Мир затопили соседи

Я взял трубку: сегодня звонило усталое трепло. По какой-то причине задания раздавали разные голоса. Чаще всех звонили: лающий командир, нервная тётка «быстрее-быстрее», вкрадчивый шёпот, уж не знаю, мужской или женский, и усталое трепло с замашками весельчака-экзаменатора.

— Привет, — сказал он таким усталым голосом, будто только что отпахал три смены на заводе в горячем цеху. — Что делаешь? Сушишь?

— Что сушу? — я оглянулся на балкон.

— Вёсла, конечно, — отозвался он. — Вчера ж было мокро, а сегодня сухо — надо сушить, ха-ха!

— Обязательно! Прям сейчас и начну, — сказал я. — Прошу выделить мне средства для покупки лодки. С вёслами.

— Начнёт он... Сначала с делом разберись, а потом сушить будешь!

— С каким делом? — осторожно спросил я, уже понимая, что прекрасный солнечный день накрылся.

— Ты что, не слышал? Синий Октопус. Наш аналитический отдел, ха-ха (слышно было, как он прикрыл трубку рукой и прокричал кому-то в сторону: «Слыхали? Аналитический! Вы теперь все — аналисты!». «Аналитики!» — пролаял в ответ мужской голос. «Быстрее-быстрее! Мне тоже нужно позвонить по работе!» — заверещал женский), так вот, наш отдел считает, что за исчезновением студентов Университета стоит Синий Октопус. Ты ж учился там, так проверь! Дело возьмёшь, где обычно. Давай, бывай! И зачётку захвати, ха-ха! — он повесил трубку, а я в очередной раз разбил её о стену, в надежде, что на этот раз мастер по ремонту где-нибудь задержится и подарит мне хотя бы один день без звонков. Могло же его, в конце концов, смыть на днях куда-нибудь...

Тем не менее, деваться было некуда. Я ещё раз проверил водоросли на балконе, оделся и потопал к автобусу. Терпеть не могу автобусы, если честно: зимой в них холодно, летом жарко, они постоянно опаздывают, когда ты приходишь вовремя, и уезжают вовремя, когда ты опаздываешь. А ещё в них ездят пассажиры. И ладно бы у автобусов был только какой-нибудь один недостаток, так нет! Они любят объединяться и комбинироваться в наихудших вариантах, например: опоздание, лето и пассажиры.

Раньше у нас было метро. Точнее, раньше у нас вот-вот должно было открыться метро: его провели, подключили, и по нему уже проехал первый поезд. Всё было шикарно, если бы не одно «но» — из-за ошибки в проекте тоннель проложили прямо под главным канализационным коллектором. Совсем под ним. Впритык. Настолько впритык, что после первого поезда пошла трещина, а после второго (точнее, аккурат в момент прохода поезда, на котором, к слову сказать, ехало всё градоначальство с коньяком и секретаршами) содержимое коллектора перетекло в метрополитен. Никто не мог объяснить, почему вышло именно так. Говорят, в проектный институт «Метромаша» попал по ошибке генплан другого города... Как бы то ни было, после того случая наш дорогой мэр сотоварищи поправляет здоровье заграницей, с коньяком и секретаршами, а мы продолжаем ездить на автобусах.

Поглощённый мыслями о судьбах общественного транспорта Города, я и не заметил, как доехал до нужного места. Вышел, получил папку с делом через порог и пошёл обратно. Меня в последнее время терзала мысль: а что если отправить вместо себя кого-нибудь другого? Они же там явно не смотрят, кому отдают папки, надо только найти подходящую жертву и свалить на неё часть моих обязанностей... Я решил ознакомиться с делом дома и по результатам уже решить — что делать.

Сидя в автобусе, я от нечего делать полистал дело. Надо сказать, зацепок там было мало, всего два листа. Первый содержал список студентов каждого курса за несколько лет (и ежу понятно, что с каждым последующим курсом ряды студентов таяли, к чему сюда притягивать синего осьминога, пардон, октопуса, я так и не понял). Внизу листка имела место быть некая громоздкая формула, из которой выводилась син.ок. («дельта Син.Ок.»): количество пропавших в результате действий этого самого головоногого студентов. Правда к ней ещё шли поправки на «Стол. Отр.», «Перев.» и просто «Необъясн. Исч.». И в самом низу кто-то приписал карандашом: «см. паб!». Я пожал плечами и перешёл ко второму листку. Он был сделан из чего-то, напоминающего одновременно кальку и папиросную бумагу. На нём было два, с позволения сказать, изображения: на первом красовалась синяя каляка-маляка с одним глазом (подпись под рисунком: «вероятный вид Синего Октопуса, рисунок очевидца»; судя по всему, у очевидца оченьтряслись руки), на втором — весёлый осьминог с пиратской повязкой на одном глазу, держащий в щупальцах пару бутылок, стакан, штопор, абордажную саблю и трёхногий табурет (подпись: «вероятный вид Синего Октопуса, реконструкция художника со слов очевидца»). Я ещё раз пожал плечами и вышел на своей остановке. Потом понял, что домой мне, в общем-то, уже не нужно, так как с делом я уже ознакомился, но решил, что раз уж я тут — пойду проверю, как там моя трава. Тьфу ты, водоросль, конечно же!

Водоросли оказались абсолютно сухи и отдавали лёгким ароматом чего-то морского. Я бы даже сказал — чего-то ямайского.

— Снимем пробу! — сказал я сам себе и пошарил взглядом по комнате в поисках подходящей бумаги (не без удовольствия отметив, что телефон всё ещё мертвее мёртвого). Взгляд мой упал на папку с делом Син.Ока и я, недолго думая, скрутил несколько самокруток из листка с вероятными внешними видами. После чего вышел на улицу. Следовало опробовать результат вне дома, на случай если трава действительно — огонь. В прямом смысле этого слова.

Присев на лавочку рядом с подъездом, я разжёг самокрутку и затянулся. Моментального эффекта не последовало. «Ну, хотя бы солнце не зашло» — подумал я, затянулся ещё раз и тут внезапно вспомнил, что в деле была пометка про паб. Дело в том, что после моего выпуска недалеко от Университета как раз открылось какое-то новое заведение, и я в нём ещё ни разу не был. Вот и первое место для расследования — решил я. Даже если ничего не найду (это был бы идеальный вариант), то хотя бы неплохо проведу время.

Неожиданно я понял, что меня только что посетила удивительно умная для первой половины дня мысль. Интересно, уж не была ли она следствием недавней затяжки водорослями? Я затянулся ещё раз (исключительно с целью проверить своё предположение) и стал ждать другие умные мысли. Однако же, дождаться их не удалось — из задумчивости меня вывело жёлтое такси и гудок его клаксона.

— Сколько можно ждать, чувак! — крикнул таксист, высунувшись из окошка. Я отметил про себя, что такси жёлтое, футболка на водиле жёлтая, солнце на небе жёлтое, а водитель — негр. Цветовой диссонанс вывел меня из созерцательного состояния, и я спросил:

— Кого ждать? Меня?

— Тебя, тебя! — водила энергично потряс дредами.

— Я вроде не вызывал такси.

— Не знаю, чувак, у меня всё точно: вот вызов, вот адрес. Сказано, забрать от подъезда. Я приехал, я забираю. Заказ оплачен!

— Оплачен? — услышав это, я тут же сел в машину. Где-то в нашем доме какой-то знакомый или незнакомый мне человек, вероятно, очень скоро огорчится и будет с кем-то ругаться, по телефону или даже лично, выясняя, где машина и как вернуть деньги. Но мне было плевать. Я ехал на задание.

— Куда едем? — спросил таксист.

— В паб около универа, — сказал я.

— О! Хорошее место, — обрадовался водила. — Там поёт Шиза!

— Шиза? — переспросил я.

— Да. Тебе понравится, вот увидишь!

Переговариваясь подобным образом, мы доехали до паба. Выглядел он, скажем честно, не особо: это просто была дверь в подвал, над которой висела вывеска «ПАБ», а ниже, буквами помельче шла надпись: «Попробовав раз, пью и сейчас!»

— На чай дашь, братан? — спросил водила. Я порылся в поисках мелочи, ничего не нашёл и выдал ему самокрутку.

— О-о! Большой белый косяк от большого белого друга! — возрадовался водила, тут же разжёг его и втянул одной затяжкой сразу половину. Посидел с минуту и выдохнул. Салон заполнился белым дымом.

— Как ты поедешь в таком дыму? — поинтересовался я. — Ничего же не видно.

— Э-э, всё в порядке! Я вперёд не поеду, я назад поеду, я назад дорогу знаю!

Не задавая больше вопросов, я поспешил выбраться из такси. Машина тут же взревела мотором, с визгом сорвалась с места и поехала задним ходом, оставляя после себя шлейф густого белого дыма. Я проводил её взглядом и зашёл в паб.

От двери вниз вела узкая тёмная лестница в один пролёт. Ступени были заметно стёрты и при достаточном невезении можно было съехать вниз, как на горке в аквапарке. Что я и сделал, вылетев аккурат напротив барной стойки. Сделав вид, что всё время я именно так и вхожу в пабы,я встал, отряхнулся, подошёл к стойке и заказал виски, показав на всякий случай читательский билет: паб рядом с Универом — вдруг у них скидки студентам, преподавателям и вообще, грамотным людям? Бармен понимающе кивнул и сразу налил полстакана. «За счёт заведения!» — сказал он, — «Таким гостям мы всегда рады!». Я кивнул в ответ, уселся на табурет и стал оглядывать зал.

Он был весьма большим, надо сказать. По крайней мере, явно больше, чем дом над ним. Было темновато, но весьма уютно. За столиками сидел местный контингент, очень даже похожий на преподавателей и студентов, а у противоположной стороны стойки на табурете восседал осьминог и меланхолично наигрывал на аккордеоне Blow the Man Down. Я присмотрелся: он был определённо не синего цвета, от него ощутимо веяло тоской и унынием, и он, очевидно, не представлял никакой угрозы студентам или кому-нибудь ещё. Время от времени осьминог начинал подпевать, но при этом так сильно шепелявил, что большую часть слов разобрать было невозможно. Отчётливо у него получалось только слово sh*t, которое он вставлял везде, где только можно. Где нельзя он вставлял его тоже и явно очень гордился этим. Когда я допил стакан, а осьминог допел «Give me some sh*t to blow the man down!», в зале что-то поменялось. Сначала притушили и без того неяркое освещение, а потом луч света выхватил из полумрака небольшую сцену с роялем. За рояль села женщина в красном платье с глубоким таким декольте и подняла крышку.

— А фы шнаете, што общего у рояля и унитажа? И там и там, когда шадятша — поднимают крышку! — прошепелявил осьминог.

Она посмотрела на него, щурясь от света рампы, и томным голосом произнесла:

— Я смотрю, наш головоногий стендапер, как всегда, на месте. Скажи нам, дорогой друг, почему все твои шутки отдают канализацией? Это сказывается тяга к родине? — потом обвела взглядом зал и продолжила, — Вижу, что сегодня у нас много студентов-медиков, которые пришли к нам, несмотря на сессию. Сегодня я спою для вас, друзья.

Я взял второй стакан и сел за свободный столик около сцены, дабы не только слушать, но и смотреть, ибо, как нередко показывает практика, самое интересное в женском вокале — это сама вокалистка. Она была весьма хороша собой, черноволоса и слегка полновата — где-то на уровне джаза. Вы замечали, что певицы отчётливо дифференцируются по полноте, в зависимости от жанра музыки? Первыми идут, вне всяких сомнений, оперные певицы; за ними, с заметным отставанием, джазовые; джазовым в спину дышат и вот-вот догонят всякие хип-хоп исполнительницы; далее следует основная группа, а замыкает эту линейку старый добрый рок сотоварищи — у тех нередко, как, впрочем, и положено динозаврам, одни только кости. «Там поёт Шиза» — вспомнил я... Ну что ж, послушаем.

Она пробежалась пальцами по клавишам, наигрывая «Hey Jude», и запела:

Эй друг, гляди бодрей!

Забей, что надо учить билеты.

Запомни всё, что тебе я пою,

И сдашь на пять ты все предметы...

Дальше всё шло в том же духе. Под самые разные мелодии, от джаза до фанка, я узнал множество медицинских, интересных и не очень, фактов. Например, что «Кто с детства каждому знаком — тот педиатр», «Сначала наркоз, а после разрез — смотри не перепутай!», «Проктолога никто не любит, а он так хочет поставить свечку...», «Амфетамино-мино-мино-вый приход тебя оставить может без созна-анья...» и т. д. и т. п. В какой-то момент я задремал и проснулся от стука захлопнувшейся крышки рояля. Шиза встала, сошла со сцены и прошла мимо моего столика, шелестя платьем. Какой-то миг я смотрел ей вслед, а потом заметил, что на столике лежит маленький клочок бумаги. На нём было написано от руки: «Не ходите за мной в гримёрку, он вас поймает!». И правда — шиза, — подумалось мне. Зачем писать «не ходите», если я даже и не собирался. Странно это. Впрочем, ловить кого-то или быть пойманным кем-то не входило в мои планы. Моей задачей на сегодня было хорошо провести время и никого не найти. И хочу сказать — по-моему, я её выполнил на отлично.

На этой мысли я решил, что пора бы посетить туалет, рассчитаться да и покинуть это заведение. Решил и, не откладывая в долгий ящик, отправился на поиски. Туалет в пабах — это весьма специфическое место: он бывает либо на самом видном месте, либо в самом удалённом и труднодоступном. На самом видном месте была всё ещё освещённая сцена с роялем, так что я отправился искать самое удалённое. Могу с уверенностью сказать, что я явно шёл в правильном направлении, но в какой-то момент сбился и зачем-то повернул на свет. Свет шёл из приоткрытой двери с табличкой «гримёрка». «Ну вот...» — только и успел подумать я, как из темноты ко мне метнулись щупальца. Я, сам удивившись своей прыти, повернулся и бросился бежать к выходу. Выход в пабе тоже найти несложно, тут есть одна простая аксиома: если ты не идёшь к барной стойке или к туалету, то ты идёшь к выходу. Я так и сделал и, в мгновение ока оказавшись на лестнице, успел даже взбежать до самого верха и открыть входную дверь. В следующий миг щупальце поймало меня за ногу, дёрнуло к себе, и после второго за день короткого, но головокружительного полёта я оказался перед ним: Синим Октопусом.

— Ну привет! — сказал он, глядя на меня. Глаза у него было, как ни странно, два — один поменьше, другой побольше, и он ухитрялся смотреть ими поочерёдно. Голосом он походил на осьминога с аккордеоном, но шепелявил не так сильно, и в голосе его была некая благородная глубина, как у очень толстого и слегка шепелявого профессора или даже академика:

— Уже уходишь?

— Привет, — ответил я. — Да, ты знаешь, завтра утром на работу, всё такое... Телефон вот придут чинить... Я пойду?

— Я не могу отпустить тебя, — вздохнул он. У тебя, должно быть, такая вкусная печень.

— При чём здесь печень? — удивился я.

— Я очень люблю фуа-гра, — потупился он. — И очень люблю пить и веселиться.

— Не понимаю, а при чём тут я? И все эти пропавшие студенты?

— Мне жалко гусиков, — сказал он, сплетая щупальца и шевеля ими, как мы обычно шевелим сплетёнными пальцами. — Они так страдают. Делать из них фуа-гра бесчеловечно. А ещё я люблю пить и веселиться, но доктор запретил мне пить, а если нельзя пить и вкусно есть, то не получается и веселиться.

— И поэтому ты ловишь пьяных людишек, делаешь из них паштет и веселишься? — страшная тайна пропажи студентов внезапно открылась мне. — Разве это не бесчеловечно?

— Да, бесчеловечно. Но математически это не настолько бесчеловечно — у людей печень больше, так что людей нужно меньше, чем гусиков. К тому же, студентов в этом городе больше, чем банок с фуа-гра, — внезапно из синего он стал багровым, — Здесь нет ни одной банки! В этот грёбаный город вообще не завозят фуа-гра!!! — прорычал Октопус и протянул ко мне щупальца.

— Стой! — крикнул я. — Я могу помочь тебе! Если ты не в курсе, то я специалист по решению проблем! У меня даже есть читательский билет.

— Оумн?.. — он остановился. — Это правда? И как ты мне поможешь?

— Легко! — сказал я, доставая очередную самокрутку. — У меня есть средство, от которого будет весело и без водки, а самая простая булка будет казаться вкуснее фуа-гра.

— Этого не может быть! — ответил он с сомнением, но явно заинтересовался.

— Может, может, — сказал я, раскуривая и протягивая ему косяк. — Возможно, придётся немного подождать, но это должно сработать.

— Долго ждать? — спросил он, глубоко затянувшись. Я пригляделся — его кожа стала переливаться всеми цветами радуги.

— Не знаю, — ответил я. — У тебя всегда были зрачки на глазах?

— Никогда не было, — ответил он и вдруг посерел, — О Боже! У меня зрачки! Зеркало мне, зеркало! — и умчался в гримёрку Шизы. Раздался женский визг и дикий грохот, затем не менее дикий смех. В дверном проёме показался Октопус. Он ржал:

— У меня есть зрачки, прикинь! И я съел платье Шизы — ничего так на вкус! Даже не могу представить, насколько хороши будут булки. Надо спланировать налёт на хлебозавод! — он махнул щупальцем. — А, ладно, на ходу спланирую, — и пополз по коридору, непрерывно хихикая. Хлебозавод нужно было спасать... Или нет.

— А знаешь, в чём разница между осьминогом и октопусом? — крикнул я ему вслед.

— В том же, в чём между гомосеком и геем, — ответил он и заржал ещё громче, довольный своей шуткой, — Я не ползаю по лабиринту в лаборатории и не работаю на заводе. Значит, я октопус, а не осьминог какой-нибудь! — Он заржал совсем уже оглушительно и вылетел из двери на улицу, снеся попутно эту самую дверь.

Я только пожал плечами. Возможно, завтра у кого-то появится дело о налёте на хлебозавод.

Морковная фея или Лох-Мерзкое Чудовище

Настоящий Хемингуэй никогда не

говорил: "Пиши пьяным, редактируй

трезвым". Настоящий Хемингуэй

садился с утра за работу, работал

до вечера, и только потом шёл в

бар. Поэтому Хемингуэй никогда не

писал пьяным. Будучи

профессионалом, он писал с

похмелья.

Из лекции по истории литературы

Сон был прерван самым наглым и беспардонным образом: длинными, настойчивыми, беспощадными телефонными звонками. Я попыталась игнорировать звонки и всю эту жестокую реальность в целом, надеясь, что звонящему надоест звонить раньше, чем мне надоест это слушать, но проиграла остаткам собственной совести. Совесть, пользуясь циничными фразочками, вроде «если кто-то звонит в такую рань, значит ему очень нужно» или «а вдруг это вообще мама», заставила мою руку доползти до телефонной трубки, взять её и поднести её к уху, а затем, теми же методами, принудила губы раскрыться и сказать: «Слушаю!».

— Спишь? — вкрадчивым бархатным шёпотом осведомилась трубка.

— А что обычно делают люди в шесть утра? — поинтересовалась я в ответ.

— А разве сейчас шесть?

— Неужели пять? — я всё же сумела разлепить глаза и посмотрела на висящие на стене прабабушкины часы. Часы показывали начало двенадцатого.

— А я ведь с хорошей новостью звоню, — голос в трубке, казалось, оскорбился.

— И с какой же? — насторожилась я. От этого андрогинного шёпота всегда стоило ожидать подвоха. Особенно когда он звонил с хорошей новостью. Или она звонила — понять, кто это, по телефону было невозможно. Лично мне всегда мерещилась бесполая голова на огромном паучьем тулове.

— Ты давно была в отпуске?

— Я? — где-то на задворках памяти промелькнули полустёртые воспоминания о жаре, пирамидах и кишащих вокруг них людях в таком количестве, что из них можно было бы сложить ещё одну пирамиду, да повыше остальных. — Сто лет не была. А то и двести. А что? — ощущение подвоха стало материальным: казалось, мне в спину целится арбалет, заряженный очень-плохой-новостью.

— Не хочешь съездить на несколько дней в «Бобры»? Полностью за счёт города, номер люкс, всё включено, и тэ дэ и тэ пэ.

«Бобры» были местным загородным курортом, популярным не только в Городе, но и, как говорили, далеко за его пределами, включая обе столицы. Курорт состоял из собственно санатория «Бобры», расположенного на берегу Бобрового озера, рядом с впадающим в него Бобровым ручьём, а в лесу неподалёку бил целебный Бобровый ключ. Кроме того, в окрестностях имелись деревня Бобровая, речка Бобровка и, собственно, сам директор санатория по фамилии Бобров. В общем, как спела на мотив итальянского хита Sharazan на юбилее санатория Шиза:

Бобры, бобры! Здесь вокруг одни бобры!

И куда не посмотри, всё они: бобры, бобры, бобры...

(и далее ещё с полсотни строчек подобного содержания).

— Не отказалась бы, — осторожно начала я, — но хотелось бы знать, в чём подвох?

— Никакого подвоха! — заверил меня шёпот, ставший ещё бархатистее. Я поняла, что сейчас он разрядит арбалет. — Нужно просто написать статью-опровержение в городскую газету.

Арбалет выстрелил. Стрела прошла между лопаток, вылетела из груди и полетела дальше, прихватив с собой остатки хорошего настроения.

— Какую статью? — упавшим голосом спросила я.

— Ты что, газет не читаешь? — голос удивился так, что трубка завибрировала в руке.

Я пошарила взглядом по комнате: одна из девочек, приходящих ко мне заниматься музыкой, регулярно приносила в качестве бонуса к оплате домашнюю выпечку, которую её мама всегда заворачивала в свежую газету. Настолько свежую, что порой было сложно понять, чего в этой выпечке больше — сахарной пудры или свинцовой краски.

— Ага! — сказала я, увидев вчерашний свёрток, развернула его и спросила в трубку: — Ну и что нужно опровергать?

— А сама не видишь? Там на первой странице, не ошибёшься, сразу в глаза бросается.

Я внимательно изучила газету. В глаза бросилось много всего. Был заголовок «"Вместе мы поднимем хлебобулочную индустрию Города до небывалых высот!" — Интервью с кандидатом в мэры Города Синим Октопусом», была статья «Мэр Города организовал сбор средств на обратные билеты для себя и своей администрации», которая начиналась словами: «Я не позволю себе прохлаждаться в Париже, пока какой-то головоногий захватывает мой родной город!». Была заметка-молния «На свалке водорослей за городом произошло сильное возгорание. Облако дыма движется в сторону западной Европы. Община хиппи, проживающая там последние несколько часов, не подпускает к свалке пожарных и скандирует лозунг: "Счастье для всех! Даром! И пусть никто не уйдёт ненакуренным"». Была новость «Вблизи Бобров очевидцами было замечено Лох-Мерзкое чудовище!». Я пробежала глазами начало статьи: «Как минимум трижды за последние несколько дней отдыхающими и местными жителями замечено Лох-Мерзкое чудовище. Все они заявляют, что не видели более отвратительного зрелища, а один из свидетелей сказал, что навсегда бросил пить».

— Ты про чудовище? — спросила я и с робкой надеждой продолжила: — Да что в нём такого...

— Нам сейчас только его не хватало! И так проблем по горло: по городу бегает укуренный осьминог с политическими амбициями, у МинБезВелДа окончательно сорвало крышу, хиппи эти со своим пожаром, а тут ещё того и гляди мэр вернётся и в административном угаре начнёт откачивать метрополитен... Правда, с мэром у нас, вроде, отсрочка: говорят, при попытке сбора средств в Соборе Парижской Богоматери тот самовозгорелся.

— Собор или мэр? — не поняла я.

— Оба, — с непонятной интонацией ответил голос. — Но проблем всё равно навалом. Нам не нужны ещё и слухи о чудовище, способном испортить любой праздник.

— Говорят, оно является только пьяным! — вспомнила я один из основных фактов про ЛМЧ, и сразу за этим память услужливо напомнила мне тот чудесный момент, когда я пыталась выйти из такси, не отстегнув ремень безопасности, после особо удачного собрания Читателей. — Но почему именно я? У нас же есть более подходящие кандидатуры! Вот, например...

— Нет! — прошипела трубка, и я отчётливо услышала на том конце треск, какой обычно издают гремучие змеи. Возможно, я ошибалась, и мой собеседник был кем-то вроде Нага или Нагайны.

— Нет, только не он! — повторила трубка чуть успокоившись. — Он уже отличился с Октопусом, не знаем, как расхлебать теперь. Поедешь ты. Проведёшь там несколько дней, никого не увидишь и напишешь опровержение. И запомни, не больше бокала вина в день!

— Хорошо, — сдалась я. — Но я хочу такси. И отвод от медосмотра в МинБезВелДе.

— Да пожалуйста, — голос в трубке снова стал бархатным и довольным. — А напомни, почему ты не попала на тот осмотр?

— Я... Я спасала котов. У нас тут коты в доме, а у меня первый этаж и низина... и когда вода дошла почти до подоконника... — зачастила я, искренне радуясь, что никто не видит, как я сейчас краснею от вранья.

На самом деле, никаких котов я не спасала. Когда вода дошла до подоконника, коты приплыли на большой резиновой лодке с мотором. Не знаю, где они её взяли, но в лодке были следы крови, обрывки брезентового плаща и остатки рыболовного снаряжения. Надеюсь, её владелец был просто исцарапан и изгнан из лодки... Впрочем, если честно, судьба его мало интересовала меня в тот момент, ибо мы взяли имевшиеся у меня зонтики, пару очень важных в данной ситуации инструментов и скрипку в чехле, на случай, если вода продолжит прибывать (старому фортепиано в таком случае предлагалось спасаться естественным путём, методом выплывания в открытое окно), и поплыли мародёрствовать. Знали бы вы, как это было прекрасно! По крайней мере, до того момента, как в моторе кончился бензин и, по понятным причинам, грести пришлось мне. Зато, когда вода спала, мне открыли доступ в святая святых нашего дома — Подвал. До меня там бывали только коты и наш дворник — тоже крайне загадочная личность. Подвал оказался, несмотря на все недавние перипетии, сухим, тёплым и полным самых неожиданных вещей.