Я переспала с богом и теперь плачу алименты

— Будто я редкость. И тебе страшно моргнуть.

Он прикрыл глаза и лбом почти незаметно коснулся моего плеча.

— Мне действительно страшно, — сказал он. — Я слишком давно ничего не боялся потерять.

Я запустила пальцы в его волосы.

— Тогда давай без пафоса, ладно? Просто будь со мной.

Он кивнул.

Дальше всё стало медленным — почти звеняще тихим.

Дальше всё стало медленным и очень ясным. Я касалась его в ответ — плеч, шрамов, предплечий, татуировок, которые под моими пальцами отзывались мягким теплом. Всё вокруг сужалось до дыхания, до света, до этого невозможного чувства доверия.

Когда я впервые провела ладонью по старому шраму на его груди, он вздрогнул.

— Больно? — сразу спросила я.

— Нет, — хрипло ответил он. — Непривычно.

— Тебя раньше никто не трогал?

— Так — нет.

Что-то в этой правде разом выбило из меня остатки нервного смеха.

Я поцеловала его сама — в уголок губ, в подбородок, в шею. Он шумно выдохнул и наконец перестал держать дистанцию. Подхватил меня под спину, уложил на покрывало и накрыл собой — не тяжестью, а теплом, силой, той самой опасностью, которая почему-то вдруг стала ощущаться безопасной.

Поцелуи становились тише и длиннее, мысли распадались, а на их месте оставалось одно простое и почти ошеломляющее чувство: меня хотят не как плату, не как условие ритуала, не как удобство. Меня хотят как меня.

Когда воздух между нами стал совсем тонким, Азраил снова остановился.

Лоб к лбу. Дыхание одно на двоих.

— Последний раз спрашиваю, — сказал он.

Я улыбнулась — дрожа, краснея, совершенно беззащитно.

— И последний раз отвечаю: да.

Он поцеловал меня так, будто это слово было для него святыней.

Я не стану врать: это было не как в кино и не идеально. Я нервничала. Смеялась не в тех местах. Он тоже не был безупречным — слишком сильный, слишком осторожный, слишком явно боящийся сделать больно. Но именно в этой живой, чуть неловкой реальности всё и оказалось правильным.

Он спрашивал каждым взглядом и каждым прикосновением.

Я отвечала — словами, улыбкой, тем, как сама тянулась к нему.

А потом весь остальной мир просто исчез.

Я запомнила его ладонь на моей талии. То, как он прятал лицо у моего плеча. То, как моё имя в его голосе вдруг стало звучать не как заклинание, а как обещание.

И когда я всё-таки расплакалась — от переизбытка, от нежности, от того, что во мне оказалось слишком много чувств сразу, — он не растерялся.

Просто собрал меня обратно.

Поцелуями в мокрые ресницы. Ладонью на щеке. Тихим шёпотом, в котором не было ни грамма самодовольства — только благодарность, будто он и сам не верил в происходящее.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Да, — прошептала я. — Просто у меня, кажется, очень давно не было ничего по-настоящему хорошего.

Он закрыл глаза, будто эти слова ударили по нему сильнее любой магии.

Потом мы лежали рядом, всё ещё не до конца веря в случившееся, как люди, которые слишком долго шли друг к другу криво и наконец перестали делать вид, что им это не нужно. За шторами свет Хаоса стал мягче. В ногах кровати, разумеется, обнаружился Кузя, который уже успел занять стратегически важное место и смотрел на нас с осуждением владельца квартиры.

— Он всегда приходит в самые неуместные моменты? — хрипло спросил Азраил.

— Нет, — сказала я. — Иногда ещё раньше.

Он тихо рассмеялся. Потом повернулся ко мне, провёл пальцами по моей щеке и спросил:

— Жалеешь?

Я подумала секунду и отрицательно качнула головой.

— Нет. Но контракт всё ещё в силе.

— Какой именно пункт тебя волнует сейчас сильнее всего? — очень серьёзно спросил он.

— Про личные границы, право на сон и обязательное участие отца в пелёнках.

Он уткнулся лбом мне в плечо и засмеялся уже по-настоящему.

— Полина, — сказал он, — ты единственная женщина во всех мирах, которая способна лежать со мной после такой ночи и обсуждать распределение будущих подгузников.

— Конечно. Я же стратег.

— Ты катастрофа.

— А ты хаос. Нам просто повезло совпасть по профилю.

Он поцеловал меня в висок.

И это, почему-то, оказалось не менее интимно, чем всё до этого.

Глава 8. Утро, похожее на обещание

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание, от которого волоски на шее вставали дыбом. Я не открывала глаза — хотела продлить мгновение, когда реальность ещё не вторглась в сон, а тело помнило только нежность.

Но реальность вторглась.

— Ты не спишь, — сказал Азраил. Его голос был низким, чуть хриплым после сна, и от этого звука у меня внутри всё сжалось.

— Теперь нет, — ответила я, не поворачиваясь.

Он провёл пальцем по моему плечу — лёгкое касание, от которого по коже побежали мурашки. Я вспомнила вчерашнюю ночь. Вспомнила всё: его руки, его губы, его шёпот. И мне стало одновременно стыдно и радостно. Стыдно — потому что я никогда не была такой смелой. Радостно — потому что это было правильно.

— Повернись, — попросил он.

Я повернулась.

Азраил лежал рядом, подперев голову рукой. Его волосы рассыпались по подушке — чёрные, с серебряными нитями, которых я раньше не замечала. В тусклом утреннем свете (фиолетовый стал чуть светлее, но всё ещё оставался фиолетовым) его лицо казалось высеченным из дымчатого кварца — твёрдым, холодным, но глаза выдавали тепло.

— Ты красивая, когда спишь, — сказал он.

— Я красивая, когда ем, — ответила я, зевая. — И когда пью чай. И когда ругаюсь. Вообще, я всегда красивая.

Он усмехнулся. Провёл тыльной стороной ладони по моей щеке, и я невольно прикрыла глаза — такое приятное было прикосновение.

— Ты права, — сказал он. — Всегда.

Я открыла глаза и посмотрела на него в упор. Его татуировки пульсировали слабо, почти незаметно — как будто он сам был спокоен, и хаос внутри него дремал.

— Азраил, — сказала я. — Вчера… между нами была просто близость? Или что-то большее?

Он замер. Его палец остановился на моей скуле.

— Для меня — большее, — сказал он медленно, будто каждое слово давалось с трудом. — Но я не знаю, как это назвать. У нас нет слов для того, что я чувствую. Боги не влюбляются. Они… привязываются. Или одержимы. Я не знаю, что со мной.

— Звучит романтично, — буркнула я.

— Я не умею быть романтичным, — признался он. — Я умею разрушать. Создавать. Защищать. Но не говорить красивые слова.

— Тогда не говори, — сказала я. — Делай.

Я взяла его за руку и положила его ладонь себе на сердце.

— Чувствуешь?

— Бьётся, — сказал он.

— Это не просто сердце. Это — я. Я здесь, с тобой, потому что хочу. А не потому, что меня призвали или заставили. Запомни это.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах — золотом и чёрном — отражалось моё лицо, растрёпанное, со следами сна, но, наверное, счастливое.

— Запомнил, — сказал он.

Мы лежали так, наверное, с час. Или больше. Время в пантеоне текло иначе, и я перестала замечать его течение. Мы говорили о ерунде: о том, что кот ночью пытался зарыться в его крылья, о том, что в бездне зацвели новые цветы, о том, что мне нужно постирать джинсы, потому что они уже пахнут камнем и магией.

— У тебя есть ванна? — спросила я.

— Ванна?

— Место, где можно мыться. С горячей водой. И мылом.

Он задумался.

— Тот бассейн, где ты умывалась… он большой. Можно мыться там.

— Бассейн с живой водой, которая шепчет? — уточнила я. — Нет, спасибо. Я не хочу, чтобы вода комментировала, как я мою ноги.

Азраил рассмеялся — тем самым раскатистым смехом, от которого дрожали стены.

— Я сделаю тебе ванну, — пообещал он. — Сегодня.

— И унитаз, — добавила я. — С нормальным сливом. А не какую-нибудь дыру в полу.

— Ты требовательная, — заметил он.

— Ты бог, — парировала я. — Сделай чудо.

Он щёлкнул пальцами. В углу комнаты возникла дверь, которой раньше не было.

— За ней — ванная, — сказал он. — Вода горячая. Мыло — из цветов бездны. Полотенца — из облаков, которые я поймал на переломе светового цикла.

Я прищурилась.

— Из облаков?

— Образно, — усмехнулся он.

Я встала с кровати, закуталась в простыню и пошла к двери. На пороге обернулась.

— А завтрак будет?

— Когда выйдешь.

— Хорошо. И не подглядывай.

Он сделал вид, что обиделся, но я заметила, как дёрнулся уголок его губ.

Ванная оказалась маленькой, но уютной. Вместо кафеля — гладкий чёрный камень, на стенах — светильники в виде цветов, а в центре — купель, выложенная серебряной мозаикой. Вода в ней была горячей и пахла травами — теми самыми, что росли в бездне, но без их печали.

Я сняла простыню и погрузилась в воду. Тепло разлилось по телу, расслабляя мышцы, которые болели после вчерашней ночи — не только от работы в храме, но и от переизбытка чувств. Я прикрыла глаза и позволила себе думать.

О нём. О том, как он смотрел на меня, когда мы были рядом. Как его пальцы дрожали — у бога хаоса дрожали пальцы! — когда он касался меня. Как он шептал моё имя, будто это было заклинание.

— Полина, — вдруг раздался его голос. Не в голове — за дверью.

— Что?

— Ты долго. Я волнуюсь.

— Я моюсь, — крикнула я. — Это процесс. Не мешай.

— А если ты утонешь?

— В ванне? Серьёзно?

— Вода живая, — напомнил он. — Она может увлечь.

Я вздохнула, вылезла из купели, вытерлась пушистым полотенцем (которое действительно пахло облаками — свежестью и лёгкостью), и надела то, что оставил для меня Азраил на каменной скамье. Длинная туника из мягкой ткани, цветом под мой пепельно-русый хвост. И сандалии на плоской подошве.

Я вышла.

Он стоял у двери, скрестив руки на груди. Увидел меня, и его лицо смягчилось.

— Тебе идёт, — сказал он.

— Что идёт? Туника?

— Всё. Ты. Идёт быть здесь.

Я не нашлась, что ответить. Просто взяла его за руку и повела в столовую.

Завтрак был готов. На столе — те же сиреневые овощи, мясо птицы из бездны, и свежий хлеб, которого я раньше не видела. Он был тёплым, с хрустящей корочкой, и пах так, что у меня потекли слюни.

— Ты испёк хлеб? — спросила я, отламывая кусок.

— Хаос испёк, — ответил он. — Я только приказал.

Мы ели молча. Кот терся о мои ноги, и я кидала ему кусочки мяса. Азраил смотрел на кота с тем же недоумением, что и в первый раз, но уже без враждебности.

— Он будет жить с нами? — спросил он.

— Он уже живёт, — ответила я. — И ты не против.

— Я не против, — сказал он. — Но если он начнёт царапать мои крылья, я отправлю его в бездну.

— Не отправишь, — уверенно сказала я.

— Почему?

— Потому что ты боится моих требований. А я потребую вернуть кота.

Он покачал головой, но улыбнулся.

После завтрака мы пошли в четвёртый храм — самый маленький и самый разрушенный. Азраил сказал, что с него нужно начать, потому что он проще. Я стояла посреди руин, сжимая в руке каменную монету — свой первый артефакт, — и пыталась почувствовать камни.

— Не торопись, — сказал он, стоя за моей спиной. — Хаос не любит спешки. Он любит, когда его чувствуют.

Я закрыла глаза. Дышала. Слушала. Камни молчали. Не так, как в прошлый раз — не жаловались и не хотели вернуться на места. Они просто лежали, усталые, равнодушные.

— Они не хотят, — сказала я.

— Потому что они не знают, что ты можешь, — ответил Азраил. — Докажи.

Я открыла глаза, подошла к самому большому обломку и положила на него руку.

— Ты был частью стены, — сказала я тихо. — Ты помнишь? Ты держал свод. Ты был сильным. Вернись.

Ничего.

— Вернись! — крикнула я.

Камень дрогнул. Приподнялся. И медленно, как старик, поплыл к своему месту.

Я выдохнула. Один есть.

Остальные пошли быстрее. Я приказывала, они слушались. Иногда — с неохотой, иногда — с радостью. К концу дня четвёртый храм стоял, целый и почти невредимый. Не хватало только крыши, но Азраил сказал, что крышу он сделает сам — это слишком сложно для моего уровня.

Я села на ступени алтаря, вымотанная, но довольная. Кот пришёл неизвестно откуда и прыгнул мне на колени.

— Ты сегодня хорошо работала, — сказал Азраил, садясь рядом.

— Я устала, — призналась я.

— Отдыхай. Завтра выходной.

— У богов есть выходные?

— У нас теперь есть, — сказал он. — Потому что ты принесла в мою жизнь концепцию выходных. И я решил, что это разумно.

Я улыбнулась. Прислонилась головой к его плечу. Кот мурлыкал. Фиолетовое небо темнело, наступала ночь.

— Азраил?

— Да?

— А что мы будем делать в выходной?

— Не знаю, — сказал он. — Что ты хочешь?

— Хочу лежать, — сказала я. — Есть персики. И чтобы ты рассказывал мне о мире. О звёздах, которых здесь нет. О том, как ты создавал бездну.

— Это долгая история, — предупредил он.

— У нас есть время, — ответила я. — У нас есть вечность.

Он поцеловал меня в макушку. И мы пошли домой — в пантеон, в нашу комнату, где нас ждала кровать и покой.

Глава 9. Выходной у края неба

Я проснулась от того, что кто-то щекотал мне нос. Открыла глаза — Азраил сидел на кровати и держал в руке перо. Не обычное, а светящееся, переливающееся всеми цветами, которых нет в природе.

— Что это? — спросила я сонно.

— Перо птицы Феникс, — сказал он. — Оно щекочет. Я хотел разбудить тебя нежно.

— Ты мог просто поцеловать, — буркнула я, забирая у него перо.

— А если бы я поцеловал, ты бы не проснулась, — возразил он. — Ты спишь как убитая.

— Это потому, что я работаю как проклятая, — сказала я, садясь. — Ты обещал выходной.

— Он наступил, — кивнул Азраил. — Сегодня мы ничего не делаем. Только то, что ты хочешь.

Я потянулась, хрустнула шеей и посмотрела на него. Он был одет — в чёрные штаны и свободную рубашку, распахнутую на груди. Волосы зачёсаны назад, и от этого его лицо казалось ещё более резким, почти хищным.

— Первое, — сказала я. — Я хочу кофе.

— Кофе? — переспросил он. — Это тот горький напиток из твоего мира?

— Да. Чёрный, сладкий, с пенкой. Можешь сделать?

Он щёлкнул пальцами. В воздухе появилась кружка — глиняная, но с ручкой, как я любила. Пар поднимался над ней, и пахло кофе — настоящим, земным, родным.

Я сделала глоток. Глаза защипало от счастья.

— Как ты это сделал?

— Я заглянул в твою память, — сказал он. — Увидел, как ты пьёшь кофе в той маленькой кофейне. И повторил вкус.

— Ты лазил в моей голове?

— Только чуть-чуть, — сказал он, и в его голосе послышалась вина. — Извини. Я не должен был без спроса.

Я вздохнула. Сделала ещё глоток.

— Ладно. Но в следующий раз — спрашивай.

— Договорились.

Вторым пунктом в моём списке желаний был завтрак. Азраил сотворил его мгновенно — яблочные оладьи, мёд, масло. Мы ели в постели, кроша на простыни, и я чувствовала себя преступницей, потому что в моём мире есть еду в кровати считалось моветоном. Но здесь не было моветона. Здесь был только хаос. И мы.

— Что ты хочешь делать сегодня? — спросил он, когда мы закончили.

— Я хочу узнать тебя, — сказала я. — Не бога хаоса. А тебя. Азраила. Кто ты? Откуда? Как ты стал богом?

Он помолчал. Встал, подошёл к окну (здесь, в спальне, окно выходило не на руины, а на бескрайнее поле, поросшее серебряной травой). Я подошла следом.

— Я не становился богом, — сказал он. — Я родился им. Хаос — это не титул. Это сущность. Я существовал до того, как появилось время. До того, как появились миры. Я был первым.

— И ты всегда был один?

— Да, — сказал он. — Боги не создают семьи. Они создают миры. Или разрушают их. Но они не… не любят. Не так, как люди.

— А сейчас? — спросила я, касаясь его руки.

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне захотелось обнять его и не отпускать.

— Сейчас я не знаю, кто я, — сказал он. — Потому что ты изменила меня. Ты требуешь пелёнки, декрет, кофе. Ты спишь на моей кровати и гладишь кота. Ты делаешь меня… человеком.

— Это плохо?

— Не знаю, — сказал он. — Но это страшно.

Мы стояли у окна, глядя на серебряное поле. Ветер колыхал траву, и она звенела, как тысячи колокольчиков.

— Расскажи мне о своих родителях, — попросил он. — О тех, кто сделал тебя человеком.

Я вздохнула. Это было больно — говорить о маме, о папе, об отчиме. Но он открылся мне, и я должна была открыться ему.

— Мой папа был лётчиком, — начала я. — Он погиб, когда мне было двенадцать. Самолёт упал. Мама долго горевала, а потом вышла замуж за другого. Он не плохой, но чужой. Я никогда не была ему нужна.