Апология любви

Кармилла хихикнула и многозначительно взглянула на Мартина прежде чем удалиться.

В голове у Каролин всё размокло и расползлось, точно отсыревшая мозаика: мысли никак не хотели складываться. «Я прекрасно знаю…». «Месье де Труа…» Кто это? Фамилия была ей смутно знакома, но она никак не могла вспомнить, где уже слышала её.

— M e r d e… — выговорила Каролин по буквам, медленно убирая руки от лица. — Вы… папа Алекса? — едва слышно спросила она.

Мартин смотрел на неё тяжело и жёстко. В искажённом восприятии Каролин его глаза отсвечивали красным, и этот красный свет будто проникал ей под кожу. Внутри разразилась болезненная война, и в следующую секунду её вырвало. Одновременно с этим под ней растеклось тепло: по дивану потекли тёплые струйки.

— Пиджак выбросить, — приказал Мартин.

***

Каролин не помнила, как оказалась на заднем сиденье машины рядом с отцом своего друга. Голова гудела, будто после крепкого удара. Впрочем, удар действительно был: она упала, кубарем скатившись по лестнице, и ещё не чувствовала свежих ссадин.

Все эмоции смешались в каком-то раскалённом котле. Жажда не отпускала даже после выпитой бутылки воды, а по лицу то и дело пробегали нервные судороги.

Каролин, словно под гипнозом, уставилась в спинку переднего сиденья и почти не шевелилась. Вопросы Мартина тонули в её личной яме, которую она была не в силах осознать.

— Как ты себя чувствуешь? — этот вопрос она почему-то услышала.

— Я устала, — ответила Каролин.

Эмоции бесконтрольно переключались. Какой-то внутренний рычаг, больше ей не принадлежавший, смешал злость с тоской и запустил поток исповеди:

— Я устала от того, что меня нет. Я от всего устала! Знаете, я была маленькой и верила в сказки…

Она говорила быстро-быстро, так что Мартин едва улавливал смысл. Он коротко приказал водителю ехать медленнее.

— И Адриан… C’est un salaud67! Он обращался со мной так, будто я пустое место! И эта Стеф! — Каролин ударила кулаками по сиденью. — Она увела его у меня! А потом ещё обвинила во всём меня!

Рыдания прорвались длинными потоками слёз, хлюпающим носом и воплями, будто ей делали операцию без наркоза.

— И Алекс! Он тоже… — Она на минуту замолкла, а потом вдруг переменилась в голосе: — Хотя Алекс хороший, да? Он хороший. Он единственный хороший. Хотя и он мне отказал… Вы везёте меня к нему? Стоп… А куда вы вообще меня везёте?

Следом накатила волна беспричинного ужаса. В голове вспыхнули мысли о похищении, о яме в лесу, куда Мартин сбросит её тело после того, как удовлетворит свои похотливые желания. Иначе зачем он забрал её из клуба?

Каролин судорожно задёргала ручку запертой двери и во всё горло закричала о помощи. Мартин приказал остановить машину. Она тут же попыталась наброситься на похитителя, но он перехватил её руки и удержал, не позволяя ни ударить его, ни удариться самой.

Водитель передал Мартину небольшую медицинскую сумку. Тот вынул ампулу и одноразовый шприц. Из-за темноты, слёз и молочной плёнки перед глазами Каролин не смогла разглядеть надпись.

— Протяни руку, — вежливо попросил Мартин, набирая препарат. — Это поможет снять приступ.

— Ничего я вам не дам! Отпустите меня! Меня хотят изнасиловать! Помогите! — билась в истерике Каролин.

Мартин крепко зажал её руку и ввёл препарат.

***

В бесконечно белом пространстве, где не существовало ни пола, ни стен, ни потолка, Каролин лежала на кроваво-красных простынях рядом с Алексом. Он смотрел на неё с неестественно вытянутой, пугающей улыбкой, подложив руки под голову.

Каролин прищурилась. Алекс начал медленно растекаться, утекать в неизвестность. Она протянула к нему руки в отчаянной попытке спасти, но ладони прошли сквозь его расплывчатый силуэт.

Свет сменился тьмой.

Вокруг не осталось ничего, пока тонкий солнечный луч, упавший откуда-то сверху, не выхватил Каролин из темноты. Затем из мрака донеслись шаги — тяжёлые, пугающие, неумолимо приближавшиеся.

Каролин подняла голову и увидела лицо матери. В следующую секунду будто из ниоткуда возникла бита и с размаху опустилась на голову Каролин. Через миг она уже лежала в луже собственной крови, а рядом белел осколок кости.

***

Каролин очнулась в поту. Веки слиплись — между ними ощущалась противная желтоватая корка. Мыслей не было — думать оказалось слишком тяжело для такой свинцовой головы. Каролин попыталась поднять руку и поднести её к виску: возможно, так удалось бы нащупать источник бесконечного звона в ушах и боли, расползавшейся по позвоночнику. Но руки онемели, будто в каждой мышце поселились стаи ежей.

Во рту стоял самый мерзкий вкус в её жизни, от которого к горлу тут же подкатила тошнота. Глубокий, тяжёлый, как и всё её состояние, вдох помог наконец разомкнуть веки.

За окнами, почему-то напомнившими ей окна на вечеринке у Шарля и Мишеля, виднелись голые кроны благородных деревьев. Комната вокруг была чужой и просторной: бежевые стены, дорогой ковёр с высоким ворсом, настоящий камин — прежде Каролин видела такие только в кино, — а над ним величественная картина сада с беседкой на горизонте.

Память возвращалась рывками: острыми, бессвязными, похожими не на воспоминания, а на чужие улики. Каролин не верила ни одному из них — не хотела верить, потому что она не могла быть способна на такую низость. Значит, всё это было лишь частью ночного кошмара.

Но где же она тогда?

Едва двигаясь от ноющей боли во всём теле, Каролин медленно подошла к окну. Внизу расстилался ухоженный сад — тот самый, что был изображён на картине над камином. Спокойный, нарочито идеальный мир по ту сторону стекла вызывал в ней странную смесь зависти и желания. Садовники ухаживали за каждым лепестком, готовя цветы к зиме, убирали листву широкими лопатами…

Дверь позади распахнулась, нарушив её изучение чужого мира. Каролин вздрогнула и резко обернулась.

— Bonjour, — деловито сказал Мартин.

На нём был фиолетовый костюм; на лице не было ни одной эмоции. В руках он держал чёрную папку.

Очередное воспоминание ударило тяжёлым молотом: Мартин в машине, прозрачный раствор в шприце. После этого Каролин не помнила ничего.

— Bonjour, — ответила она голосом, полным стыда и тревоги. — Почему вы привезли меня сюда?

— Я решил, что ты предпочтёшь гостевую спальню пробуждению рядом со мной в гостиничном номере, — сказал Мартин и подозрительно тяжело моргнул. — Что ты помнишь?

Каролин страстно хотела узнать, почему проснулась именно в этом доме. Ответ её не устроил, но говорить не хотелось. Впрочем, ей буквально ничего не хотелось.

Она села на кровать, хотя куда охотнее передвигалась бы в кресле-каталке, с каким-нибудь устройством, которое удерживало бы голову на месте, и начала перечислять обрывки вчерашней ночи.

К середине рассказа Мартин поднял ладонь и строго сказал:

— Достаточно. Тебя, вероятно, мучает то, что принято называть отходом68. Мне не хочется утяжелять твоё состояние, но нам необходимо обсудить несколько моментов. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, — ответила Каролин.

Она старалась не смотреть не только ему в глаза, но и вообще в его сторону. От одного присутствия старшего де Труа воздух словно уплотнялся.

Мартин вынул из папки коричневый конверт и положил рядом с Каролин. Пока девушка нехотя вскрывала его, он начал пояснять:

— Это для восстановления памяти. Мне пришлось постараться, чтобы отговорить твоё начальство выкладывать эти снимки на сайт.

Каролин широко раскрыла рот от ужаса, будто на фотографиях были изображены трупы. Ей хватило двух снимков: на первом она целовалась со старым карликом, на втором кто-то выливал шампанское ей на обнажённую грудь. Каролин сжала челюсти, и боль тут же прошила виски.

— Вопрос, — продолжил Мартин, выдержав неприятную паузу, — мы ведь оба не хотим, чтобы эти фотографии оказались в почтовом ящике твоей семьи?

Она тут же схватила конверт и прижала его к груди, уже готовая к худшему исходу, в котором взяла бы на душу ещё один грех и ударила Мартина — только бы эти снимки никогда не оказались перед глазами матери или бабушки.

— Не хотим, — ответил он за неё.

Мартин без особого труда забрал у неё конверт и положил его на каминную полку. Затем вынул из папки ещё один конверт с надписью: «50 000 €».

— Ты видишь сумму? — уточнил Мартин. — Можешь пересчитать?

Каролин вяло и безучастно пересчитала деньги и ответила:

— Пятьдесят тысяч.

В другой день она подпрыгнула бы до потолка от радости, предвкушая будущую обеспеченную жизнь. Но сейчас даже богатство, свалившееся с неба, не вызывало в ней ничего, кроме отвращения.

Мартин забрал конверт и положил рядом с первым.

— Что вы хотите? — спросила Каролин. В её взгляде стояла печаль.

— Пойми меня правильно, — вздохнул он. — Моя семья и её благополучие для меня на первом месте. Александр — мой единственный сын, и я не допущу его связи с окружением, способным его разрушить. Ты меня понимаешь?

Каролин кивнула. Боль тут же отозвалась не только в мышцах шеи, но и где-то глубже. До проклятой ночи она и так не дотягивала до уровня своих друзей; теперь же о них действительно можно было забыть.

— Пятьдесят тысяч евро ты получаешь за полное отсутствие связи с моим сыном. Прямой, косвенной. Любой, — Мартин чётко выделил последнее слово.

— А фотографии?

— Ты получаешь их вместе с деньгами, если соглашаешься на второе условие. Мы с тобой в одной лодке: оба не желаем, чтобы хоть одна душа узнала о вчерашнем. Я прав?

— Да.

— Фотографии — в обмен на твоё молчание. Ты забываешь даже сам факт моего присутствия в том месте. Любая форма разглашения приведёт к последствиям, которые тебе не понравятся.

— Я поняла.

Для Каролин Мартин был палачом — не иначе. Сам же он, как ни странно, искренне сочувствовал её положению: на своём веку Мартин видел не одну испорченную судьбу. Он верил, что Каролин ещё повезло. И надеялся, что её детская наивность сыграет ей на руку, а полученный опыт станет лучшим уроком в её жизни.

— Ты согласна?

Каролин молча взглянула на конверты.

Напряжённую тишину, похожую на тишину в зале суда перед приговором, нарушил стук в дверь и голос Алекса за ней.

Глава 13

Параллели

Субботний Париж просыпался медленно. Утренний туман ещё не успел подняться с мостовой: лежал низко и мягко, окутывая город молочной дымкой. Ночь оставила изморозь на кованых перилах балкона, которая поблёскивала в бледном свете, словно фамильное серебро. Солнце вставало неохотно, будто боялось разрушить тишину и позволяло горожанам ещё немного задержаться в мире снов.

Стеф разомкнула веки подозрительно легко. В них ещё отражалось вчерашнее пламя, обрушившее последнюю несущую колонну её внутреннего мира, но чувствовала она себя не просто хорошо, а безупречно. Жизнь отобрала у неё всё и на пустом участке земли воздвигла статую Адриана: юноши, готового ради неё на всё. Самое страшное заключалось в том, что Стеф это понимала и знала, как этим воспользоваться.

Она придвинулась к нему и благоговейно запустила пальцы в золотые пряди. Адриан напоминал льва после долгой ночной охоты: усталого, неподвижного, но всё ещё готового насторожиться при первом признаке опасности.

Сначала бархатный поцелуй лёг ему на лоб, затем задержался на щеке; третий скользнул к уголку губ. Адриан коротко простонал в подушку.

— Выспалась? — пробормотал он шёпотом.

Адриан приобнял подушку, подмял её под голову и снова провалился в мягкое углубление.

Стеф тихо угукнула и сказала:

— Я хочу есть.

Ответный вздох Адриана прозвучал как ворчание глубоко утомлённого старика.

— Возьми в кошельке карту. Купи что-нибудь внизу.

— Но ещё рано. Всё закрыто.

Он молчал, пока Стеф не коснулась его плеча.

— Тогда найди в кошельке номер помощника и набери. Он привезёт… что угодно. А я ещё вздремну часок-другой.

Адриан тяжело зевнул и накинул на голову одеяло: то ли прячась от света, то ли демонстративно предоставляя Стеф право самой заняться бытовыми делами. Иными словами, он поручил ей роль хозяйки.

Она выбрала второе толкование и плавными, грациозными шагами отправилась на поиски кошелька. В их первую ночь в этой квартире Стеф было не до осмотра новых владений, поэтому теперь она позволила себе несколько минут изучения.

Слева от входной двери открывалась гостиная. Вдоль стены стоял шкаф — возле него Стеф задержалась, чтобы рассмотреть книжные полки. Биология, кинотеория, психиатрия, криминология и биографии серийных убийц; западная философия, история, химия; отдельная полка с классической французской прозой. Самая нижняя — коллекционная — была посвящена хоррорам из серии Bragelonne Terreur69. Никаких фотографий, фигурок или открыток Стеф не обнаружила.

В углу у окна стояла кровать — невольная свидетельница их страсти.

Рядом со шкафом Стеф провела рукой по чистому рабочему столу. На нём не было ни пятна от случайно потёкшей ручки, ни засохшего следа от кружки. Монитор, ноутбук и серебристый планшет принадлежали одной известной марке. Стеф раскрыла верхнюю тетрадь из аккуратной башни таких же и увидела почерк, доведённый до невозможной идеальности.

Стеф прошла по коридору, миновала душевую и оказалась на кухне. Бордовый диван тянулся вдоль стены у крепкого стола с глянцевой чёрной поверхностью, а напротив располагался дизайнерский гарнитур: гладкая варочная панель, на которой либо редко готовили, либо оттирали её до блеска после каждого использования; скрытые ручки, кофемашина, мельницы для специй — ничего лишнего или яркого. В углу стоял обычный холодильник. Если открыть его дверцу до конца, ручка едва не касалась стекла балконной двери.

Стеф вышла на балкон — такой же, как вся квартира: небольшой, но продуманный. Там стояли два металлических стула, столик на тонкой ножке, пепельница и запечатанная пачка Marlboro в буро-зелёной упаковке. Насколько Стеф знала, Адриан не курил; судя по увиденному, он подготовился к её переезду подозрительно заранее.

Отгоняя навязчивые мысли, требовавшие глубокого анализа, к которому она не была — или не хотела быть — готова, Стеф перевела взгляд на город. С четвёртого этажа Париж представал во всей своей реалистичной красе: не с открыток и туристических клише, а с крышами, требующими ремонта, дымом из труб, кривыми линиями улиц, бранью и руганью прохожих внизу. Где-то очень далеко, чуть левее, поблёскивала верхушка Эйфелевой башни.

Стеф выкурила сигарету и успела прилично продрогнуть от нарастающего холода. Желудок разразился китовым стоном, и она вспомнила про кошелёк. Отныне это был её сундук с сокровищами, заслуженный тяжкой судьбой: банковские карты, тонкая чековая книжка, спрятанная семейная фотография и целая россыпь визиток.

В поисках карточки неизвестного помощника Стеф заинтересовалась другой. На белом глянцевом прямоугольнике чёрными буквами было напечатано: Dr Juliette Renier. Ниже — médecin psychiatre70. Номер телефона. Адрес клиники. Печать.

Стеф сочла случайную находку своевременной подсказкой и задалась целью во всём разобраться. С Адрианом точно было что-то не так. И прежде чем их отношения зайдут слишком далеко — точнее, чтобы они зашли как можно дальше, — ей необходимо было узнать, что именно скрывает её спящий хищник. А затем ответить на вопросы: как это «что-то» обернуть в свою пользу и будет ли она готова принять его, когда узнает правду.

Спрашивать самого Адриана было бесполезно. Стеф уже знала его умелые манипуляции, игры словами и безошибочное умение отступать от прямых ответов, поэтому пошла на крайние меры. Наполовину полное мусорное ведро стало отличным оправданием выйти из квартиры и поговорить с Тьерри, чья ловкость обходить законы поражала не меньше, чем тайны Адриана.

Едва покинув подъезд, Стеф набрала нужный номер и, дождавшись ответа, произнесла в трубку:

— Bonjour.

— Bonjour. Я уже заинтригован. Что ты придумала в этот раз?

— Ценю твою деловитость. Сразу к делу: мне нужны материалы одного пациента доктора Жюльетты Ренье. Знаешь её?

— М-м-м… не уверен. Какие материалы?

— Любые: записи сеансов, диагнозы, медицинские карты — всё, что сумеешь отыскать.

Тьерри выдержал паузу. В трубке послышалось задумчивое цоканье.

— Ты понимаешь, о чём просишь? Тонну порошков из Мексики проще провезти через границу, чем достать карту из кабинета, где я не работаю.

Стеф поняла, что он — по своей обыкновенной привычке — набивал цену, поэтому сразу ответила:

— Сколько?

— Пятнадцать. И, возможно, пять сверху.

— Всё-таки мы перевозим порошки из Мексики? — отшутилась Стеф, тяжело вздохнула и согласилась: — Хорошо. Примешь украшениями?

— Вполне.

— Тогда сейчас пришлю детали. Жду.

***

В шато семьи де Труа спокойное утро сменилось напряжённым полднем. Мартин ждал ответа Каролин на своё щедрое предложение и, судя по затянувшейся паузе, уже был готов его повысить.

Однако Алекс крайне не вовремя решил проявить избалованный нрав, который пробуждался в нём всякий раз, стоило матери исчезнуть из дома. После нескольких стуков, оставшихся без ответа, он бесцеремонно вошёл в комнату, продолжая говорить на ходу:

— Отец, наш техник отказался чинить мой компьютер и…

Алекс осёкся, увидев Каролин. Через секунду ступора в нём поднялась радость, которой не было предела. В этих застоявшихся джунглях, где его заперли и наказали едва ли не хуже опасного преступника, он увидел уже родное лицо подруги — настоящего ангела-спасителя, явившегося в самый безнадёжный час. В два шага Алекс оказался рядом с ней и заключил её в крепкие объятия.

— Привет-привет-привет, — затараторил он со счастливой улыбкой. — Как ты здесь оказалась? И что с твоим лицом?

Он осторожно коснулся свежих ран, а затем вопросительно взглянул на отца.

Каролин и правда была рада видеть Алекса, но лучше бы это произошло при других обстоятельствах.

— Вчера с Каролин случился неприятный инцидент, Александр, — начал Мартин так, словно произносил чистую правду, в которую готова была поверить и сама Каролин. — Прошлой ночью я встречался с китайскими партнёрами на открытии их ресторана и заметил Каролин на улице. Её окружила компания из неблагополучного квартала и начала вымогать у неё деньги.

Каролин кивала каждому его слову, безжизненно глядя куда-то в угол. Она не любила тайны — даже проклинала их, — но теперь оказалась внутри вынужденной и печальной лжи, обращённой к единственному человеку, к которому в её душе ещё оставались осколки тепла.

— Моя охрана быстро их разогнала, но, как видишь… — Мартин встал за спиной Каролин и положил сильные ладони на её хрупкие плечи. — Бедняжку всё же успели потрепать.

— Ублюдки! — вскрикнул Алекс, сжимая кулаки.

— Ты прав, — сказал Мартин. Он не стал читать нотацию о грубых выражениях в этом доме: подобное входило в прерогативы и обязанности Жозефин. — Но Каролин уже уходит. Водитель отвезёт её домой.

Каролин почувствовала болезненное сжатие и, уловив скрытый приказ, поспешно продолжила легенду:

— Да-да, мне уже пора… У меня столько заданий… И семинар сегодня…

— Сегодня же суббота, — напомнил Алекс. — Сегодня нет семинаров.

Склонив голову, Каролин захотелось провалиться сквозь землю. Не ответив, она направилась к выходу. Алекс остановил её, схватив за запястье.

— Тебе нельзя сейчас оставаться одной.

Она вопросительно взглянула на Мартина, затем снова на Алекса.

— Я… не одна буду. Мама дома. Всё будет хорошо, Алекс, правда. Всё будет...

Алекс отпустил её руку и обратился к отцу:

— Отец, ей плохо, разве ты не видишь? Можно я сегодня позабочусь о ней? Ты сейчас всё равно уедешь на весь день, а вечером, когда ей станет лучше, она поедет домой. Пожалуйста-пожалуйста!

Мартин вздохнул и раздражённо прикрыл веки. Всю жизнь он имел дело с крайне серьёзными вопросами, вёл переговоры с людьми, приученными решать проблемы без лишних слов, и его суровый нрав почти никогда его не покидал. Единственным исключением оставался сын, чей щенячий, умоляющий взгляд всё ещё был способен выбить Мартина из привычной холодности. К тому же в нём заговорила совесть, пристыдившая его за давние грехи и вынудившая согласиться.

Получив разрешение, Алекс, похожий на ребёнка, которому наконец позволили открыть рождественский подарок, покинул комнату, чтобы распорядиться насчёт обеда для своей почётной гостьи.

Мартин проводил его взглядом, затем снова посмотрел на Каролин.

— Конверты получишь вечером. Прошу проявить уважение и не забываться: ты здесь гостья и, скажу честно, не самая желанная. Но коль скоро сердце моего сына так дрожит в твоём присутствии — так тому и быть. Один день. Первый и последний. Я понятно выражаюсь?

— Предельно, месье де Труа…

Каролин осталась в комнате одна и без сил рухнула на мягкие одеяла и подушки. Как же ей хотелось без остановки корить себя за содеянное. Одна улыбка Алекса разрывала её и без того испорченную душу, стоило только вспомнить омерзительный факт: Каролин продала своего друга. Предала их дружбу, а вместе с ней и саму себя. Как она вообще смела смотреть ему в глаза после такого?

Зубы с тонким писком скрежетали друг о друга, будто кто-то водил мелом по доске. Спазмы в мышцах не проходили; не утихало и мучительное вожделение по простому, будничному, трезвому самочувствию.

Алекс вернулся с серебряным подносом в руках, поставил его на тумбочку и сел рядом. Его лицо сияло вдохновением.

— Это pot-au-feu, — сказал он, улыбаясь так широко, будто на необитаемый остров его одиночества наконец высадили живого человека, и теперь Алекс был обязан показать ему, чему успел научиться за годы изгнания. — Я помню, как ты заказывала его в ресторане. Но от этого ты придёшь в восторг. Клянусь, ты не захочешь ничего другого, как только попробуешь!

Он разжал ладонь. На ней лежали три синие капсулы.

— И вот ещё. Отец просил передать тебе. Это обезболивающее. Очень сильное, тебе быстро полегчает. Выпей.

Когда Алекс закончил, он наконец заметил слёзы на лице девушки. Каролин не отводила взгляд, как делала это всегда, не отворачивалась, не пряталась за неловкой улыбкой. Она просто смотрела на друга с раскаянием и плакала.

— Оу, я сделал что-то не так, mon ange71? — виновато спросил Алекс и коснулся её лица. — Или это из-за вчерашнего? Тебя так сильно ударили?

— Из-за вчерашнего, — всхлипнула Каролин.

— Ты в безопасности, поверь. У нас лучшая охрана. Здесь тебе никто не навредит. И ты… выглядишь очень бледной. И как будто стала худее, что ли. Ты заболела?

— Да…

Алекс сжал её слабое, почти желейное запястье и случайно заметил свежий след от иглы. Возможно, Каролин недавно сдавала кровь, подумал он и продолжил:

— Тебе нужно поесть. Силы надо восстанавливать.

— Я не голодна, извини… И спасибо.

На лице Алекса появилась маска заботливой няни.

— Съешь хотя бы пару ложек, чтобы выпить таблетки.

Он зачерпнул ложкой бульон и поднёс её к губам Каролин.

Она нехотя кивнула. Слёзы отступили, оставив после себя сухость и опустошение. Каролин собрала все внутренние силы, чтобы заставить себя поесть, хотя любая еда теперь казалась ей отвратительной: и на запах, и на цвет, и на вкус.

***

К полудню Стеф занималась учёбой на кухне. Подбородок она устроила на согнутом колене, прижатом к груди; взгляд внимательно бегал по строчкам лингвистической статьи сквозь оправу стильных очков, надетых исключительно для образа. Вокруг расстилались следы свежего шопинга: упаковки, коробки и пакеты, которые она нарочно не убрала.

Адриан вошёл на кухню в одном махровом полотенце, низко сидевшем на бёдрах. Лёгким движением головы он стряхнул с влажных волос остатки капель — и замер, увидев чужую, но до странности правильную кухню.

Над диваном пестрела картина, придававшая пустому интерьеру уют. На гарнитуре появились гриль, новые кружки и мелочи вроде бумажных полотенец, стеклянных банок для сыпучих продуктов и подставки для специй. На диване были разбросаны распакованные и ещё не распакованные вещи, чьи бирки пахли дороже всей техники в квартире.

Помимо учебников его девушки, стол украшали сервированные булочки с корицей под шоколадной глазурью и свежесваренный кофе, от которого поднимался манящий пар. Адриан даже позволил себе слабый намёк на дезориентацию: точно ли он находился у себя дома?

— Buongiorno72, — сказала Стеф, не отвлекаясь от учёбы.

— Итальянский? — уголок его губ дрогнул в ухмылке.

— В точку.

Адриан глубоко вдохнул, впуская в лёгкие аромат корицы, остаточные ноты выпечки, свежей бумаги и, главное, её.

Стеф была здесь. Не во сне, не в воображении — здесь. На его… на их кухне. И была не частью интерьера, как прежние девушки, а его новым автором.