ящике лежали кассеты отца — старые, с подписями разными почерками. Мать хотела выбросить их два года назад, когда сказала, что человек, который ушёл, не должен занимать полку. Сону забрал коробку себе. Не из преданности, а из злости: если отец и правда бросил их, пусть хотя бы его голос оставался уликой.

Он вставил кассету в плеер. Пластик щёлкнул, лента зашуршала. На записи отец объяснял кому-то, как падать с лестницы без перелома. Голос звучал живо, близко, с той лёгкой насмешкой, которую Сону иногда ловил у себя и ненавидел.

— Не держи локоть жёстко, — говорил отец. — Зритель любит правду, но платить за неё костями не обязан.

Сону усмехнулся. Потом плёнка треснула помехой. Голос отца исчез на три секунды и вернулся другим — ниже, ближе к уху, без шума площадки.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Сону дернулся так, что стул ударился о стену. Плеер продолжал крутить ленту; на записи снова слышались люди, команды, чужой смех. Отец говорил про страховочный мат, как будто ничего не случилось. Сону нажал стоп, перемотал назад и включил снова.

— …локоть жёстко. Зритель любит правду, но платить за неё костями не обязан.

Помеха снова прошла по комнате.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Сону остановил запись и долго сидел, не двигаясь. В горле пересохло. Он знал эту кассету наизусть. Там не было этой фразы. Там отец шутил про мат, потом кто-то ронял стойку, потом запись обрывалась. Он слушал её в четырнадцать лет, в семнадцать, в двадцать один, когда решил бросить учёбу и идти в актёры, хотя мать неделю разговаривала с ним через закрытые двери. Фразы не было.

Телефон на столе завибрировал. Экран светился без номера: не «неизвестный», не «скрытый», не набор цифр, а пустая строка, будто звонило место, где номеру некуда было встать. Сону взял трубку не сразу. Плеер под пальцами был тёплым, а за окном, перечеркнутым чёрным маркером, город отражался кусками: лампы, мокрые крыши, красный огонёк с вышки.

Звонок оборвался. На экране появилось уведомление о пропущенном вызове без номера, и через секунду телефон зазвонил снова. Сону ответил.

Сначала он услышал дыхание. Не человеческое — плёночное, с лёгким шорохом, как между словами на старой кассете. Потом голос отца произнёс:

— До конца фестиваля.

Сону зажал телефон крепче.

— Кто это?

— Найди седьмой фонарь, сын.

Он мог бы бросить трубку. Мог бы решить, что это розыгрыш, монтаж, вирусная реклама фестиваля. Но голос сделал маленькую вещь, которую не знали чужие люди: на слове «сын» он чуть выдохнул через нос, будто хотел засмеяться и не разрешил себе. Так отец говорил только дома, когда мать делала вид, что не слышит их ночные разговоры на кухне.

— Отец?

В трубке щёлкнуло. Где-то вдали прозвенел старый механический аппарат.

— Меня вырезали, — сказал голос. — Но имя ещё держится. Найди фонарь.

— Где ты?

— Там, где свет делает людей главными.

Связь пропала. Сону не опускал телефон, пока экран не потух. Потом встал, подошёл к окну и провёл пальцем по чёрной линии на стекле. Маркер размазался. В отражении у него не было глаз.

Он набрал Дэхёна. Тот ответил после второго гудка.

— Если ты опять про философию массовки, я сплю.

— У меня кассета заговорила.

Пауза вышла слишком длинной.

— Ты ел?

— Дэхён.

— Понял. Не ел. Что значит заговорила?

Сону пересказал не всё. Он не сказал, как отец произнёс слово «сын»: такие детали, если отдать их скептику, становятся симптомом. Он сказал про фразу, звонок и седьмой фонарь. Дэхён молчал дольше обычного, и это молчание было хуже любой насмешки.

— Завтра принеси кассету.

— Ты думаешь, я спятил?

— Я думаю, у старых плёнок бывают дефекты. У людей, которые весь день снимались под искусственным дождём, тоже. Но фразу надо проверить.

— А звонок?

— Телефон тоже принеси.

— Ты умеешь утешать так, что хочется лечь в морг и доказать тебе обратное.

— Отлично. Если ляжешь, не романтично оборачивайся.

После звонка стало хуже. Дэхён не поверил, но не высмеял. В этом была его особая жестокая забота: он оставлял двери открытыми именно настолько, чтобы в них мог войти страх.

Сону почти не спал. Под утро он снова включил кассету, и фраза осталась. Потом он повторил её вслух — не специально, просто проверяя, как она ложится на язык.

— Сын, я не бросал тебя. Меня вырезали.

Голос вышел отцовским. Не похожим — тем же. Сону замер с открытым ртом. В комнате не было никого, кто мог бы испугаться за него. Он произнёс фразу ещё раз, уже своим голосом, хриплым после бессонной ночи, потом снова отцовским. Разница была не в тембре: внутри горла будто открывалась чужая привычка держать боль.

Он закашлялся, пока глаза не заслезились. На столе под чашкой лежал лист с номером Юри, переписанный по памяти. Сону не знал, почему думал о ней именно сейчас. Возможно, потому что строка на её ноутбуке тоже говорила про седьмой фонарь. Возможно, потому что она смотрела так, будто знала: красивые совпадения не бывают подарками.

Кафе «Поздний дождь» открылось в девять. Сону пришёл к десяти, когда можно было надеяться, что утренний поток схлынет. По дороге он купил внешний накопитель: ноутбук он оплатить сразу не мог, а прийти с пустыми руками казалось ещё одной ролью — бедный обаятельный виновник просит снисхождения.

Колокольчик над дверью звякнул. Юри стояла за стойкой. Волосы были собраны карандашом, под глазами лежали тени, на рукаве чернела точка кофейного сиропа. Она подняла взгляд, и лицо её закрылось до последней черты.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не сказал.

— Поэтому экономлю время.

— Справедливо. Но я принёс компенсацию первой степени. — Он поднял пакет. — Накопитель. Не ноутбук, но уже предмет, который не проливает кофе.

— Мне не нужны ваши предметы.

— Тогда расписка. Нотариально не заверена, но написана человеком с трагической финансовой перспективой.

Он положил пакет на край стойки. Юри не взяла. За её плечом стажёр подписывал стаканчики; маркер скрипел по картону. У окна сидела девушка с клубничным латте и смотрела в телефон так, будто пыталась вспомнить пароль от собственной жизни.

Сону заметил на стойке телефон Юри. Экран был чёрным, но в стекле отражался баннер фестиваля за окном: шесть фонарей и пустое место над мостом, которое художник, видимо, оставил для слогана. Или не для слогана.

— У вас вчера тоже был звонок? — спросил он тихо.

Юри не изменилась лицом. Только пальцы на крышке стакана сжались.

— Что?

— Без номера.

Она медленно положила крышку.

— Откуда вы знаете?

Сону достал телефон и открыл журнал вызовов. Пустая строка. Пропущенный. Входящий. Без цифр, без имени, без возможности перезвонить. Юри смотрела на экран, потом взяла свой телефон со стойки. На нём было такое же уведомление, только подпись другая. Он не успел прочитать полностью: увидел первую букву, и Юри резко перевернула аппарат экраном вниз. Но этого хватило. Подпись была не номером и не контактом, а словом, от которого у неё на лице исчезла вся защита, кроме злости.

— Кто звонил вам? — спросила она.

Сону хотел пошутить: сказать про коллекторов из загробного мира или про агента, если бы тот существовал. Рот даже начал подбирать улыбку, но улыбка не собралась.

— Отец.

Юри смотрела на него так, будто каждое слово нужно было держать пинцетом.

— Ваш отец жив?

— Для документов — да. Для семьи — ушёл. Для кассеты с прошлой ночи… — Он остановился. — Я не знаю.

Её взгляд дрогнул на слове «кассета». Внутри у Сону поднялась прежняя привычка: сделать себя удобным, смешным, неопасным. Отдать ей лёгкую версию, чтобы не выгнали. Он даже почувствовал, как лицо готовится к роли, но Юри чуть наклонила голову, и в этот момент он понял: она слышит не улыбку. Она слышит то, что он сам не произнёс. «Пожалуйста, не решай, что я смешной».

Юри моргнула. Быстро, почти незаметно, как человек, который наткнулся не на реплику, а на открытую рану и впервые не знает, куда деть руки. Сону выпрямился. Пакет с накопителем остался между ними на стойке.

За окном ветер дернул фестивальный баннер. Красные ленты у дерева вытянулись к аллее, будто кто-то за невидимой оградой тянул их на себя. В кафе пахло кофе, мокрыми пальто и клубничной пенкой. На стаканчике у выдачи имя клиента расплывалось чёрным пятном, хотя картон был сухим. Юри увидела это тоже и уже не сказала ему уходить.

Глава 3. Фестиваль начинается после дождя

Миджин поставила телефон между собой и лицом Юри так близко, что в чёрном стекле отразились сразу две Юри: настоящая — с усталым взглядом и пятном кофе на манжете, и сглаженная камерой — с мягкой кожей и почти терпимым выражением. За их спинами гудел вход в парк Ёнхва: бумажные фонари под аркой, киоски с токпокки, сладкие хоттоки, пластиковые дождевики с сердцами и баннер фестиваля, хлопающий на ветру: «НАЙДИ СВОЙ СВЕТ».

— Скажи: «Я не верю в судьбоносные встречи», — попросила Миджин.

— Я не верю в судьбоносные встречи.

— Не как судебный эксперт. Чуть живее.

— Я не верю в судьбоносные встречи и имею по этому поводу доказательную базу.

— Прекрасно. Подписываю: «Девушка, которая ненавидит романтику, идёт в самое романтичное место Сеула». Миллион просмотров, если ты по дороге кого-нибудь оскорбишь.

Юри поправила ремень сумки. Внутри лежал повреждённый ноутбук, блокнот с правками для веб-дорамы и телефон, который с утра показывал пустой журнал вызовов. Вчерашняя подпись исчезла не стеревшись, а так чисто, будто её никогда не было. Только Юри помнила, как на экране стояло слово: «Мама».

— Я не иду ради твоего ролика.

— Конечно. Ты идёшь, потому что таинственный звонок без номера, седьмой фонарь, странный актёр с виноватыми глазами и исчезающие имена на стаканчиках. Но ролик делает это монетизируемым.

— Не снимай звонок.

— Я не снимаю звонок. Я снимаю атмосферу.

— Атмосфера в Ёнхва ест людей по краям.

Миджин опустила телефон на пару сантиметров. Она умела не превращать чужой страх в контент, пока страх смотрел прямо на неё, и это было редким проявлением её доброты.

— Ты сейчас шутишь?

Юри посмотрела на арку парка, на бумажные фонари — красные, белые, золотые. Днём они казались сувенирными, но к вечеру внутри каждого загоралась маленькая круглая жизнь, и туристы тянулись к ней, как к обещанию, которое можно купить за несколько тысяч вон.

— Хотела бы.

У турникетов толпились пары. Девушка в белом кардигане поправляла парню воротник, двое школьников привязывали к стенду бумажное желание, блогеры разворачивали мини-штативы. Камеры, телефоны, кольцевые лампы — весь вход мерцал маленькими экранами, будто город принёс сюда запасные глаза.

Юри сделала шаг за арку, и связь на телефоне просела с пяти делений до двух. Потом снова поднялась. На миг появилась строка «нет сети», но уведомления продолжали приходить: реклама фестиваля, сообщение от продюсера, три голосовых от Миджин, записанные пять минут назад и уже забытые самой Миджин.

— Видишь? — прошептала Юри.

— Вижу, что ты делаешь лицо, которое набирает просмотры лучше любого фильтра.

— Миджин.

— Ладно. Сниму только общий план.

Миджин подняла камеру не к Юри, а к аллее, и парк будто принял это за команду. Музыка с ближайшей сцены стала тише, хотя колонка не выключалась. Люди разошлись по дорожкам не хаотично, а слоями: пары ближе к фонарям, семьи к лавкам с едой, одиночки вдоль ограды, где их легче было не заметить. В воздухе пахло мокрой бумагой, жареным перцем и молодой травой. Ветки над дорожкой качнулись в одну сторону, открывая вид на мост Первого Дождя.

Мост был темнее, чем на афишах. Над ним пока не горело ничего, кроме обычных гирлянд, но тело Юри узнало место раньше памяти: большой палец заныл там, где пятнадцать лет назад держал чужую ладонь.

— Нам туда не надо.

— Нам надо к павильону. Это рядом, но не туда. Почти не туда.

— У тебя выдающийся талант успокаивать через ложь.

— Это блогерская этика.

Телефон Юри завибрировал. Она дернулась, но на экране было сообщение от неизвестного номера: «Я у павильона. Это Сону. Не пугайтесь. Хотя поздно, да?» Миджин вытянула шею и прочитала быстрее, чем Юри успела закрыть экран.

— Это тот самый кофе-убийца?

— Не называй людей по функции.

— Ты называла его катастрофой на ногах.

— Это было точнее.

Сону стоял у павильона Шести Фонарей, под вывеской с картой фестиваля. В ухе у него был один наушник; он снял его, как только увидел Юри, будто его поймали не на музыке, а на разговоре с невидимым человеком. Куртка была та же, серая, только высохшая. В руках — папка, телефон и бумажный пакет с логотипом мастерской ремонта техники.

— Я не преследую вас, — сказал он вместо приветствия.

— Плохое начало для человека у парка после звонка без номера.

— Согласен. Переформулирую: я пришёл сюда, потому что голос моего отца в наушнике сказал: «До павильона, потом к мосту». Это звучит хуже?

Миджин медленно подняла камеру, но Юри отвела объектив ладонью.

— Не снимай.

— Я снимаю доказательства.

— Ты снимаешь чужой приступ.

Миджин обиделась, но камеру опустила. Сону посмотрел на павильон. Внутри стояли шесть больших фонарей на деревянных рамах. Днём они были декоративными, с надписями для туристов: «Первая встреча», «Неловкий жест», «Недосказанная фраза», «Ссора», «Возвращение», «Первый поцелуй». Рядом фотографировалась пара; парень держал девушку за плечи, она смеялась в объектив чужого телефона.

— Надписи новые? — спросил Сону.

— Фестиваль каждый год придумывает способ брать деньги за одно и то же.

— Нет. Я был здесь в прошлом году. Там были обычные пожелания: здоровье, удача, экзамены, любовь без долгов по кредитам.

Юри взглянула на деревянную раму первого фонаря. Кистью было выведено: «Первая встреча». Краска казалась свежей, но в трещинах дерева лежала старая чернота, будто надпись не нанесли, а откопали.

Из ближайшей аллеи донеслись аплодисменты. Девушка с букетом стояла перед парнем на колене, у сцены юноша взял микрофон у ведущей, в другом конце площадки кто-то развернул плакат: «Ты моё чудо». Ещё одна пара замерла у дерева с красными лентами, и парень достал коробочку с кольцом. Все признания начались почти одновременно.

— Это рекламная акция? — прошептала Миджин.

Юри слушала не слова. Слова были разные: люблю, останься, начнем сначала, я понял, я ждал, я боялся. Под ними шли недосказанные фразы, нестройные, живые, человеческие: «Скажи да, иначе я развалюсь»; «Я не уверена, но все смотрят»; «Пожалуйста, пусть это будет красиво»; «Не называй его по имени». Последняя фраза резанула сильнее остальных. Юри обернулась и увидела у дерева пожилую женщину без пары, без камеры, без улыбки. В руках у неё был бумажный фонарь без желания и имени. Женщина смотрела на павильон так, будто пришла не на праздник, а к могиле, где теперь продавали сладости.

Сону шагнул ближе к Юри.

— Вы тоже это слышите?

— Что именно?

Он коснулся наушника в ладони.

— Отец сказал: «Не стой под светом, когда они смотрят».

Юри не успела ответить. Блогеры одновременно подняли камеры, и дождь начался ровно в этот миг: не мелкий, не случайный, не тот, который собирается минутами в запахе воздуха. Он появился, как включённая система орошения. Капли падали мягко и часто, но не портили плакаты, не гасили микрофон, не размазывали тушь на лицах девушек, которые плакали перед объективами. Бумажные фонари не намокали. На красных лентах вода собиралась круглыми точками и не стекала.

— Свет идеальный, — ахнула Миджин.

— Миджин.

— Я знаю, знаю. Но посмотри.

Юри не хотела смотреть и всё равно посмотрела. Павильон Шести Фонарей вспыхнул изнутри: первый дал тёплый жёлтый круг, второй — мягкий свет с розовым краем, третий дрогнул, будто внутри кто-то удержал недосказанное слово. Четвёртый зажегся резче остальных, красным надломом, пятый стал белым, похожим на открытую дверь, шестой разгорелся медленно, до золотой глубины. Толпа выдохнула. Кто-то закричал от восторга. Телефоны повернулись к павильону, и на экранах огни выглядели ещё ровнее, чем вживую.

Внутри у Юри всё стало холодным и тонким.

— Не надо, — сказала она.

Сону услышал не смысл, а тон, и повернулся к ней.

— Что?

За мостом, над тёмной водой, на долю секунды возник седьмой свет. Не фонарь, не предмет — только круглая бледность в месте, где не было крепления. Любой другой назвал бы это бликом, ошибкой линзы, отражением рекламного дрона, но Юри увидела золотое дно, хрупкие рёбра, дорожку света на воде и руку, которой больше не было.

Она схватилась за край стойки с картой фестиваля. Пластик больно впился в ладонь. Сону потянулся к ней, но остановился на полпути, будто вспомнил: помощь тоже может выглядеть как сцена. Это остановленное движение удержало её лучше, чем прикосновение.

— Юри? — Миджин наконец опустила камеру. — Ты белая.

— Мы уходим.

— Подождите, — сказал Сону. — Если это было то же самое…

— Мы уходим сейчас.

Но путь к выходу уже изменился. Люди стояли плотнее, чем минуту назад. Пары обнимались под дождём, блогеры комментировали прямые эфиры, ведущая на сцене кричала о чуде фестиваля. В толпе кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то повторял: «Это знак», и слово прилипало к мокрому воздуху.

Погасла первая гирлянда. Следом вторая. Через аллею прошёл мужчина в тёмной форме смотрителя — высокий, сухой, с фонарём в руке и длинным шестом для обслуживания ламп. Он двигался не против толпы, а сквозь неё: люди отступали до того, как успевали заметить его плечо. В другой руке у него был аварийный выключатель — красная коробка с кабелем, вырванным из щитка.

— Фестиваль закрыт.

Голос был негромким, но микрофоны вокруг поймали его и разнесли по площадке с лёгким треском.

— Эй! — крикнул ведущий. — У нас разрешение до десяти!

Мужчина поднял шест и ударил по линии ламп над павильоном. Стекло хрустнуло, ещё одна гирлянда погасла, и толпа завопила уже не от восторга. Миджин автоматически подняла камеру.

— Не снимайте, — сказал смотритель.

— Это общественное место.

Он оказался рядом с такой скоростью, что Юри не увидела перехода. Только что он был у щитка, теперь стоял перед Миджин. Шест скользнул вниз и выбил камеру из её рук не сильным ударом, а точным нажимом по ремню. Камера упала в мокрую траву.

— Вы что делаете?! — Миджин кинулась за ней.

Сону шагнул вперёд.

— Не трогайте её вещи.

Смотритель повернул к нему лицо. Черты были жёсткими, глаза — не злыми, а уставшими от чужой глупости. На бейдже темнело имя: Кан Тэхо.

— Ты уже слышал звонок? — спросил он.

Сону замолчал. Юри почувствовала, как вопрос прошёл между ними и сел точно в рану.

— Кто вы? — спросила она.

Тэхо посмотрел на неё. Его взгляд на секунду задержался на её запястье, будто там всё ещё была красная лента из детства.

— Человек, который портит романтику до того, как она начнёт убивать.

Он схватил ближайший бумажный фонарь с рамы, сорвал его и бросил в лужу. Туристы ахнули. Огонь внутри не погас: горел под дождём, под тонкой бумагой, в воде, как жёлтое око. Тэхо наступил на фонарь каблуком. Бумага хрустнула, свет дернулся и исчез. У дерева с лентами пожилая женщина зажала рот ладонью.

— Уходите. Все. Парк закрыт.

— Вы знаете про седьмой фонарь, — сказала Юри.

Он даже не моргнул.

— Его нет.

— Тогда почему вы испугались?

— Я не испугался. Я успел.

Сону поднял камеру Миджин. Корпус был цел, но экран не включался. Миджин смотрела на Тэхо так, будто готова была вцепиться ему в лицо.

— Вы разбили мою камеру.

— Я разбил дверную ручку, за которую вы уже потянулись.

— Это угроза?

— Это инструкция.

Юри сделала шаг к нему. Дождь не попадал ей в глаза. Он падал вокруг, по волосам и плечам, но лицо оставалось почти сухим, и от этого стало хуже.

— Моя мать исчезла здесь. Пятнадцать лет назад. После света над мостом.

Сону резко повернул голову к ней. Миджин перестала дышать. Тэхо молчал, и недосказанная фраза от него не пришла. Вообще ничего. Юри слышала чужие страхи в толпе, восторг, злость, желание выложить запись первой, но от Тэхо шла только плотная тишина, как закрытая дверь из металла.

— Вы знаете, что это было.

— Знаю, что будет, если вы останетесь.

— Не решайте за меня.

— Уже поздно для мягких советов.

Сону встал рядом с Юри, не касаясь её рукава.

— Нас обоих позвали сюда. Голоса родителей. Вы понимаете, что это значит?

— Да. Значит, парк нашёл, чем вас купить.

Сону побледнел. Юри почувствовала общий гнев раньше, чем успела его обдумать. Не доверие — нет. Доверие было медленным и требовало проверок. А злость оказалась мгновенной: на Тэхо, на его спокойствие, на то, что он говорил о матерях и отцах как о приманке, хотя сам явно знал больше, чем имел право скрывать.

— Если вы знаете, как вернуть их имена, говорите.

— Идите домой.

— Это не ответ.

— Это шанс.

Тэхо развернулся и снова ударил шестом по линии ламп. Павильон погрузился в полумрак. Шесть фонарей внутри больше не горели, но Юри видела на бумаге тёмные круги, будто свет оставил ожоги.

Людей вытесняли к выходу охранники. Ведущий спорил с организаторами. Девушка в белом кардигане плакала над промокшим букетом, а парень с кольцом растерянно спрашивал, что он собирался сказать. У дерева с красными лентами пожилая женщина исчезла. На траве остался её фонарь без имени.

Миджин наконец включила камеру. Экран мигнул, показал рябь, потом чёрный силуэт Тэхо вместо лица. Не размытое изображение, не засветку — фигуру без черт, вырезанную из кадра.

— Юри, — прошептала она. — Посмотри.

Но Юри смотрела не на экран. Над мостом уже не было седьмого света — только мокрые перила, тёмная вода и пустое место, которое умело ждать.

— Он скрывает путь, — тихо сказал Сону.

Юри не знала, был ли это выводом или желанием. Но услышала под его словами другое, несказанное, больное: «Если это шанс вернуть отца, я не позволю ему отнять его». В ней самой звучало то же самое, только с другим именем.

Они вышли из парка вместе — Юри, Сону и Миджин с мокрой камерой в руках. За воротами дождь сразу стал обычным: холодным, неровным, неприятным. Он заливал экран телефона, пачкал обувь, приклеивал волосы к вискам. Настоящий дождь не заботился о том, как человек выглядит.