По ту сторону реки. Почему все рождаются, живут и умирают? (Книга первая из цикла «По ту сторону»)

Синий дед медленно поднял лапу, приглашая Тома приблизиться. Его движения были просты и в то же время словно полны необъяснимого величия, словно перед ним был не испуганный ежонок, а давно ожидаемый гость.

Том с интересом разглядывал старца. Дедушка стоял, озаренный последними лучами заката, и каждая морщинка на его мордочке складывалась в мягкие складки, будто приглашая довериться. В его взгляде, лишённом и тени осуждения, читалась бездна мудрости и светилась такая доброта, что даже ночные тени вокруг него казались теплыми. А его молчание было утешительным — не пустым, а наполненным тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто познал истинную суть жизни.

Перед сияющей фигурой старца Том внезапно ощутил странную ясность. Время замедлило свой бег. Он слышал, как за спиной шелестит листва, чувствовал вечернюю прохладу на своих иголках, улавливал слабый запах дыма от потухшего костра — и всё это сливалось воедино, словно границы между ним и миром растворились.

Внутренний монолог, обычно цепляющийся и непрерывный, смолк и распустился. Обрывки переживаний, тревог и образов теперь просто плыли в его сознании, как осенние листья по воде. Он не цеплялся за них и не гнал прочь — лишь тихо наблюдал, как они проплывают мимо. Взгляд его, очистившийся от внутреннего шума, с новой остротой воспринял мир: он видел, как ветер обдувает колючки старца, как мерцают звёзды в его глазах-озёрах, как поднимается и опускается его грудь в неторопливом дыхании.

В этом состоянии не было ни страха, ни вопросов. Лишь тишина, наполненная всем сразу — далёким уханьем совы, ровным биением собственного сердца, твёрдой опорой земли под лапками. Словно он вдруг вспомнил что-то невероятно важное, что всегда знал, но позабыл в повседневной суете.

А Дедушка всё так же молчал. И это молчание было не отсутствием слов, а их глубочайшей сутью — бездонной, как лесное озеро в предрассветный час.

— Я тебя ждал, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до Тома, смешавшись с шелестом листьев.

Том почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Этот старый еж, должно быть, и был легендарный дедушка Зодя.

— Здравствуйте, — ответил Том.

Старик ответил едва заметным кивком, и в этот момент из соседнего домика выскочила Зося. Ее синие узоры вспыхнули в темноте, когда она стремительно подбежала к старцу и начала что-то оживленно объяснять, жестикулируя лапками. Том разглядывал девочку, по-прежнему ощущая внутреннюю безмятежность, но что-то изменилось с ее появлением, Том почувствовал, как реальность снова собирается в привычные формы. Но где-то в глубине, там, где раньше жило ожидание и внутренний поиск, теперь мерцало новое знание — тихое, как свет светлячка в кустах.

Дедушка Зодя выслушал внучку, затем поднял лапу и погладил ее по лбу с любовью.

Зося тут же преобразилась. Она весело подпрыгнула, ее глаза заблестели, и, прежде чем Том успел опомниться, она уже схватила его за лапу и потащила к уютному домику с тёплым светом в окошках. Ее родители ждали на пороге, их раскрашенные силуэты вырисовывались на фоне золотистого свечения изнутри.

Том оглянулся через плечо. Дедушка Зодя все еще стоял на поляне, его глаза продолжали светиться в темноте, провожая их долгим, задумчивым взглядом.

Домик родителей Зоси оказался уютным с открытой верандой, где ветер играл плетёными занавесками из лозы. Внутри вместо кроватей висели гамаки. Один гамак повесили и для Тома.

— Что ты говорила обо мне дедушке? — Том ухватился за край своего гамака, пытаясь удержать равновесие.

Зося замялась, словно не хотела отвечать.

— Я сказала… — она провела лапкой по плетёной сетке, — …что ты, скорее всего, будешь синим. Как мы.

— И что это означает?

Зося не ответила, она ловка забралась в свой гамак, отвернулась в противоположную сторону. Ёжику показалось, что она быстро уснула.

Он с трудом забрался в гамак, тот пах дымом старых костров и чем-то ещё — может, целебными травами, может, краской, которой покрывали Ёжики свои тела. После долгих бесплодных попыток улечься на спину, он сдался и перевернулся на живот.

Через сетчатое дно гамака он видел листья, занесённые ветром, отблеск луны на посуде у стены, тени, пляшущие от ночного светильника.

Где-то снаружи завыл ветер, и гамак слегка закачался, будто невидимое существо решило убаюкать чужака. Том уткнулся носом в грубую ткань, вдыхая этот странный запах — запах чужого дома, и стал засыпать.

Ёжику приснилось, что он видит красивых маленьких зверят, похожих на лошадок, но без грив. Их гладкие шеи изгибались благородными линиями, а шерсть переливалась перламутром в лунном свете. Ему объяснили, что это боги и у них есть очень большая магическая сила, но сейчас они в теле этих животных, и поэтому беспомощны. Тому сказали сворить из них суп. Чугунный котел уже булькал на огне, он несколько раз замахивался большим ножом на лошадок, но не мог их убить. Он не представлял, как может проткнуть их плоть ножом. Лошадки смотрели на него мудрыми, печальными глазами, потом гордо отвернулись. Ёжика поразили эти глубокие, но полные печали глаза. Он подумал, что в следующей жизни он хочет стать такой маленькой, мудрой, но гордой лошадкой.

Сон рассеялся с первыми лучами солнца. Гамак Зоси был пуст — она уже ушла. Её братьев также не было видно. Том с трудом выбрался из неудобного ложа, все тело ныло от ночных мучений.

На улице его встретили трое местных жителей. Увидев Ёжика, они испуганно отпрянули. Один даже бросился бежать, захлопнув за собой дверь дома с таким грохотом, что с крыши посыпались сухие иголки и мох.

Том остался стоять один посреди чужой деревни, чувствуя себя незваным гостем. Где-то в глубине души еще теплился образ тех печальных глаз, будто напоминание о чем-то очень важном, что он не смог понять во сне.

Зося внезапно появилась перед Томом, ее синие узоры казались ярче в утреннем свете и словно обновленными, завитки вились несколько иначе, не как вчера.

— Дедушка хочет знать, что тебе сегодня приснилось, — сообщила она без предисловий, взяв его за лапку.

Том удивленно пожал плечами, но послушно последовал за ней к старой хижине, крытой мхом. Зося остановилась у порога, жестом показав, что ему следует войти одному.

Внутри пахло сушеными травами и древесной смолой. Дедушка Зодя сидел в кресле-качалке, его синие иглы мягко переливались в полумраке. Взгляд старца был устремлен куда-то вдаль, будто он видел нечто за пределами стен.

— Доброе утро, — осторожно поздоровался Том. — Вы хотели меня видеть?

— Доброе утро, сынок, — отозвался старец, не меняя положения. — Садись.

Он указал на низенькую табуретку рядом.

— Расскажи, что видел во сне сегодня, — попросил дедушка, и в его голосе не было вопроса — лишь тихое повеление.

— А разве это так важно? — садясь на предложенное сидение, невольно вырвалось у Тома.

Молчание стало ему ответом.

Он начал рассказ, и по мере повествования для Тома воздух в хижине словно сгущался. Дедушка слушал не шелохнувшись, лишь изредка моргая, будто фиксируя каждую деталь.

Когда Том закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом качалки. Затем старец медленно поднялся, опираясь на резной посох, подошел к дубовому шкафу и достал из глиняного кувшина синий камешек, гладкий, будто обточенный морскими волнами.

— Возьми, — просто сказал он, протягивая камень Тому.

Не объясняя ничего, дедушка вернулся в кресло и вновь начал раскачиваться, его глаза снова устремились в невидимую точку.

Том встал, зажав в лапке неожиданный дар, и направился к выходу. У двери он задержался, обернувшись — но старец уже словно его не замечал.

Том сделал шаг назад.

— А разве так важно, что мне приснилось? — снова спросил он.

Дедушка Зодя перестал качаться. Его темные глаза, глубокие как лесные озера, пронзили Тома.

— Почему ты не выполнил приказ? — голос старца звучал мягко, но в нем чувствовалась стальная твердость. — Тебе же сказали сварить суп из тех лошадок.

— Я… я не смог их убить, — прошептал Том, опуская взгляд. Его лапки сжались в кулачки.

— У тебя был выбор?

— Нет, — Том покачал головой, — мне нужно было это сделать. Я даже не думал, что можно отказаться. Но когда взял нож и занес его… просто не смог.

Дедушка наклонился вперед, его тень удлинилась по полу.

— Значит, ты также не сможешь убить врага, который нападет на твою деревню?

Том замолчал. В груди что-то болезненно сжалось.

— Не сможешь, — сам ответил пожилой еж. — В последний момент ты опустишь оружие.

— Они же живые! — вырвалось у Тома. — У них есть родители, они хотят жить… никто не хочет, чтобы их дети…

— Вот и я говорю, — перебил дедушка, — воином тебе не быть.

Том понуро побрел к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Почему расстроился? — донесся голос старца.

— Вы сказали, что мне воином не быть…

— А ты хотел им быть?

Том замер.

— Я… никогда об этом не думал.

— Тогда почему огорчился? Если б я сказал, что поваром тебе не быть — а это тоже правда — ты бы тоже расстроился?

— Да, — честно признался Том.

— Почему?

— Не знаю… Просто если я для чего-то не гожусь, если я не такой, как все…

— Но воин — он разве «как все»? И повар тоже, — мягко заметил дедушка.

Тишина.

— Ты не выполнил приказ, — напомнил старик.

— Вы считаете, это была моя ошибка? — Том обернулся, в его глазах стояли слезы.

— Почему ты его не выполнил?

— Я не мог! — выдохнул Том. — Они живые! Я просто… не смог!

Дедушка медленно поднялся, его посох глухо стукнул по полу.

— Как думаешь, что было бы с тобой, если б сон продолжился? Ты получил задание — и не выполнил.

Том сглотнул.

— Тем, кто дал приказ… это бы не понравилось. Они не ожидали, что я могу ослушаться… что вообще можно потерпеть неудачу в таком простом деле.

— И?

— Меня бы наказали. Заставили сделать силой. А если б я и тогда отказался… изгнали бы. Или… убили.

Старый еж подошел ближе. Его дыхание пахло травами и чистым пространством.

— Зная это… если б вернулся назад — смог бы сварить тот суп?

— Нет, — твердо ответил Том.

— Почему?

— Не смог бы убить их.

— И о чем это говорит?

Том опустил плечи:

— Наверное… я слабак.

Дедушка вдруг громко стукнул посохом об пол!

— Так ты берешь на себя ответственность! Не делаешь то, что против твоего сердца, зная последствия! И это — слабость?! — его голос гремел, но глаза не казались рассерженными.

Том вздрогнул, широко раскрыв глаза.

— Значит… это плохо, что я не сделал, что должен был? — растерянно пробормотал он.

Дедушка воздел лапку:

— Вопрос в другом, внучек. А должен ли ты был это делать?

Последние слова повисли в воздухе, наполненном ароматом сушеных трав и мудростью веков.

Том вышагнул на солнечный свет, чувствуя, как мир вокруг потерял четкие очертания. Его мысли путались, как спутанные лесные тропы после дождя.

Зося тут же очутилась рядом.

— Ну как? Что сказал дедушка? — ее голос звенел, как ручей в весеннем лесу.

Том молча разжал лапку. На бархатистой подушечке лежал камушек — маленький, но удивительно глубокого синего цвета, будто в нем заключили кусочек неба над головой.

— Ура! — вскрикнула Зося, и, прежде чем Том опомнился, ее теплые лапки уже обнимали его шею. — Ты тоже синий!

Она отпрянула, схватила его за лапку и потянула за собой, ее голос ликовал:

— Пойдем! Наши художники тебя разрисуют!

Том покорно последовал, все еще ощущая во рту привкус неразгаданной тайны.

Глава 4. Первый рисунок

«Как иллюзия, как сон, как пузырь, как тень…

Ум предшествует всем явлениям, ум их создает.»

— Дхаммапада

Зося уверенно вела Тома сквозь деревню, солнце играло на синих узорах её спины.

На главной площади внимание Тома привлек одинокий ёж. Он сидел неподвижно, неотрывно глядя на камень перед собой — обычный серый булыжник, который, однако, казался для него целой вселенной. Его неподвижность контрастировала с суетой деревни, словно кто-то на мгновение остановил время вокруг этого существа.

— Родя! Тодя! — звонко окликнула Зося своих братьев, которые брели в противоположном направлении с мешочками, набитыми чем-то звенящим. — Вы куда?

— К реке! В камушки играть! — ответил Родя, встряхивая своим мешочком. Внутри зашуршала галька. — Пойдем с нами!

— Не могу! — Зося гордо выпрямила спинку. — Тому сейчас рисунок делать будут!

Родя и Тодя задумались, видимо над тем, стоит ли продолжать свой путь к реке или посмотреть какой рисунок будут делать Тому. Но решили продолжить свой путь к намеченной цели.

Том обернулся. Тот странный ёж на площади даже не пошевелился, его взгляд по-прежнему был прикован к камню. Казалось, он ждал, когда булыжник заговорит.

Они миновали последние дома, окружавшие просторную песчаную поляну. Дом художников стоял на отшибе, у самой границы деревяных домов.

— Вот мы и пришли! — объявила Зося, и её голос прозвучал торжественно, как будто они пересекли не просто деревню, а целую страну.

Перед домом, к которому они подошли, молодой ёж строгал дощечки, стружки кучерявились у его лапок. На пороге сушились две картины — на одной река извивалась синей лентой, на другой лесные деревья тянулись к облакам, будто желая их достать.

Том, приближаясь, уловил резковатый запах — теперь он понял, что это пахла краска, смешанная с древесной смолой. В глубине дома, в полумраке, виднелась фигура пожилого ежа. Его мастерская была завалена склянками, кистями и холстами, больше напоминая волшебную лабораторию, чем жилище.

За домом резвились ежата, их смех звенел, как колокольчики.

— Так они рисуют картины? — удивился Том, разглядывая художества.

Зося кивнула и подошла к молодому ежу, что-то сказала. Тот внимательно оглядел Тома, затем утвердительно кивнул и скрылся в доме, чтобы переговорить со старшим.

— Они сейчас подготовят краску, — пояснила Зося, вернувшись к Тому.

— Эти художники всех в деревне разукрашивают? — поинтересовался он, разглядывая картины.

Зося рассмеялась, её голосок зазвенел, как ручеёк:

— Если бы они всех разукрашивали, тут бы выстроилась очередь до самого леса! У них и так дел невпроворот.

— А что они мне нарисуют? — Том невольно прикоснулся к своему пока ещё серому животику.

— Не знаю, — Зося игриво пожала плечиками. — Это всегда сюрприз.

Из дома донёсся звон стеклянных сосудов — художники начали готовить краски. Том замер в ожидании, чувствуя, как сердце стучит чаще. Ветер принёс запах трав и чего-то ещё — возможно, перемен.

Из тени дома выплыл древний ёж, его спина была сгорблена годами, а иглы — седыми, как зимний иней. Он что-то прошептал хриплым голосом, похожим на шорох сухих листьев.

— Он просит показать камень, — перевела Зося, толкая Тома в бок.

Том разжал лапку. Старик взял синий камешек дрожащими лапками, покрытыми трещинами и пятнами прожитых лет. Он долго рассматривал его, поворачивая так и этак, затем он кивнул сам себе, словно получив ответ на невысказанный вопрос, и вернул камень Тому.

Его сын, молодой ёж, тем временем размешивал в глиняной чаше густую синюю краску, цвет которой напоминал чистое небо в полдень.

— Кисточки у них из беличьих хвостов, — шепнула Зося, усаживаясь на скамейку напротив. Её глаза блестели от возбуждения.

— А… надолго хватит? — спросил Том, наблюдая, как художник окунает кисть в краску.

— Если не мыться — месяц продержится, — рассмеялась Зося. — Но ты же не будешь месяц ходить грязным?

Холодная кисть коснулась животика, заставив Тома вздрогнуть.

— Значит… потом опять сюда идти?

— Мы сами себе рисуем, — пояснила Зося. — Научишься — будешь делать это сам. А пока можно к ним ходить.

Том вздохнул, глядя, как синие линии расползаются по его телу.

— И… это теперь навсегда?

— Так ты станешь своим, — мягко сказала Зося. — Тебя перестанут бояться.

Том закрыл глаза, чувствуя, как краска холодит кожу. Хотел ли он этого? Не знал. Изменит ли этот рисунок больше, чем просто цвет его игл и кожи?

Тем временем, холодная краска щекотала кожу, заставляя Тома непроизвольно вздрагивать. Кисть скользила по его животу, оставляя замысловатые синие линии — то нежные, как паутинка, то уверенные, как речные потоки.

— Сиди спокойно, — сказала Зосы, когда Том в очередной раз дёрнулся.

Но как тут усидишь, когда по тебе ползает беличья кисточка?

Наконец, последний штрих был сделан. Художник подвёл Тома к потускневшему зеркалу, висевшему на стене.

Отражение поразило его.

На груди и животе расцветала голова лошади — та самая, из сна! Её глаза смотрели мудро и печально, а завитки вокруг напоминали то ли гриву, то ли ветер, играющий в степных травах.

— Со временем узоров станет больше, — объяснила Зося, любуясь работой. — Когда проявятся твои новые качества, могут добавить красного.

Том осторожно прикоснулся к рисунку. Краска уже подсохла, слегка стягивая кожу.

— Я никогда не смогу сам так нарисовать, — прошептал он.

— Пустяки! — махнула лапкой Зося. — Можно начать с глаза или носа. Главное — тема. А художники всё равно каждый раз делают по-новому. Дедушка Гог… он будто чувствует, что нужно нарисовать именно сегодня.

Том указал на закрученные линии:

— Это грива?

Зося перевела вопрос. Художник отрицательно покачал головой.

— А где я возьму краску… — начал Том, но тут молодой ёж протянул ему маленькую баночку, наполненную той же синей субстанцией.

— Пока бери у них, — сказала Зося, направляясь к выходу. — Потом научишься делать сам.

Том поблагодарил кивком — слова застряли в горле. На пороге он обернулся. Дедушка Гог сидел в углу, его старческие глаза блестели в полумраке. Казалось, он улыбается, видя, как синяя лошадь на животе Тома делает первый вдох.

А на площади, как и прежде, сидел тот странный ёж, всё так же созерцая свой камень. Но теперь Тому почему-то казалось, что он понимает этого чудака чуть лучше.

Зося остановилась на тропинке:

— Ты как долго собираешься здесь пробыть? — спросила она, подбирая слова с необычной для неё осторожностью.

Том провёл лапкой по свежему узору на животе, чувствуя, как краска слегка стягивает кожу, не смотря на добавленные в неё масло.

— Я с утра думал об этом… — начал он медленно. — Если разрешите, остался бы до весны. Сейчас осень, скоро ударят морозы, а потом зима… — его голос дрогнул. — Опасно сейчас отправляться в обратный путь. Я бы мог…

— Отлично! — Зося радостно перебила его, подпрыгнув на месте. — Тебе у нас понравится! Я поговорю с дедушкой Зодей, он точно не будет против.

Она уже мчалась вперёд, её восторженные слова растворялись в воздухе, а Том остался стоять, ощущая грусть в груди.

«Неужели я увижу родной лес только через полгода?».

Перед глазами всплыли знакомые образы — старая рябина у реки, папоротники у дома, знакомая с детства тропинка, дупло, где он хранил запасы на весну, чтобы было чем перекусить после зимней спячке… Здесь всё было иным: запахи, краски, даже звёзды, наверное, располагались по-другому.

Ветер донёс до него смех Зоси — лёгкий, как шелест листвы. Том вздохнул и сжал крепче в лапках баночку с краской. Возможно, этой осенью он откроет что-то новое не только об этом странном племени, но и о себе самом.

А пока… пока он будет учиться жить с лошадью на животе и ждать, когда сойдет снег и тропинки снова станут проходимыми.

— Теперь пойдём гулять, — Зося взяла у Тома баночку с краской и поставила у своего крыльца, — и по дороге найдём что-нибудь вкусненькое! А завтра постарайся встать пораньше. Мы каждое утро бегаем на пруд купаться. Самые отчаянные добираются аж до реки! Потом делаем зарядку.

Том кивнул, уже представляя, как завтра освежится в прохладной воде вместе с новыми друзьями.

Но следующее утро сложилось иначе.

Когда он наконец проснулся, солнце уже стояло высоко, а из открытого окна доносились смех и брызги — купание и зарядка явно закончились. Том потянулся, чувствуя, как новый узор на животе слегка натягивает кожу.

«Неужели они правда встают с первыми лучами?» — подумал он, разглядывая пустые гамаки Зоси и ее братьев.

Том почесал затылок и твёрдо решил: завтра он обязательно проснётся раньше всех. Даже если для этого придётся уснуть с шишкой в лапках, как советовал когда-то старый барсук из его родного леса.

А пока… пока можно отправиться на поиски Зоси и расспросить её о том, чем ещё занимаются здесь по утрам. И заодно найти тот самый «вкусненький» завтрак, который они так и не нашли вчера.

Глава 5. Утренняя практика

«В переживании видения нет разделения между тем, кто видит, и тем, что видится.»

— Чогьял Намкай Норбу

Тому казалось, что он проснулся ещё до рассвета, и был гордый собой. Но когда он выбежал на веранду, дыхание перехватило — вся деревня уже собралась на центральной поляне.

Ежи сидели в идеальном кругу, но… они были другими.

Никаких синих узоров, никаких красных завитков — только обычные серые колючки, мокрые и блестящие после утреннего купания. Лишь несколько ежей сохранили рисунки, выделяясь пятнами цвета среди монотонной массы.

Том замер, пытаясь осмыслить увиденное.

«Неужели…»

Мысль ударила, как холодная волна: эти несколько раскрашенных ежей — не гордые художники, а… грязнули? Те, кто ленится мыться в прохладной воде пруда? Или, может, те, кому лень каждый день заново наносить узоры после купания?

Том нашёл свободное место в кругу, присел, и только тогда осознал — он тоже здесь с рисунком. Краска на его животе выделялась ярким пятном среди серых, вымытых животиков остальных. Странное чувство — будто роли перевернулись. Он с благодарностью посмотрел на тех немногих, кто сохранил свои узоры — хорошо, что не он один такой.

Тишина.

Все сидели неподвижно, словно зачарованные. Ни зарядки, ни разговоров — только странное, почти осязаемое молчание. Том украдкой скользил взглядом по соседям, пытаясь понять: это уже конец утреннего ритуала или его начало?

Он скопировал позу ближайшего ежа — прямая спина, лапки сложены, взгляд в никуда. Лишь бы не выдать своего неведения.

Минуты текли медленно, как густой мёд.

«Неужели они так сидят каждое утро?» — удивлялся Том. Он никогда не заставал этого, просыпаясь слишком поздно.

Маленький жучок полз по земле, его панцирь переливался в первых лучах солнца. Том следил за ним, затем поднял глаза к небу — розовому, прозрачному, как леденец. Утро дышало прохладой, но в груди было тепло.

И вдруг —

Он почувствовал, как что-то внутри расправляет крылья. Без причины, без объяснений — просто чистая, светлая радость, поднимающая его над землёй.

Постепенно круг ожил. Кто-то сложил лапки у груди, кто-то улыбнулся соседу. Ритуал, которого Том так и не понял, завершился сам собой — так же естественно, как ночь сменяется утром.

Том заметил Зосю на другом конце площади — она о чём-то оживлённо беседовала с пожилой ежихой, жестикулируя лапками. Не желая мешать, он тихо поднялся и направился бродить по деревне, наблюдая за утренним действом.

Повсюду ежи наносили друг другу узоры — кто на крылечке, кто на поваленном бревне, а кто и просто на земле, склонившись над глиняными чашечками с краской. Одни старательно выводили линии на своих животах, другие, смеясь, помогали соседям. В воздухе витало что-то тёплое — не только от восходящего солнца, но и от этой тихой, мирной радости, наполнявшей деревню.