Бич Божий и Последний Римлянин. О героях Великой Скифии и реальных событиях V века

Бич Божий и Последний Римлянин

О героях Великой Скифии и реальных событиях V века

Николай Вычужин-Костылецкий

© Николай Вычужин-Костылецкий, 2026

ISBN 978-5-0070-0038-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Повесть о героях Великой Скифии и Романской империи V века.

Повесть написана по мотивам реальных событий, происходившим на территориях Imperium Romanum —Романской империи, Великой Скифии и прилегающих государств с реально существовавшими героями. Герои и события описаны античными авторами во многих источниках, отражены историками в летописях и книгах более поздних веков.

Пролегомена о начальном событии

21 августа 1852 года император Николай I Высочайшим указом утвердил 862 год в качестве «начального события российской государственности», поскольку на это указал Нестор, титульный автор Повести Временных Лет (ПВЛ).

Да, Северная Русь, именовавшаяся также Словенской, Лесной, Подсолнечной, Холмгардской и Гиперборейской Русью, страна, образовавшаяся на северо-востоке Европы, и, ставшая предшественницей и основой современной Руси/России /Российской империи, очевидна как данность.

Однако, в этой парадигме, Южная Русь как серия государств, с ее героями, воеводами, царями 1—8 веков н.э., а именно киммерийцами, таврами, скифами, тавроскифами, сарматами, аланами, роксоланами, северянами/савирами и другими народами, вообще вычеркнута из истории Руси.

По мнению западных ономатетов, сторонники которых в существенных количествах среди политиков и историков-медиевистов на Руси до сих пор имеются, её, Южной Руси, как бы не было и нет.

То есть тавры, тавросы, киммерийцы, скифы, тавроскифы, сарматы, унны/уны, русы и аланы, они же роксоланы и росомоны, северяне-сиверцы жили на той же территории, то есть на Сарматской, а ныне Русской равнине, но были записаны кочевниками, государственности и письменности не имели, предками или даже родственниками русов и славян не были. Это были как бы другие народы, выглядели, если верить Аммиану Марцеллину, звериным образом, а потом исчезли в незнамо куда.

Тем не менее, о гораздо более глубокой древности славян и русов, писали в своих трудах многие историки славянских народов Европы. О южной, гораздо более древней южной прародине Руси, писал в своих трудах по истории гений русского народа Михайло Ломоносов.

Император византийский Константин Багрянородный (905—959) и византийский историк Лев Диакон (950—992) считали, что тавроскифы-скифы-гунны-россы-руссы это один народ. В настоящее время можно с уверенностью сказать, что Таврида/Таврика, Северное Причерноморье и, в целом Циркумпонтийская Ойкумена, — одна из южных прародин русов и славян, Руси и России.

Гней Помпей Трог (лат. Gnaeus Pompeius Trogus) — древнеримский историк I века до н. э., автор всемирной истории «Historiae Philippicae» («Филиппова история») в 44 книгах, вообще утверждал, что скифы имели государственность уже за 36 веков, как он выразился, — «до нашего времени».

Мы понимаем, о каком времени идет речь, если учесть, что отец Трога служил при Цезаре (100—44 годы до н.э.) в качестве секретаря и переводчика, а при написании «Филипповой истории» Трог использовал труды Геродота (484—425 годы до н.э.), Ктесия, Эфора, Тимея (345—250 годы до н.э.), Полибия, Диодора.

Гней Помпей Трог имел возможность пользоваться древними египетскими фондами Александрийской библиотеки, которая тогда, ещё до походов Цезаря, была цела.

Трог утверждал, что скифы трижды завоевывали Переднюю Азию, вплоть до Египта и владели ею в первый раз с XXXVI по XX века до н.э. и выиграли научный спор у египетских жрецов о древности государства и народа. Те признали, что скифское государство его народ появились раньше египтян.

В приведенной здесь повести «Бич Божий и Последний Римлянин», как раз и рассказывается о создании в IV — V веках от Рождества Христова одного из таких древних государств на территории Сарматии и в целом Европы.

Предварение о географии

В конце IV-го, начале и середине V века в Средиземноморской Oйкумене действуют: Римская империя, Персидская империя, Великая Скифия и Вандальское королевство, созданное в Испании вандалами, аланами и свевами в первом десятилетии V века.

Через поколение, под давлением Римских легионов и их федератов, — западных готов, основная часть вандалов и аланов, в 429 году перемещается в Северную Африку Там вандалы, аланы и свевы создают Вандальское королевство Северной Африки со столицей в Карфагене.

Западные готы до прихода вандалов и аланов занимавшие провинцию Аквитанию в Южной Галлии, а затем, после ухода в Африку основной части вандалов и аланов, вместе со свевами и оставшимися аланами, создают в Испании и Аквитании королевство западных готов.

А в это время, на севере Галлии. Хлодио Длинноволосый, глава салических франков в 427—428 годах с большой армией переправляется через Ренус/Рен, проходит через Угольный лес и овладевает городом Турне, а оттуда направляется в сторону Моря Фризов, доходит до Камбре. Здесь Хлодио Длинноволосый дает приказание умертвить мечом всех римлян, которые жили в Камбре. В VI веке его потомки создадут на севере Галлии Королевство Меровингов.

Параллельно этому, на северо-восточных берегах верховьев Данубия/Дуная и верховьев Ренуса в V веке образуется союз аламанских племен (алеманны), вышедший из союза свевов. В VI веке земли аламанов будут присоединены к Королевству Меровингов в форме герцогства Аламания.

Римлянам в пятом веке, ещё удается удержать некоторые порты в Тарраконской Испании (лат. Hispania Tarraconensis) и Нарбоннской Галлии, поскольку через них поступает хлеб из Северной Африки.

В это же время, в Циркумкаспийской Ойкумене, за Каспием на Юг и Восток, с ядром в виде Бактрии и Согдианы, расширяется Держава Эфталитов, контролирующая торговые пути из Средиземноморья в Индию, и, из поставляющей шелк далекой Серики на Востоке.

Римляне-ромеи еще называют Средиземное море- Mare Nostrum-Наше Море, но это уже было преувеличением, скорее традицией. Западная приморская часть Средиземного моря уже контролируется вандалами (вендами), аланами, свевами, и фракийскими гетами (западными готами), создавшими свои королевства в Северной Африке, Испании и в Аквитании, — южной провинции Галлии.

Все эти народы, говорящие на одном наречии, выходцы из одного ареала обитания: от реки Матера (Ра/Волга) на Востоке до реки Лаба на западе, Сарматского (Ледовитого) океана на севере, Дуная-Данубия, Черного моря и Кохасийских гор (Кафкас) на юге.

В Передней Азии и Анатолии империю ромеев с востока теснит империя персов. С севера надвигаются конные армии Скифо-Сарматии, занявшие земли северного берега Дуная и римскую провинцию Паннония.

Лоскутная империя ромеев трещит по швам. Взоры греко-римлян с надеждой обращены на Восток, на Константинополь. Константинополь — великолепный город на стыке миров, наследник Рима и страж проливов между Асией и Европой. С высоты полёта птицы он кажется неприступным: мощные стены с многочисленными башнями, купола храмов, блеск вод Босфора.

Но и вокруг него уже появляются армии гетов-фракийцев (западных готов), остроготов (восточных готов), армии объединения народов Скифии и Сарматии. Со стен Константинополя уже виден стелющийся по равнине дым костров. В вечернем свете золотые шлемы варварских вождей мерцают, как предвестники надвигающегося пожара.

Глава 1. Феодосий Старший

Январь 395 года от Рождества Христова. Год Огненной Векши по тотемному календарю вендов. В Медиолануме, зимней столице Запада империи ромеев, стоит промозглый, сырой день. Туман, поднявшийся с равнин Падуанской низменности, обволакивает стены императорского дворца, скрывая башни и галереи в молочной дымке. Внутри же, за тяжёлыми дверями Священного дворца тихо — так тихо, как бывает только там, где ожидают чрезвычайного события.

В покоях, пропахших ладаном и настоями лекарственных трав, на высоком ложе лежит император Феодосий Старший, которого впоследствии историки назовут Первым и Великим. Лицо его осунулось, некогда мощные плечи ослабли, но в глазах ещё теплился тот самый огонь, что позволил ему объединить империю после смут и междоусобиц. Теперь этот огонь мерцал, словно лампада перед угасанием.

У изножья кровати в кресле сидит магистр милитум — Флавий Стилихон. Его военная выправка казалась чужеродной в этой полутемной комнате, где власть уже не приказывала, а вспоминала. Он молчит, но рука его покоится на свитке с печатью — эдикте, что лежит рядом на столике.

Император медленно поворачивает голову.

— Я чувствую, что скоро придётся держать ответ перед богом, — произносит он глухо. — Медикусы ещё что-то обещают, но я знаю. Время моё истекло.

Он перевёл взгляд на свиток.

— Здесь подтверждено твоё звание магистра-милитума, командующего войсками всей империи. Всей, Стилихон. Я допустил ошибку, разделив её между сыновьями. Империя — не наследство, которое делят, как земли или золото. Это бремя. А мои сыновья ещё мальчики.

Слова даются ему тяжело, но в голосе нет ни сожаления, ни страха — лишь трезвая, поздняя ясность.

Стилихон склоняет голову.

— Гонорию одиннадцать, государь. Я присмотрю за ним и за Западом. Но Аркадию скоро восемнадцать. Рядом с ним Руфин. Он не пожелает соединять Восток и Запад. Ему выгодна разделённая власть.

Император едва заметно усмехнулся.

— Руфин.. умный, но интриган и взяточник. Он думает, что правит людьми, но правит лишь страхом и лестью. Восток — не игрушка для придворных хитрецов. Империей управляют не шёпотом в ухо, а железом и кровью. Руфин не боец и не полководец. Его враги скоро сами решат его судьбу. Прикончат.

Тишина вновь опустилась на комнату. За окнами глухо перекликались караулы. Феодосий закрыл глаза на мгновение, словно собираясь с последними силами.

— Но не о нём я думаю больше всего, — прошептал он, — Аларикс, вот кто меня беспокоит.

Имя прозвучало, как отдалённый раскат грома.

— Готы служили мне, — продолжал император. — Я дал им земли, принял их в армию. Аларикс — не просто варвар. Он честолюбив. Он видел Рим изнутри. Знает нашу силу и нашу слабость. Если его обидят или оттолкнут, он станет проблемой для империи.

Стилихон поднял глаза. В его взгляде мелькнула тревога, но и твёрдость человека, привыкшего встречать опасность лицом к лицу.

— Я удержу империю, — произнёс он.

Феодосий медленно кивнул.

— Удержи её, если сможешь. Не ради меня. Ради Рима.

Он посмотрел куда-то поверх плеча полководца, будто видел не стены покоев, а карту мира: пурпурные провинции, разорванные реками и границами, города, где ещё говорили на латыни и греческом, легионы на Рейне, корабли в Эгейском море. Империя была ещё велика, но трещины уже проходили по её мрамору.

В этот январский день 395 года в Медиолануме решалась судьба не только двух мальчиков — Гонория и Аркадия. Решалась судьба целого мира, который привык считать себя вечным. Roma invicta, Roma aeterna — Рим непобедимый, Рим вечный!

И пока в спальне умирающего императора тихо потрескивали светильники, где-то далеко, за Дунаем в Дакии и Сарматии, уже поднимались мощные силы — те, что не признавали ни эдиктов, ни титулов. Риму предстояло узнать, кто станет его разрушителями, а кто последними защитниками.

Глава 2. Епифаний Кипрский, финикиец, епископ Саламина

400 год от Рождества Христова. Год Шипящего Ужа по тотемному календарю вендов.

Остров Кипр.

Вечер опускался на монастырские стены мягко и бесшумно. С моря тянуло солёной прохладой, и в узком оконце кельи дрожал огонёк свечи. Восковой свет ложился на старческие руки, на складки пергамента, на густые строки, выведенные твёрдым, хотя и медленным почерком.

В келье сидит старец — Епифаний Кипрский, епископ Саламина, пастырь и писатель, проживший долгую жизнь среди споров и ересей, странствий и проповедей. Ему восемьдесят пять лет, и каждый новый день он принимает как дар, который нельзя растратить впустую.

Епифаний дописывает строку. Чернила ложатся густо, и слова словно обретают вес:

«В Скифии на Севере проживают вены, а на юге — арии».

Старец остановился, задержав перо в воздухе. Пламя свечи дрогнуло.

Дверь тихо скрипнула. Входит другой монах — моложе, с внимательным и немного тревожным взглядом.

— В этом году, Епифаний, ты пишешь каждый день, — говорит он негромко, чтобы не нарушать сосредоточенной тишины.

Старец поднял глаза. В них не было усталости — лишь ясность человека, знающего цену времени.

— Бог дал мне восемьдесят пять лет, — ответил он спокойно. — Сколько ещё даст — не знаю. Каждый день дорог.

Монах приблизился к столу, взглянул на исписанный лист.

— О чём ты теперь пишешь, владыка?

— Письмо архиепископу Константинопольскому, — произносит Епифаний, осторожно откладывая перо. — Отчёт о путешествии проповедника Авдия из Месопотамии в Скифию.

Он сделал паузу, будто мысленно вновь проходил дорогами далёких стран.

— И о деяниях Русколанской христианской церкви в Тавриде.

Монах поднял брови.

— Ecclesia Roxolana?

Епифаний кивнул.

— Да. Так они сами именуют себя ныне — Русколань или Роксолания. Мы, эллины, уже тысячу лет называем их землю Скифией. Ромеи-латины дали ей имя Сарматии. Но народ живёт не только под тем именами, что дают ему другие народы.

Он провёл пальцами по пергаменту.

— Там в Тавриде и на северных берегах Понта, среди гор, ветров и степей, есть общины, что славят Христа. Их вера ещё молода, но крепка. Они молятся на своём роксоланском языке, помнят древние обычаи, но крест для них уже не чужой знак.

В келье становится тихо. Только треск свечей нарушает покой.

— Мир меняется, — продолжает старец. — Империи делятся, полководцы борются за власть, варвары переходят Дунай. Но слово Божие идёт и дальше — туда, где ни один легион не удержит границы.

Он взглянул в окно, где темнело море.

— Скифия, Сарматия, Русколань.. — медленно произносит он. — Названия меняются. Но души людей остаются. И если там утверждается церковь Христова, значит и на краю степей Господь собирает своё стадо.

Монах молчал, слушая. Перед его внутренним взором вставали далёкие земли — холодные реки, кочевые племена, огни костров под звёздным небом. И среди них — маленькие общины верующих, читающих Писание.

Епифаний вновь взял перо.

— Я должен успеть засвидетельствовать это, — сказал он тихо. — Пока дыхание ещё есть во мне.

Свеча горела ровно. За стенами кельи шумело ночное море, а на пергамент ложились строки, связывающие остров Кипр и Месопотамию с Великой Скифией.

Глава 3. Русколань и Сарматия

400 год от Рождества Христова. Год Шипящего Ужа.

Дворец царя Русколани и Сарматии в провинции Мунтения, на Дунае.

Зимнее солнце холодно отражается в водах великой реки. Дунай катит свои тяжёлые воды мимо укреплённых холмов Мунтении, разделяя миры — и соединяя их. На южном его берегу начинаются земли, которые ромеи называют своими провинциями, а на другом раскинулись Дакия и примыкающая к ней Сарматия — страна всадников, золота, степного и морского ветра, гор, густых лесов и великих рек её пронизывающих.

Во дворце, сложенном из светлого камня и тёмного дерева, в переговорной палате стоял запах дыма и свежей кожи. На стенах висели щиты, копья и римские мечи — трофеи и дары, символы дружбы и вражды одновременно.

За широким столом сидит Великий князь Русколани — Волд, он же правитель придунайской Олтении и Мунтении, южной части Дакии. Лицо его было суровым, но в глазах светилась насмешливая уверенность человека, привыкшего смотреть на империи как на соседей, а не господ. Рядом стоит его сын Харато — молодой, стройный, с живым взглядом и воинской осанкой.

Волд улыбнулся.

— В прошлом году Гайна, командующий восточными войсками империи, отрубил руки и голову Руфину — префекту Константинополя.

Он сделал паузу, наслаждаясь весом сказанного.

— А руки зачем?, — удивился Харато.

— Солдаты Гайны голову Руфина насадили на копье и разгуливали по столице, а отрубленным рукам тоже нашли применение будто бы для подношений тирану. Жители Константинополя представление оценили, и в отсечённые кисти Руфина было вложено немало золота. — А в этом году, по просьбе императора, я отрубил голову самому Гайне и отправил её императору Аркадию.

Харато не отвёл взгляда.

— Гайна был гет-фракиец. Из родственного нам народа.

— Гайна был переметчик, — спокойно ответил Волд. — И острогот. А предателей кто жалеет? Он ошибся, подняв восстание против империи.

— Скорее, против Евтропия и его окружения у престола Аркадия, — заметил сын.

Волд откинулся на спинку кресла.

— А нам-то что? Пусть грызутся. Мы им поможем — и золото за военные услуги получим. Их распри — наш доход.

Харато усмехнулся.

— Судя по количеству золотых солидов и подарков от Аркадия, голова оказалась поистине золотой.

— Так и есть, — кивнул Волд. — Пока Равенна и Константинополь спорят из-за Иллирика и главенства в империи, мы в безопасности. Когда у Равенны и Гонория возникнут трудности — окажем помощь и им. Но только если хорошо заплатят. Золотом.

Он провёл рукой по столу, словно сгребая невидимые монеты.

— Они наши учителя. И хорошие.

Харато улыбнулся.

— А мы послушные ученики. Будем действовать по их же принципу: разделяй и властвуй. Divide et impera!

Волд рассмеялся.

— Недаром тебя в гимнасии учили латинской премудрости.

За окнами тянулся широкий Дунай — рубеж, который римляне считали границей мира. Но для сарматов он был лишь дорогой.

— А когда мы пойдём по следам Аларикса? — вдруг спросил Харато.

Волд прищурился.

— Зачем нам идти по его следам? Он уже всё собрал.

Он поднялся и подошёл к карте, разложенной на столе.

— Дошёл до Фермопил и Афин — те откупились. Взял Спарту и Коринф. Теперь отсиживается в Иллирике. Но он зубастый. Может пойти и на Запад империи.

— Аларикс — это прозвище? — спросил Харато. — Как его зовут на самом деле?

— Имя его знают только отец и мать, — ответил Волд. — Говорят, официально он, то ли Алаферн, то ли Олоферн. Имена громкие. Посмотрим, какой он «Аларикс» — «Всех царь».

Он медленно постучал пальцем по западной части карты.

— Пока жив Флавий Стилихон и стоят его легионы, хода на Запад у Аларикса не будет.

— Стилихон — вандал? — спросил Харато.

— Его отец был вандалом, — кивнул Волд. — По крови — варвар. По духу — тоже. Но воспитан ромеями. Потому и полководец умелый и грозный.

В комнате повисла тишина.

Русколань — ядро Сарматии при Волде не стремилась стать империей, Великой Скифией. Её сила была не только в подвижности её конных армий, но ещё и в гибкости царей, в умении ждать. Пока Равенна и Константинополь спорили о первенстве, пока готы искали добычу внутри империи, а евнухи и префекты плели интриги, на берегах Дуная и Северного Причерноморья крепла иная власть — власть тех, кто умел быть союзником и врагом одновременно.

Дунай катил свои воды, не зная ни Рима, ни Русколани. Но люди на его берегах уже понимали: приходит время, когда судьба империй будет решаться не только в мраморных дворцах, но и в деревянных дворцах северных князей. Великая Скифия ждала своего часа, своего императора, который воссоединит ныне рассеяные её земли.

Глава 4. Равенна

406 год от Рождества Христова. Год Златорогого Тура.

Над лагунами стоял влажный воздух. Вода, тростники и узкие каналы делали Равенну неприступной крепостью — убежищем для юного императора, который предпочитал крепость у моря среди болот, защищённые стены, — открытым равнинам Рима. Дворец казался тихим, но за его мраморными колоннами кипела тревога: границы трещали, варвары переходили реки, а империя всё чаще держалась на обещаниях и золоте.

В переговорной палате стояли двое. Император Гонорий — двадцатидвухлетний, с тонкими чертами лица и беспокойным взглядом — ходил вдоль стола. Напротив него спокойно стоял Флавий Стилихон, магистр милитум, человек войны, на чьих плечах держался Запад.

— Что с Радогостом? — резко спросил Гонорий. — Надеюсь, голову ему уже отрубили? Где его голова?

Стилихон не изменился в лице.

— Я обещал ему жизнь, если он и его армия сдадутся. Он выполнил своё обещание. Его оптиматы — двенадцать тысяч лучших воинов — уже служат империи.

Император остановился.

— Этот варвар собирался забрать у нас Этрурию. И утверждал, что его предки владели этой землёй.

Стилихон чуть склонил голову.

— Он показывал мне карту. За Восточными Альпами у них обозначена Novum Etruria — Новая Этрурия.

— Его фабулам мы должны верить? — раздражённо бросил Гонорий.

— Похожую карту я видел в Латеранской папской библиотеке, — спокойно ответил полководец.

Император удивлённо поднял брови.

— Да мало ли этрусков и венетов когда-то ушли на север и восток за Альпы. Ещё до Суллы, до Нерона. Да и от их проскрипций бежали сотни семей. Но это не даёт варвару права требовать нашу землю.

Стилихон подошёл к столу и развернул свиток.

— Радогост собирался заселить своим народом только Фезулию — север Этрурии. Земли там почти пусты. Да и не лучшие. Пришедших с ним мы оставим колонами. Пусть обрабатывают землю. Империи нужны хлеб и налоги не меньше, чем победы.

Гонорий сжал губы.

— Если бы не армия гота Сара и сармата Волда, зажавшие его с севера, он бы ушёл.

— Волд прибыл поздно, — заметил Стилихон. — Его конница в сражении не участвовала. Но золото затребовал. Сар — участвовал.

Император усмехнулся.

— Сар был у меня. Требует передать Радогоста ему. У паннонских готов Сара большой зуб на него. Говорят, предки Радогоста когда-то вытеснили их из Сарматии.

Стилихон поднял взгляд.

— Сар отрубит ему голову.

Гонорий пожал плечами.

— Нам-то что? Наши руки будут чисты.

В этих словах прозвучала холодная расчётливость, за которой скрывалась тревога. Император понимал: варвары сражаются друг с другом не ради Рима, а ради своих счётов. Сегодня они служат империи, завтра — осаждают её стены.

Стилихон молчал. Он знал, что обещание, данное врагу, — это тоже оружие. Нарушив его, можно выиграть день и проиграть годы.

— Радогост сдался мне, — тихо сказал он. — Не Сару. И не тебе, доминус.

Гонорий остановился.

За окнами шумела вода лагуны, поднимающаяся к стенам крепости во время прилива. Равенна казалась защищённой — но это была защита от внешнего врага. Внутренние же интриги разъедали империю сильнее любой осады.

— Империя держится на верности, — продолжил Стилихон. — Если слово Рима станет пустым, к нам никто не придёт служить. Ни гот, ни франк, ни вандал.

Император отвёл взгляд.

— Делай, как считаешь нужным, — наконец произнёс он. — Но помни: мне нужен покой в Италии.

Стилихон склонил голову.

Покой.. Оба еще не ведали, что в этот год Златорогого Тура, как только Ренус/Рен покроется льдом, сотни тысяч вандалов, аланов и свевов перейдут реку, захватят центральную Галлию, а затем уйдут через Пиренеи в Испанию. Мир менялся тогда быстрее, чем успевали перерисовывать карты. А в Равенне решалась судьба не только одного пленённого вождя и полководца из Скифии, но вместе с ней судьба доверия к самому Риму.

Иногда империя погибает не от удара меча, а от того, что забывает цену собственного слова.

Глава 5. Борисфенида. Встреча

Лето 407 года от Рождества Христова. Год Огнегривого Коня по тотемному календарю венедов.