Бич Божий и Последний Римлянин. О героях Великой Скифии и реальных событиях V века

Войско двигалось дальше. Кони фыркали, тянулись к траве, но не сбавляли шага. Копья качались, будто колосья под ветром. Знамёна с падающим на добычу соколом, тотемом русколан — трепетали на ветру.

Снова, если бы подняться высоко, можно было бы увидеть эту длинную ленту — она тянулась к западу, к закату, к землям Галлии. К новым битвам. И над движущимся войском сверкали молнии, словно небеса тоже знали: этот путь — не только к далеким землям, но и к судьбе, которая изменит их всех.

Глава 18. Возвращение из Галлии на Дунай.

385 год. Галлия. Год Крадущегося Лиса по тотемному календарю вендов.

Синее небо стояло высоко и чисто, как натянутый щит. Под ним раскинулась широкая галльская степь, прорезанная рекой, что текла между холмами, поросшими лесом на востоке. Утренний свет ложился на воду серебряной полосой.

Вдоль реки двигалась конная армия сарматов.

Их было много — тысячи. Копья покачивались в такт шагу, на щитах мерцали знаки родов. Боевые псы, жилистые, с узкими мордами, бежали рядом, иногда срываясь вперёд и возвращаясь обратно. В конце колонны тянулись конные, крытые повозки со снаряжением — связки копий, запасные луки, меха с зерном и солью.

На одном из холмов, чуть в стороне от дороги, стояла группа всадников на крупных, высоких конях. Они наблюдали за движением армии. Среди них выделялись двое: один на белом коне, другой на гнедом.

На белом — царевич Мунтемир, которому исполнилось двадцать. На гнедом — воевода Васой, на несколько лет старше.

Васой смотрел на войско внимательно, словно пересчитывал не людей, а возможности.

— У нас пока нет таких сил, чтобы завоевать всю империю ромеев, да и надо ли? — продолжая давний спор с Мунтемиром. — А за поход в Галлию они заплатили щедро.

Мунтемир прищурился, глядя вдаль, туда, где за горизонтом лежали южные земли.

— А я бы сходил за Данубий. В Италию. На их новую столицу — Медиолан. Или на старую. — Рим.

В голосе его не было ни доли шутки.

Васой усмехнулся.

— Вот потому царь Велемир и прикрепил меня к тебе. Чтобы ты не рванул к столицам империи освобождать рабов.

— Рано или поздно я разнесу вдребезги эту империю рабов, — упрямо ответил Мунтемир. — Отцу обещал. Ещё когда был маленьким.

Васой бросил на него косой взгляд.

— Раз обещал — придётся выполнять.

Они переглянулись и рассмеялись. Смех прозвучал легко, но под ним чувствовалась сталь.

Мунтемир снова посмотрел на движущуюся колонну.

— Неужели Велемир распустит нашу галльскую армию? Закалённую в боях..

— Нет, — покачал головой Васой. — Основа останется. Сегодня гонцы привезли распоряжение царя. Большая часть женатых отправляется к семьям в Русколань. Часть юнаков размещается в опорных крепостях вдоль линии Данубия. Замена уже пришла, стоит в крепостях вдоль Дуная. А замена тоже не лыком шитая. Многие на персов и ромеев за Кохасийские горы ходили.

— И как будет происходить связь между крепостями, если ромеи перейдут Донаву? — спросил Мунтемир. — Гонцами? Или голубиной почтой?

— Голубиная почта здесь пока не налажена, — ответил Васой. — А ромеи за Данубий теперь не ходят. Легионов из самих ромеев здесь нет. Остались только местные пограничники — лимитаны.

Мунтемир кивнул на запад.

— После нашего ухода на Дунай, франки, да и саксы, могут пойти через Ренус в Северную Галлию. А алеманы и новые лугари — новолунги, что теперь называют себя бургунами, — двинуться в Нарбоннскую Галлию.

Васой нахмурился.

— Это уже дело ромеев. Я сейчас уже думаю о другом, о том, как защитить наши городки и селения между крепостями по Дунайской линии.

Мунтемир, с задором юности, откликнулся:

— Это просто. Старым дедовским способом. Сливанием. Десятки соединяются в турмы по тридцать всадников. Турмы сходятся в сотни. Сотни — в тысячи. И движутся вдоль линии к ближайшей крепости. Там формируют ударный кулак и бьют по врагу.

Он говорил это так, словно видел перед собой не степь, не горы, а уже развернувшееся сражение. Васой посмотрел на Мунтемира и продолжил свою мысль.

— За каждой тысячей закрепляется земля между опорными пунктами. Тебе отдают под охрану город-крепость Преслав, крепость Девин — на слиянии Донавы и Меровии и городки по рекам Дий и Киевка. Выше по Дунаю до границ Марки Русов, включая Вендобону. Так что ты теперь здесь воевода и тысяцкий. Места тебе определили знатные.

— Чем же знатные?

Васой позволил себе лёгкую улыбку.

— Здесь проходит Янтарный Путь. Торг, движение, слухи со всех сторон света. А в Девине стоит пара сотен амазонок.

Мунтемир удивлённо поднял брови.

— Разве амазонки ещё водятся?

— На Дону, говорят, остались, а эти почти все местные — ответил Васой. — В сражениях участвуют только тогда, когда враг приходит к слиянию Дуная и Моравы. Воюют вместе с мужами. А сейчас гоняют скамаров-разбойников… под нашим прикрытием.

Мунтемир усмехнулся, представив себе это «прикрытие».

— А тебя куда?

— А меня переводят ниже по Дунаю, в Аквинкум и Контраквинкум. Туда, где Дунай идущий на восход меняет направление на полдень.

Оба всадника останавливаются на возвышении у реки и наблюдают как внизу, в долине, конная лента медленно изгибается и скрывается за холмами. За ней тянутся повозки, бегут псы, оседает пыль, поднятая конницей. Войско растворяется в складках земли, словно река, уходящая в каменные берега.

Глава 18. Милица

385 год. Год Крадущегося Лиса.

Крепость Девин у слияния рек Меровии/Моравы и Дуная — Донавы.

Солнце стоит высоко, заливая золотистым светом волнистые холмы, поросшие густой

травой и кустарниками. Вдали, внизу, вырисовывается старинная крепость — молчаливый свидетель минувших эпох. За ней, словно серебряная лента, блестит река, а на дальнем фоне величественно высятся горы.

По дороге, извивающейся между холмами, неспешно двигаются три всадника. Молодые вооруженные сарматы в форме армии уннов на крепких боевых конях. В центре едет Мунтемир, двадцатилетний воин, явно старший по рагу, что подчеркивала его одежда, белый конь и его сбруя. По бокам его сопровождали два всадника чуть постарше: Увар и Остой. Они неторопливо осматривали окрестности, перебрасываясь редкими фразами.

Вдруг мимо них промелькнула фигура на гнедом коне. Всадники лишь успели заметить, что это девушка: за спиной у неё был лук с колчаном, на боку — короткий меч акинак.

— Сможешь догнать? — бросил Увар Мунтемиру.

Вместо ответа тот пришпорил коня и ринулся в погоню. Увар и Остой перешли на рысь, наблюдая, как их товарищ пытается настичь незнакомку. Однако конь девушки оказался резвее, несмотря на все усилия Мунтемира и его коня, расстояние между ними только увеличивалось.

Когда всадница влетела на мост барбакан, перекинутый через ров, она невольно замедлила ход. В тот же миг ворота крепости поднялись, а едва она оказалась внутри, тут же опустились. Мунтемир доскакал до моста, подъехал к воротам и остановился. Соскочив с коня, он стукнул в дверь рядом с глазком — небольшим круглым окошком. Глазок приоткрылся, и за ним угадывался силуэт девушки

— Эй, девица, не подскажешь, как зовут ту заразу, что недавно в ворота въехала? — спросил Мунтемир.

— Догонишь — сам спросишь! — раздался насмешливый ответ.

— А за серебряный?

— Дешево же ты её оценил! А с виду — сын царский! А золотой не пожалеешь?

К воротам подъехали Увар и Остой. Мунтемир, не колеблясь, достал из кармана золотую монету и передал её через глазок.

— Милица её зовут! — произнесла дежурная амазонка, забирая монету, и тут же скрылась, захлопнув окошечко.

— Ох ты, золотого не пожалел! — вздохнул Увар, увидев, как уходит монета.

— Не догнал, да ещё и солид отдал, — с улыбкой заметил Остой. — Богат ты, брат у нас. А вдруг она не зараза, а страшная, как кикимора, и вся в шрамах?

— Больно резвый у неё жеребец, — пробормотал Мунтемир.

— А у тебя? — поинтересовался Увар.

— Она уходила от меня так, будто я стоял на месте!

— Нам с холма было хорошо видно, — вставил Остой.

— Думаю, что и в крепости тоже заметили, — добавил Увар.

— А кто там в крепости? — спросил Мунтемир.

— Говорят, какие то поляницы амазонки, — ответил Увар.

— Их вроде бы как век или два уже как нет, — усомнился Мунтемир.

— Да нет, не исчезли, — возразил Остой. — Говорят, на берегах Дона ещё водятся. Не перевелись. Эти, наверное, оттуда.

— Нет, Воевода говорил, что эти местные, из Норика.

— Но я её должен найти и догнать! — твёрдо произнёс Мунтемир. — Просто у меня конь притомился…

— Не должен, — покачал головой Остой. — Мы проехали от Преслава не спеша примерно семь поприщ, или, что то же самое, семь ромейских миль.

— У тебя отличный конь, но он парадный, какой и положен царевичу, — заметил Увар. — Но, всё же, по тому, как она от тебя уходила, на нём ты её не догонишь.

— Да она просто ничего не весит по сравнению с Мунтемиром! — усмехнулся Остой.

— Не скажи! — возразил Увар. — Я видел, девушка крепкая. Сильная. Не удивлюсь, если окажется поляницей.

— А я знаю, где можно коня и порезвее найти, — сказал Остой. — Есть такое место. Но поторговаться придётся. У воеводы савиров- северцев есть такой — и не один, а два. Одного, может, и отдаст. За двенадцать золотых монет.

— За двенадцать?! — воскликнул Увар.

— За двенадцать, а могут и двадцать попросить, — пояснил Остой. — Таких коней немного.

— В аланской сотне у пятигорцев есть кони не хуже, — вставил Увар. — Можно и за десятку сторговаться.

— Возьмём и за двадцать, если он того будет стоить! — решительно заявил Мунтемир. — Найдите мне такого коня, чтобы летел как ветер! И прошу про эту погоню в Преславе ни слова, никому. Я же первый помощник ратного воеводы…

Мунтемир развернул коня от ворот. Увар и Остой последовали за ним.

— Возвращаемся в Преслав! — бросил Мунтемир, и всадники двинулись обратно по той же дороге, оставляя позади крепость, реку и горы, словно застывшие в вечном молчании.

Глава 19. Атей и Милица

385 год. Год Крадущегося Лиса. У крепости Девин, на слиянии Моравы — Меровии и Дуная.

Летний день стоял ясный и звонкий. Дорога, извиваясь между холмами, вела к крепости Девин, чьи стены белели над широкой рекой, блестевшей под солнцем. Трава по обочинам колыхалась от ветра, а в воздухе стоял сухой запах пыли и прогретого камня.

По этой дороге во весь опор мчалась Милица.

Её конь, лёгкий и стремительный, будто сам был рождён ветром. Девушка сидела в седле прямо, уверенно, не оглядываясь, но прекрасно зная — за ней гонятся. За спиной всё ближе раздавался дробный стук копыт.

Царевич на новом, но уже гнедом коне настигал её с упрямством, достойным иного сражения. Конь под ним был свеж и горяч, аланской породы, вывезенный из Пятигорья, — сильный, с длинной шеей и гордым поставом головы. Мунтемир, пригнулся к гриве, чувствуя, как ветер хлещет по лицу, и, догнав девушку, крикнул, перекрывая стук копыт:

— Милица, постой!

Она перевела коня на рысь, потом остановилась и развернулась. В её глазах не было ни страха, ни раздражения — только живое любопытство. Лёгкая усмешка тронула губы.

— Откуда моё имя знаешь?

Мунтемир остановился напротив, переводя дух. Сердце его билось не столько от скачки, сколько от близости этой девушки — амазонки, о которой уже ходили легенды.

— Купил, — ответил он, стараясь говорить спокойно.

Брови Милицы взлетели.

— Как купил? Моё имя не продаётся.

— Дежурная у ворот не хотела говорить. Пришлось золотой отдать.

Она коротко рассмеялась — звонко, по-девичьи.

— Жалеешь теперь небось?

— Нет, — твёрдо сказал он. — Не жалею.

Она окинула его внимательным взглядом — от дорогой сбруи до ухоженной гривы коня.

— Смотрю, и конь у тебя новый. Тоже купил?

— Купил.

— Чтобы меня догнать?

Он чуть улыбнулся:

— Да.

Милица покачала головой.

— Дорого же эта погоня тебе обошлась. И имя, и конь. — Она ласково похлопала своего по шее. — А конь у тебя и вправду хорош. Ты первый, кто моего догнал. Откуда твой?

— Аланский. Из Пятигорья.

Она кивнула с уважением.

— Теперь понятно. А мой дончак, да я и сама с Дона.

— Как с Дона? А мне воевода сказал, что амазонки в крепости из местных.

— Да нет. Разные здесь. Отец по торговым делам сюда прибыл и я с ним, да вот задержалась, гоняя скамаров. — И как же тебя зовут, царевич?

— Мунтемир. А почему ты решила, что я царевич?

Милица рассмеялась ещё раз, щурясь на солнце.

— Да кто же у нас на белых-то конях ездит?

— Да он гнедой.

— Но первый-то был белым, я заметила.

Над крепостью медленно плыли облака. Лето стояло в полном разгаре. На горизонте сходились воды Донавы и Меровии — широкие, тяжёлые, словно два пути, предназначенные слиться в один. Над стенами Девина мерцал воздух, и казалось, сама земля затаила дыхание.

Среди амазонок существовал древний закон: воительница могла выйти замуж лишь тогда, когда доказала свою доблесть в бою и поразила хотя бы одного врага. Милица своё право заслужила. Она не была ни трофеем, ни наградой — только равной.

И потому их союз не стал ни случайностью, ни прихотью юности. Он начался с погони — дерзкой, стремительной, как сама судьба. И завершился выбором.

Милица ещё раз посмотрела на Мунтемира — теперь уже не как на настойчивого преследователя и умелого воина сумевшего её догнать, а как на мужчину. Оба понимали, что нравятся друг другу. Выбор был сделан.

Глава 20. Прибрежный ветерок

Лето 393 года — года Жалящего Шершня.

Над стенами крепости Девин клубились лёгкие облака, а внизу, у слияния рек, мерцала вода. Ветер с равнины приносил запах трав и далёкой реки, но в одной из каменных комнат крепости было прохладно и одновременно жарко.

Милица рожала.

Семь лет назад она легко перенесла появление на свет дочери — Бранницы. Тогда всё казалось проще, быстрее. Теперь же каждый вздох давался с усилием, каждая схватка отзывалась глухой болью в теле. Амазонка, не дрогнувшая в бою, сжимала зубы и терпела, не позволяя себе ни крика, ни стона — лишь крепче стискивала край полотна.

Повитуха шептала древние слова, служанки подносили воду, за окном перекликались стражники. Время будто растянулось.

А затем раздался первый крик — тонкий, но уверенный.

Повитуха подняла младенца, и на её лице появилась улыбка.

— Сын.

Весть быстро достигла Мунтемира. Ещё недавно просто царевич, а ныне воевода и князь, настигший когда-то гордую амазонку на дороге, — вошёл в комнату почти торжественно, но в глазах его светилось совсем не княжеское достоинство, а простая, человеческая радость.

Он бережно принял из рук повитухи запелёнутого мальчика. Маленькое лицо было сморщенным и серьёзным, крохотные пальцы сжимались в кулачки, будто уже готовые держать поводья или меч.

— Наконец-то сын, — произнёс он, не скрывая счастья. — Долго же мы тебя с Милицей ждали.

Милица устало, но светло улыбнулась. Лицо её было бледным, волосы прилипли ко лбу, но в глазах стояла тихая победа.

— Семь лет назад у нас появилась дочь Бранница. Будет кому присматривать за малышом.

При имени дочери Мунтемир кивнул.

— Да, да, Бранница умница, — сказал он, не отрывая взгляда от новорождённого. — А его назовём Вентил. От слова ventulus — «прибрежный ветерок».

Он произнёс это имя так, словно уже видел перед собой не младенца, а юношу, стоящего на морском берегу под развевающимися знамёнами.

Милица тихо повторила:

— Вентил.

И в её голосе зазвучало одобрение.

— Хорошее имя ты ему даёшь, Мунтемир. Твои и мои пращуры всегда жили у Киммерийского моря.

Море было в их памяти — в песнях, в сказаниях, в тоске по далёким берегам. Оно звало, даже когда они находились среди рек и холмов.

Мунтемир осторожно передал сына матери.

— У моря и будем жить, — твёрдо сказал он. — Великие князья и жрецы из Ярконы предложили мне стать князем Северной Фризии. А это — у самого Моря Фризов.

Он произнёс это как решение, уже принятое сердцем.

За стенами крепости шумел ветер. Где-то далеко, за реками и равнинами, плескались холодные воды северного моря. И, словно в знак согласия с данным именем, лёгкий сквозняк пробежал по комнате, коснулся колыбели и шевельнул край пелёнки.