Мир затопили соседи

Там было, помимо прочего, чучело меч-рыбы с автографом Хемингуэя, несколько полных скелетов разных ископаемых зверюг, в том числе, как я поняла из таблички, скелет гигантской пещерной мыши, были картины импрессионистов, изображающие котов, и картины более позднего периода, изображающие что-то похожее на котов, и картины ещё более позднего периода, изображающие нечто, что можно при желании трактовать как изображение котов... и многое-многое другое. В дальнем углу стоял саркофаг кого-то из фараонов середины Нового Царства. Мумии в нём не было, но котов это не расстраивало. Судя по всему, они восхищались монументальной мраморной коробкойс росписью.

За время наводнения мы пополнили запасы элитного кошачьего корма и винтажных вин, доступ к которым (к винам, конечно же, а не к корму) был мне дарован за выдающиеся заслуги перед котовым сообществом. Короче говоря, звонков в эти дни я не слышала...

Телефон выслушал моё свежепридуманное враньё про спасение котов, сказал: «Котики — это хорошо! Такси уже едет, жди!» — и отключился.

Я оставила на двери записку о том, что несколько дней меня не будет — для тех учениц, которые могли прийти без предварительного звонка (а были и такие в моей практике), и вышла во двор. Во дворе было мрачненько, но сухо, время от времени из-за туч выглядывало солнце, но тут же пряталось — погода ещё не определилась со своим настроением на сегодня. От этого возникало ощущение, что наш дом — очень старый, со всеми своими эркерами и лепниной на карнизе напоминающий крепость, — подмигивает мне. В палисаднике, метрах в десяти от дома, стояло моё старое фортепиано, а у самого моего окна отливал лаком, перехваченный такелажными ремнями, шикарнейший «бехштейн», выданный мне из запасников Подвала взамен уплывшего. Возле него о чём-то совещались коты и дворник — Петрович. Дворник всё время кивал головой, хотя, возможно, он просто спал стоя. Я собралась было подойти к ним, но тут подъехало такси.

— Такси в «Бобры»? — высунулся почему-то из правого переднего окошка водитель-негр.

— В «Бобры», в «Бобры», — ответила я, спохватилась, кивнула и добавила по инерции: — В «Бобры».

— О! Да мы поладим, сестрёнка! — он расплылся в улыбке, исчез в совершенно непрозрачных, словно заполненных туманом, недрах машины, тут же выскочил из двери с другой стороны и открыл багажник. — Закидывай сумку, сестрёнка!

Я бросила сумку в багажник и села в машину. В салоне витал лёгкий и странно знакомый запах, от которого вдруг вспомнились студенческие годы и захотелось хихикать и говорить всякие глупости.

Машина понеслась по улицам с явно небезопасной скоростью. Первое время я в основном искала ногами педаль тормоза, глупо хихикая, когда её не находила, но как только мы выехали на загородное шоссе, езда стала спокойнее. Немного расслабившись, я спросила:

— А чем это пахнет у тебя в машине, дружище?

— Хороший вопрос, сестрёнка! — ответил он, и улыбка его стала ещё шире. — Очень хороший вопрос! Я думаю, это пахнет квантовой запутанностью.

— Чем?! — у меня снова появилось желание захихикать, но я его поборола и сказала со всей доступной серьёзностью:

— Я вообще-то гуманитарий, но даже я знаю, что кванты не пахнут!

— Что гуманитарий, это видно. Только гуманитарии могут так элегантно (он так и сказал — элегантно!) одеваться, как ты, сестрёнка. Ты прям как с витрины.

— О, спасибо! Просто удачно зашла в один магазин не так давно, — ответила я и на автомате поправила волосы. Он даже не представлял, насколько близок к истине. Платье действительно было с витрины, были лишь некоторые нюансы в том, как оно стало моим: я считала, что спасла его от потопа, коты же называли это мародёрством. Стоит, однако, отметить, что они не считали мародёрство чем-то плохим. — Но ты мне зубы-то не заговаривай! Кванты не пахнут.

— Да как же не пахнут, когда сами учёные говорят, что у них есть ароматы! Ты мне тут не рассказывай, я квантовую физику знаю на пять.

— Это, наверное, аллегория, или как оно в физике называется? И речь не про кванты, а про кварки — они, вроде, не одно и то же? — неуверенно возразила я.

— Аллегория-шмаллегория! — ответил он. — Я был лучшим студентом по обмену вашего универа и знаю всё про квантовые ароматы и квантовую запутанность! Больше, чем все ваши преподаватели, сестрёнка, больше, чем все они! — он гордо тряхнул дредами. — Но я понял, что эту запутанность не нужно распутывать: великий Джа хочет, чтобы всё было вот так, а не иначе. И чем больше пытаешься её распутать, тем больше она запутывается. И я понял это, сестра! Я понял это, ушёл из универа и стал водить жёлтое такси.

Я уже не могла бороться с желанием смеяться и хохотала в голос:

— А машина-то! Почему машина так пахнет, всё равно не понимаю?

— Машину эту сильно накурили недавно, понимаешь, сестра? И её квантовое состояние запуталось окончательно, и теперь она будет так пахнуть, пока не распутается сама.

Я отсмеялась, и тут на меня напало второе желание — сказать какую-нибудь глупость.

— А ты знал, что Шиза на самом деле — Ш.-И.З.А.? — спросила я, глядя, как в тумане сначала повисли, а потом начали плавать по салону заглавные буквы Ш И З А, вместе с чёрточкой. — Это инициалы.

— Не знал, — ответил он и включил вентилятор. Буквы сдуло. — А почему так?

— Потому что она на самом деле Шатценблатт-Исилдурская Зираида Авгуровна. Отпрыск двух самых старинных дворянских родов в нашем городе. А могла быть Шатценблатт-Кольцова-Исилдурская, по фамилии матери, которая из рода графов Кольцовых-Исилдурских, но такую длинную фамилию не смогли вписать в свидетельство о рождении. А по отцу она из рода Шатценблаттов, которые сначала были Шайзенблаттами, но при Екатерине Второй им удалось сменить фамилию на Шиссенблатт, при Александре Третьем её поменяли на Шатценблатт, а при Николае Втором они уже почти получили приставку «фон» и баронство, но тут грянула революция, и они так и остались Шатценблаттами. А Зираида она, потому что у старой паспортистки рука при записи дрогнула, и... Уф!.. — не знаю, как это произошло, но стёкла на миг затуманились, а когда они прояснились, я увидела, что за окнами солнечный луг, и машина весело катит по просёлку к воротам «Бобров».

— Как это? — только и спросила я.

— Квантовая запутанность, сестрёнка! Всё дело в ней! — ответил водитель. — Но история классная. И откуда только ты всё это знаешь?

Я открыла было рот, чтобы сказать, что где-то в сложном переплетении родственных связей я отношусь к потомкам одной из перечисленных фамилий, но побоялась очередной лекции о квантовой запутанности или, не дай Бог, квантовой переплетённости, и передумала, вместо этого пообещав дорассказать историю на обратном пути. Он понимающе кивнул, высадил меня, выдал мне сумку и уехал.

Я неторопливо подошла к воротам. Ворота были чугунные, с уходящей в обе стороны оградой, а по бокам стояли бронзовые бобры с разведёнными передними лапами. Скульптор, видимо, хотел изобразить дружеские объятия, приготовленные для посетителей, но получилось похоже на двух Годзилл, собирающихся топтать Токио. Так и казалось, что их раскрытые в подобии улыбки пасти сейчас извергнут лучи смерти. Сами ворота были на цепи, но приоткрыты достаточно для того, чтобы в них мог проскользнуть не слишком упитанный человек. К этому прекрасному проявлению гостеприимства не хватало только таблички: «Жирным здесь не место!».

За воротами начиналась полоса хорошего асфальта, которая упиралась в основное здание с пафосным ресепшн в мраморе и с часами, показывающими время в Москве, Лондоне, Нью-Йорке и Токио. Видимо, совсем без Годзиллы всё же не обошлось. Я вспомнила, что нахожусь здесь по поводу некоей мерзкой рептилии, портящей всем жизнь, и настроение моё снова упало. Прямо на мозаичный пол с бобрами. Девочка на ресепшн что-то щебетала, глядя в моё направление с ваучером, а я, слушая её вполуха, оглядывалась. Вокруг было слишком пусто, слишком тихо, если не считать её болтовни, и слишком чисто, светло и бело. Отсюда хотелось бежать.

— А вы слышали что-нибудь о Лох-Мерзком Чудовище? — не выдержав, прервала я излияния сотрудницы. Она на миг запнулась, но тут же продолжила стрекотать пулемётом. Я стала слушать чуть внимательнее, вылавливая крупицы полезной информации. Оказалось, что о чудовище она ничего не слышала, но один раз видела издалека. Совсем издалека. Оно ей вообще не показалось мерзким, скорее даже милым и местами розовым. Почему она уверена, что это именно оно? О, потому что это было именно оно, больше это ничем быть не могло, а значит, это точно было оно. Мне не стоит забивать этим голову (как будто я её забивала), оно на самом деле никому жизнь не портит, а если кому и испортило, то те сами виноваты. И вообще, им сейчас не до него, у них какие-то проблемы с Бобровым ключом. Тут я было насторожилась, но девица соскочила с этой темы на следующую, и я внезапно узнала, что меня ждёт люкс для новобрачных.

— Простите, что?

— Для новобрачных, — повторила она. — У нас вообще мало люксов, а сейчас самый сезон, и все люксы заняты. Ваш начальник так шипел и плевался в трубку, что... — она поправила крашеные волосы и развела руками. — Вот...

Меня снова начал разбирать смех:

— Но это же пансионат! Не отель на Ривьере. Откуда у вас вообще номер для новобрачных?

— Мы идём в ногу со временем, — ответила она с достоинством. — Да и видели бы вы, какие сейчас новобрачные. Некоторым нужен номер сразу в диспансере, не то что в пансионате.

— И много в нём было, кхм, новобрачных?

— Вы первая. Мы его открыли только в этом сезоне.

— Но я не в счёт, я не новобрачная. Я имею в виду — настоящих новобрачных. Их, вообще-то, должно быть двое... Как минимум.

— Пока не было. Но и у вас ещё не всё потеряно, вы же только въехали! Вот подождите денёк-другой, тут полно одиноких старичков, при деньгах и на виагре... — Наверное, в этот момент у меня что-то случилось с лицом, потому что она пискнула и умолкла. Возможно, на миг я стала страшнее бронзовых бобров у ворот. Я представила себе, как втыкаю смычок ей в ухо на максимальную глубину и проворачиваю. Несколько раз. Мне немного полегчало, и я подумала — а какого чёрта? Почему бы и нет? Ну, за исключением одиноких стариканов, конечно.

— Кровать хоть мягкая? — спросила я. Она кивнула.

— Проверяла, небось. С каким-нибудь официантиком? — она снова пискнула, покивав и помотав головой одновременно.

— Хорошо, — я почувствовала, как губы складываются в улыбку против моей воли. — А ведь, поди, и шампанское для новобрачных должно быть? — она опять кивнула и пискнула чуть громче, потом набралась смелости и сказала:

— Там есть бар: вино, шампанское и коньяк. И ещё икра...

— Прекрасно, — у меня от улыбки стало сводить скулы, но согнать её с лица не получалось — проклятые губы уже предвкушали шампанское с икрой. К тому же, после поездки на такси я необычно сильно проголодалась. — Буду отрываться за двоих, и пусть всё горит огнём! Так?

— Т-так, — ответила она, слегка оживая. — Давайте я вас провожу.

— А где все? — спросила я. — Разве персонала не должно быть больше?

— У нас затруднения с источником, — быстро и невнятно пробормотала она. — Пойдёмте, я вам там всё покажу.

Мы прошествовали по пустым коридорам, поднялись на второй этаж и через широченную дверь, сквозь которую определённо можно было внести невесту любого размера, вошли в номер. Он был огромен и пафосен, и всё в нём было огромно и пафосно, включая балкон, выходящий на основной пляж, так же поразительно пустынный. Я тут же плюхнулась на огромную и пафосную кровать, рядом с которой стояло на столике большое ведро с полуторалитровой бутылкой шампанского во льду и два бокала. Кровать немедля начала поглощать меня, аки болотная трясина, и мне пришлось сделать несколько энергичных гребков, чтобы не утонуть в перине.

— А икра? — спросила я. Девица открыла холодильник с кучей закусок.

— А вино и коньяк? — она показала бар в стене.

— А куда звонить, если всё это кончится?

— Что? — глаза её почти выскочили из орбит, она пискнула восхищённо-недоверчиво что-то неразборчивое, но тут же спохватилась и вручила мне список телефонных номеров, на котором я ногтем отчеркнула два самых важных: один на случай, если понадобится наполнить бар, и второй на случай, если понадобится промывание желудка. Девочка протараторила остальную очень-очень-важную-информацию-для-гостей, поздравила меня от имени администрации с медовым месяцем, вручила поздравительную открытку, карту территории и ключ от номера, а потом наконец исчезла. Я сняла оплётку с горлышка бутылки и раскачала пробку. Та с громким хлопком вырвалась из рук и вылетела через открытую балконную дверь. Возможно, в эту минуту на пляже стало на одного потенциального новобрачного меньше, но мне было плевать. Я наполнила оба бокала, подняла один тост за прекрасную жизнь, второй — за себя любимую, основательно отпила из каждого и завалилась обратно на кровать.

***

Ближе к вечеру мне захотелось приключений. Поскольку никакое чудище, ни мерзкое, ни розовое мне не явилось, я, будучи уже не особо в трезвом уме, но всё ещё в относительно твёрдой памяти, вспомнила про местные напряги с целебным источником и решилась на вылазку. У меня в состоянии опьянения первым всегда страдало чувство ориентирования на местности, поэтому первостепенной задачей стало просто найти этот Бобровый ключ. Воспоминания из далёкого детства выдали картинку с людьми, держащими в руках самую разнообразную тару, и наполняющими оную водой, бьющей из страшненького вида трубы, торчащей из пологого поросшего лесом склона.

Воспоминания никак не помогли, поэтому я взяла карту территории и, стараясь идти максимально прямо и уверенно, отправилась на поиски источника. Интереса ради, я решила пройти через веранду ресторана, выходящую на пляж, дабы вблизи рассмотреть местный контингент, и это стало моей первой ошибкой — я была немедленно атакована группой весьма бойких и загорелых старичков, очень скучающих по женской компании моложе шестидесяти. Один из них даже помнил мою прабабку, графиню Кольцову-Исилдурскую, и уверял, что я — как она, только ещё лучше, если не считать этой ужасной современной одежды. При этом он подпрыгивал, делал ногами антраша и порывался схватить меня под руку и увести куда-то. Не знаю, что на них так действовало, местные целебные воды или ещё что, но избавиться от преследования мне удалось только сказав, что на ресепшн сейчас сидит и скучает одна-одинёшенька премиленькая блондиночка, да к тому же ещё и натуральная. Да-да, именно так — одна-одинёшенька и премиленькая. Более современного языка они не понимали в принципе. Мне показалось даже, что ресторанное меню у них было написано традицiонною орѳографiей.

Преодолев таким образом первое препятствие на пути к вожделенному источнику и весьма воодушевившись этой победой, я пошла дальше. Благо, со времён моего детства тут многое изменилось в лучшую сторону: теперь к Бобровому ключу вела вымощенная дорожка, обставленная с равными интервалами деревянными фигурами бобров, выглядящих чуть более дружелюбно, чем те бронзовые при воротах. Местами здесь даже стояли фонари. Некоторые из них — вы не поверите! — светили, что было очень кстати в сгущающихся сумерках. Тут-то мне и встретилось следующее препятствие: поперёк тропы лежало бездыханное тело в шортах и шлёпанцах. Куда более молодое тело, чем старички-трезвенники на веранде. Правда, при ближайшем рассмотрении оно оказалось не бездыханным, а просто мертвецки пьяным, но, боюсь, прежде чем я установила этот факт, у меня появилось несколько седых волос. Попытки разбудить, растолкать или ещё каким-либо образом реанимировать тело не принесли успеха, разве что наполнили воздух запахом крепчайшего перегара, от которого защипало в носу и глазах. В итоге я решила просто переступить сей неопознанный лежащий объект и продолжила путь: второе препятствие также было преодолено, пусть и не так изящно, как первое. Я продолжала движение, и чем дальше шла, тем больше вусмерть пьяных тел встречала. Некоторые ещё шевелились и издавали звуки, отдельные экземпляры пытались ползать. В общем, всё напоминало прелюдию к классическому зомби-апокалипсису, если бы не стойкий запах перегара.

Вскоре я услышала шум воды и почти сразу вышла к источнику. Труба была на месте, всё такая же страшненькая, и из неё всё так же била пенящаяся струя. Только теперь по обе стороны от трубы стояли всё те же деревянные бобры с растопыренными лапами, а вода пенилась явно сильнее обычного. Надо всем этим парило существо, напоминающее небольшого плезиозавра в розово-фиолетовых пятнах. С ярко-оранжевыми даже в полумраке стрекозиными крыльями.

— Guten Abend, junge Frau, — проговорило оно печально, посмотрев на меня.

— Fräulein! — поправила я, — Но как же мило и старомодно! — И тут ноги мои подкосились, и я села на траву:

— Что?! Кто?.. Боже! Вы же...

— Und Sie auch... — сказало оно ещё более печальным голосом.

— Что я аух? — спросила я, заикаясь и путая немецкие и русские слова. — Я... Их канн шпрех... кайн шпрех... шпрехен дойч шлехт, руссиш гут... эээ... — Я сжала мой затуманенный шампанским разум в кулак и выдала на таком же старомодном немецком всё, что смогла:

— Ich bin betrunken, Gnädiger Herr. Wirklich betrunken, muss Ich sagen. Und erschrocken... oder erschrecken?

— Ви тоже не знать немецкий язик, — всё так же грустно сказало существо. — Не знать немецкий, быть пьяний и меня бояться. Меня не надо бояться, я могу помогать.

— Как помогать?

Вместо ответа оно взмахнуло ластами, воздух вокруг него засверкал, и моя голова стала вдруг предельно трезвой и ясной. До отвращения трезвой. Захотелось крикнуть: «А ну верни назад!».

— Вам стать полегче, юная фрау?

— Смотря с какой стороны посмотреть, — ответила я. — Всё же не каждый день перепадает бутылка «Барона Ротшильда», чтобы вот так взять и всё обломать.

— Я ничего не ломать! — возразило существо. — Я вам помогать. Ви не бежать и не проклинать меня, значить я помогать хорошо!

Я подумала, что в номере меня ждёт ещё полный бар и почти полный холодильник, и ощущение отвратительной трезвости сменилось просто трезвостью.

— А скажите, любезнейший, вы и есть то самое Лох-Мерзкое Чудовище?

— Ну вот, — его голос стал запредельно унылым, как у ослика Иа в мультике про Винни-Пуха. — И ви считать меня чудовище, юная фрау! За что мне это, во имя семи миров!? За что, я вас спрашивать? Я просто добрий фей, делать маленькие чудеса из свой пильца, делать на благо людей. А люди это не ценить, звать меня чудовище, проклинать и убегать! Даже самий злой немец не звать меня чудовище, они звать меня Meine KarottenFee. Милий люди...

— Погоди, какие люди, какие немцы? И почему здесь так отчётливо пахнет спиртным? Я пьянею от одного запаха... — при этих словах существо собралось снова махнуть плавниками, но я опередила его, вскинув руки вперёд ладонями:

— Не-не-не, погоди! Пока и так сойдёт... И вообще, ты мог бы делать свои чудеса вполсилы? А то после такого чудесного отрезвления первое время хочется сдохнуть. Неудивительно, что люди тебя боятся и ненавидят.

— Работать наполовину? Немец так не учить, они учить — весь работа виполнять прилежно. Но я могу, если ви так хотеть, юная фрау.

— Хочу! —поспешно сказала я и сразу перешла к следующему вопросу. — Что за немцы?

— В тридцать восьмой год по ваш календарь третий райх отправить экспедиция в Тибет — искать вход в Шамбала и настоящий ариец. Вход они не найти, но подойти близко. Ариец делать себя незаметним и прятать себя, экспедиция находить нас. Ми делать всякий разний маленький чудо и несколько нас немец взять в Дойчланд, проводить AntialkoholPolitik. Ми делать так, что бюргер не хотеть пить шнапс, а хотеть пить молоко, есть морковка и делать дети для райха. Но райх кончаться, и ми разбегаться кто куда. Я бежать сюда.

— Ясно. Неудивительно, что они тебя прозвали морковной феей. Правда, я думала, что феи больше похожи на людей, на женщин в основном, такие маленькие, в коротких юбках и с крыльями.

— Нет, это всё глюпий человеческий стереотипен. И глюпий гендерний стереотипен: летать в юбка неудобно. Вам надо попробовать сама, юная фрау, тогда ви понимать...

— Даже и не собираюсь пробовать летать. Ни в юбка ни без юбка, — ответила я. — Я предпочитаю летать в самолёте. Но всё же в юбке. Или хотя бы в брюках... — похоже, меня снова стало развозить, я показала жестом на голову, и фея (или фей? — голос у него был, скорее, мужской) аккуратно взмахнул ластами, воздух вокруг него опять засверкал («пыльца фей» — вдруг вспомнилось мне), и меня отпустило. В этот раз не так жёстко, как в предыдущий.

— Спасибо! — сказала я. — А почему тут столько пьяных, и ты их не отрезвляешь?

— Я делать так много раз. Они трезветь, проклинать и ненавидеть меня и напиваться снова. Ещё сильнее. Я сдаваться.

— Да как же они тут посреди леса напиваются? — удивилась я, и тут меня осенило. Я подошла к самому источнику, взяла висящую на цепочке кружку, зачерпнула и хорошенько отхлебнула из неё. Мощный алкогольный удар в голову на пару секунд вернул меня в предыдущее беззаботно-радостное состояние. Фей опять проделал свой фокус, и голова снова прояснилась. К немалому моему сожалению, замечу.

— Ну нельзя же так! — возмутилась я. — В конце концов, тут тебе не Германия! Прежде чем отрезвлять кого-то у нас, нужно спрашивать разрешения. Запомнил?

Он кивнул, колыхнувшись всем телом вверх-вниз. Висел он в воздухе, кстати, совершенно не полагаясь на крылья. Возможно, они нужны были для движения вперёд-назад или просто для красоты, но парил он точно без их помощи.

— Я только попробовать, — предупредила я и отхлебнула ещё, на этот раз поменьше, слегка подержав жидкость во рту.

— По-моему, это джин с тоником. Один к одному примерно. Крепковато, на мой взгляд, — сказала я. — Это тоже твоё маленькое чудо?

— Нет, это слишком большой чудо для меня. Я не знать, от чего это происходить, возможно это Quantenverschränkung... не знать, как это по-русски. Где-то делать чудеса, где-то заставлять немец пить молоко, а где-то бить фонтан шнапс. Quantenverschränkung, несомненно.

«Квантовая запутанность, сестрёнка!» — вспомнила я водителя такси и по совместительству лучшего студента по обмену. Видать, никуда не деться от этой запутанности. Труба задрожала и выплюнула каскад свеженарезанных долек лайма. Я проводила их взглядом.

— Слушай, с этим надо что-то делать, а то ведь так, глядишь, и до озера дойдёт. Ты можешь, э-э, расколдовать источник? Сделать так, чтобы из него снова шла вода?

— Не знать. Это quantenverschränkung очень запутать себя. Не знать, чем кончаться вмешательство. Надо ждать, пока оно распутать себя само.

И тут я не нашла ничего лучше, чем произнести фразу, которую терпеть не могу с самого детства, в надежде, что хотя бы в этот раз она поможет:

— Будь я тобой, я бы попробовала!

— Хорошо, — на удивление быстро сдался он и начал делать сложные пассы всеми конечностями, хвостом и даже шеей. Воздух наполнился яркими вспышками, и на миг стало так светло, что глаза отказали мне. Секунду спустя сияние с громким хлопком погасло, и зрение вернулось. Жидкость, текущая из трубы, теперь была оранжевого цвета. Я набрала её в кружку и понюхала. Пахло отпуском. Попробовала — это был «Спритц». Протянув руку, я похлопала фея по боку:

— Ты хотя бы попытался. В конце концов, могло быть и хуже. А это очень даже неплохо, — я отпила ещё. «Спритц» из кружки — такого у меня до сей поры не было. Но и «Спритц» из источника такого не было ещё ни у кого. Трепещите, итальянцы!

— Я не суметь! — он расстроился окончательно.

— Очень даже суметь! По крайней мере, это пить можно, — ответила я и поймала в кружку вылетевшую из трубы апельсиновую дольку. — Смотри! Я знаю, что делать дальше: мы оставим всех этих людей тут. Если ты их не будешь отрезвлять, то на утро их всех ждёт сильнейшее похмелье. Какое-то время они точно не будут пить... По крайней мере, некоторые из них, — добавила я с сомнением. — Очухаются, доползут до пансионата, протянут сюда трубу или цистерну подгонят... Да и вообще, может, завтра он сам станет нормальным, в конце концов, не моё это дело, я здесь не для этого. Я здесь для того, чтобы отдыхать. А ещё написать статью о том, что тебя не существует. Но статья подождёт. Ты мне лучше вот что скажи, — я вдруг почувствовала, что губы снова сложились в предательскую неподконтрольную мне улыбку. — Ты что-то говорил про молоко, морковку и желание делать детей?

— Да, я говорить так, — ответил он.

— А можешь сделать наоборот? Так, чтобы человек на время не хотел делать детей?

— Да.

— Вот и чудесно! — почти пропела я. — А то мне очень уж хочется на пляж, но нужно сначала охладить банду гиперактивных старичков. Вот тут-то ты мне и поможешь. А я взамен научу тебя, как себя вести так, чтобы тебя не ненавидели. Ну, хотя бы не все.